Клад монахов. Книга 2. Хозяин Верхотурья

– Да были… Были тута белыя! – чуть ли не плача от обиды, произнес комиссар отряда, вставая с пола. Боль в сердце уже прошла, но вместо нее поселилась черная обида. – Были! Вот тока куды делися – не знаю, ну хоть убей!

На лице Чистюли появилась довольная улыбка. – Ну, чо, рыжий черт, пролетел? Так тобе и надоть! А то – Чистюля… Чистюля!

И уже с превосходством заявил. – Ну, вот чо… Я, как адъютант командарма Мостовохо, передаю яхо приказ: завтре утром следовать за мной в Екатеринбурх! Прямехонько к командарму на доклад…

Чистюля, видя обескураженное лицо Сысоя, смягчился. – Ну, чево выступать? Итак, завтре зарвавшийся комиссар, он же командир Красной Гвардии будет наказан. А потому, смягчившись, проникновенно добавил. – Передавай отряд кому-нидь из своих и айда у командарму…

Сысой, от того, что какой-то сморчок – Чистюля, его, красного революционного комиссара, пожалел, заскрипел зубами так, что все его бойцы, знавшие крутой нрав его, расступились и отошли на безопасное расстояние. И не напрасно: вскочив с дикими глазами и сжимая рукой плеть, рыжий упрямец зарычал как дикий зверь и почти с разбегу запрыгнул в седло всего коня, оказавшегося неподалеку.

– До завтрева у меня ишшо времечко есть! Я сам во всем разберуся… – крикнул он им и пустил коня в галоп.

Сысой был смят, уничтожен, переполнен обидой выше краев. – А все кто? Какой-то царский прихлебатель… Служака чертов! Ох, жаль с им не пошшиталси ишшо тоды… Много лет назад!

И, не видя ничего впереди себя, помчался, куда глаза глядят. Даже и не заметил, как спустился к реке и погнал коня через реку вплавь. Прохладная вода постепенно начала приводить разгоряченного Сысоя в обычное состояние…

От взрыва Терентий вздрогнул и проснулся: холод уже охватил его руки и ноги, начало трясти. Быстро соображая, каким образом он здесь очутился, вспомнил все, что произошло, и разом облился холодным потом. Осторожно выглянув из своего убежища, удивленно увидел, как вылетела из выхода монашка и упала на землю.

– Монашка? Она-то чо здеся делат? А кто ж тоды тама? – вопросы, один за другим возникали у него в голове, не находя ответа. Терентий, замерев, спокойно наблюдал за тем, как монашка, в отчаянии покатавшись по земле, встала, взяла факел и снова устремилась в подземный ход.

– Тихо! – приказал себе наблюдатель, чувствуя, что готов сорваться с места и направиться к своему тайнику, но природная осторожность и на этот раз победила. – Никто не знат… Ну и пущай не знают… А я ишшо подожду: мало ли…

И дождался ее выхода. Но ничто не тронуло его души, хотя и видел как вышла полусумасшедшая, мокрая и грязная женщина со слезами на глазах. Безучастно огляделась вокруг и, поникнув, побрела куда-то к реке.

Меж тем Терентия мучало любопытство. – Чо ж тако тама? Почему монашка вышла така?

Не в состоянии совладать с ним, начал искать факел, который оставила чумная монашка, и только нашел его, как услышал некие посторонние шумы. Природная осторожность и возникший страх заставил его бросить факел в кусты и юркнуть в свое убежище.

Убедившись, что ему больше ничто не угрожает, дрожащими руками он начал расшатывать камень, закрывающий его тайник.

– Тута ты у мене буш в безопасности… – любовно погладив крест-ключ, обладатель тайны клада монахов положил его в тайник и поставил на место камень. – И никто окромя меня не знат про тебя!

Теперь можно было и расслабиться.

Сколько времени еще выжидал подходящего случая, Терентий не знал, но только покинул свое убежище только тогда, когда, оказавшись у реки, услышал выстрел пушки по монастырю.

Река, ровной полосой преградившая путь Сысою и отрезвившая его, неожиданно навела на совершенно безумную мысль. – А чо, ежели оне убехли через реку? Перелезли через забор и потихоньку перебрались. Тоды далеко не могли уйти с ранеными-то! А чо, время ишшо есть… Авось да и оправдаюсь перед командармом!

И он, вернувшись в отряд, взял с собой нескольких конников, с которыми и поскакал к броду. И первое, что увидел он, это был грязный монах. – Стой, монах чертов!

Хоть голос и был довольно далеко, но Терентий сразу же догадался, что это относится к нему. Не долго думая, поднял свою рясу и пустился бегом, пригибаясь как можно ниже, в верх от реки. Он то падал, то поднимался и снова бежал, гонимый страхом, особенно после того, как, оглянувшись, заметил двух красногвардейцев и рыжего детину в кожаной тужурке с наганом в руке. Пули, то и дело визжа, отбивали ветки, зарывались в землю, но беглеца не трогали.

– Косподи, помилуй: Ить так и убить мокет! – перекрестился свободной рукой беглец, после того, как пуля отбила ветку прямо у него над головой, внушая безотчетный страх. Терентий упал на землю и пополз как ящерица, стараясь как можно лучше слиться с землей.

Высокий лог, к которому приполз трусишка, обрывом уходил к реке из-за оползня, ежегодно отвоевывающего у земли значительную часть берега вместе с деревьями и их обломками. Но в том месте, куда приполз Терентий, несколько больших елей, сцепившись между собой корнями, никак не хотели уступать реке и ее пособнику. Поэтому, перевившись корнями между собой, из последних сил вцепились ими в оставшуюся землю берега, нависали над обрывом в виде крыши, обреченно смотря, как река Тура из года в год отвоевывала себе их землю.

Шорох листвы под ногами и топот ног красногвардейцев стеганули его по душе сильнее бича: от страха он вскочил и, сделав два больших шага, прыгнул с обрыва…

– Стой, монах чертов! – выстрел красногвардейца слился с криком монаха в момент прыжка. Довольный метким выстрелом, красногвардеец поглядел на напарника и добавил. – Ну, как, раскудрит твою телегу, ловко я его подстрелил? Поду-ка гляну.

– Рюмкин, лихоманка тя забери, ет-то чо ишшо тако? – отвернувший голову в сторону от выстрела Сысой, только сейчас увидел, как бородатый Рюмкин сунул свою голову в кусты, разросшиеся на одной стороне лога. – Ты чо, не собирашси монаха прихлопнуть?

– Ну, да и хрен с ем. Ты, Сысой, лучче сюды глянь! Дыра кака-то. – бородатый красногвардеец вынул свою голову из кустов и поманил комиссара к себе. – Подь сюды! А Семка-то и без мене с ем справитси.

Сысой почесал голову, решая, куда ему податься в первую очередь: пристрелить монаха, а потом искать… И тут до него дошло. – Монах… Дыра… А ежели не дыра, а выход?

И, махнув рукой на монаха, он побежал к Рюмкину.

И действительно, подойдя к кустам и раздвинув их, Сысой увидел то, что искал.

– Вот те на! – ломая кусты, он устремился к выходу из подземного хода, совсем забыв про монаха. Теперь уже четко как капкан заработали его мысли. – Сначала монах, топерича – выход какой-то… Точно, подземный ход! А не связан ли этот ход с монастырем?

– Семен-от, вроде монаха-то подстрелил… – Рюмкин всегда боялся связываться с таким местами, где бывают монахи и черти, объединяя их в одно целое, которое всегда приносит несчастье. Еще особенно свежо было появление его комиссара из храма. Потому и появились потайные мысли. – Пойду-ка я отседа подальше: не иначе тута черти водютси! Я ить не Сысой… Даже близко не чета ентому рыжему черту!

Поэтому, медленно пятясь от обнаруженного им входа, показывал пальцем на второго красногвардейца, который склонился над обрывом. – Могет пойду помогу…

– Я те пойду! – Сысой поднес свой рыжий волосатый кулак к самому носу испугавшегося и растерявшегося Рюмкина. – Ты ж сам сказал: справитси сам, а ты пойдешь со мной!

Рюмкин ошибся: Сысой после храма уже сам боялся лезть один во все такие дыры. Потому и оставил Рюмкина. – Хоть не один… Верно, от Рюмкина толку нету, но не так страшно бут!

Он уже твердо решил, что войдет туда, но после того, как выкурит козью ножку.

– Гришь, монаха подстрелил? – рыжий упрямец загадочно ухмыльнулся, вторя своим мыслям. – А чо, ежели оне из монастыря под землей, ходом? И под рекой?

От такой безрассудной мысли тут же отказался. – Не-ет, такова не мохеть быть!

И сам себе начал противоречить. – А ежели проверить?

От этой мысли даже стало жарко. Бросив недокуренную цигарку на траву, он решительно поднялся.

Рюмкин, еще раз с сожалением оглянувшись на Семку Колобова, который внимательно осматривал каждое дерево на обрыве и сам обрыв, сокрушенно покачал головой и перекрестился, хотя в Бога не верил.

Но тут Сысой увидел свежий отпечаток сапога. Сердце его радостно заколотилось. Молча, указав на отпечаток Рюмкину, довольный почти реализацией его предположения, зажег факел, который валялся неподалеку и вошел в полуоткрытую дверь. – Та-а-ак, отпечатки сапох. Это раз! Подстреляный монах, это два! А енто значить – оне отсель и вышли! Ох, и дурак: как же я сразу-то не понял?

И руки его зачесались от сделанного открытия. От удовольствия он закрыл глаза и шагнул в дверь. Рюмкин, непрестанно крестясь, шел за ним. Меж тем воображение Сысоя рисовало картины, одна другой хлеще. – Вот я перехватываю все белое войско у входа… Ну, чертов Хришин, берехись! Ты ишшо узнашь, кто таков Сысой! А Чистюле тоды рожу намылю: неча брехать «Упустил! Прохлаждалси!»… А командарм орден на хрудь повесит! Не, Хришину сам пулю в лоб вкачу…

Однако, с каждым шагом под ногами почему-то все сильней и сильней чмокала и хлюпала грязь, пока он ясно не почувствовал: идет по воде. Осветив ее получше, тут же заметил характерные отблески от поверхности. Несомненно – это была самая настоящая вода и разлилась она по всему ходу. Увидев, как крестится Рюмкин, Сысой грубо заматерился, показывая подчиненному, что вовсе и не боится идти дальше, а так же по поводу факела, который погас в самый ответственный момент. Пришлось повернуть назад…

Тем временем красногвардеец Семен Колобов, крадучись подходил к обрыву, под которым он надеялся обнаружить раненного монаха. У самого обрыва он вытянул шею и осторожно заглянул вниз.

– Антиресно, ить был жа монах-от! Мне чо, померешшилося? – он протер глаза раз, другой и снова выглянул, на этот раз, вытянувшись над обрывом далеко. – Я ж сам видел, как подстрелил его. Ен жа ишшо свалилси!

Охотничий азарт вдруг овладел им: отложив немного в сторону винтовку, он вытянулся вперед, как только мог, чтобы осмотреть не только то, что было внизу, но и то, что могло оказаться под корнями.

– Да иде ж ен? – неудачно повернувшись, невзначай столкнул винтовку, которая, качнувшись, полетела вниз. Но азарт был сильней всякой осторожности. И не заметил, как начал говорить сам с собой – Тьфу ты, лешак, надо ж так… Не монах, а лешак тута был, не иначе! Как жа топерича быть-то? Чо вот топерича мне товарышш Сысой скажет? Дурак, ты, Семен, скажет! Не моги тобе доверять револьюцьённое оружье! Ой, дурак, ты, Семен! Всё, пропал ты!

– Ду-у-урр-рак, ты, Се – мен… – донеслось тихо откуда-то снизу, с того самого места, куда упала винтовка: от страха у бойца руки затряслись. – Лешак, не иначе!

На всякий случай оглянулся: нет ли этого Лешака поблизости? И вздохнул с облегчением. – Нету…

Но, подумав, что этого мало, решил перекреститься на всякий случай, услышав. – Все-е-ё, пропал ты…

Терентий от страха дрожал всем телом, зуб на зуб не попадал. Мало того, что он каким-то невероятным образом успел ухватиться за корни ели и подняться вверх по сплетениям корней, спрятавшись в них, так теперь приходилось висеть почти в горизонтальном положении. Почти в полузабытьи от страха, увидев свою кровь, и сам толком не понимал, почему повторял последние слова красногвардейца.

Надо ж было так случиться, что красногвардеец, озадаченный наличием Лешака, решил рискнуть и посмотреть вниз, под корни ели. Уж лучше бы он этого не делал!

Как только глаза красногвардейца увидели черное лицо с грязно– глиняной козлиной бородкой и всклокоченные и торчащие в разные стороны от высохшей грязи волосы, грязно – глиняные лохмотья рясы, он вздрогнул и от страза съежился. – Лешак! Точно, Лешак! Господи, спа-а..

Отпустившись одной рукой, чтобы перекреститься, он не удержался и с криком: «А-а-а…» полетел вниз, потому что вторая рука не смогла удержать его…

– У-у-у, лихоманка тя забери! – это вышедший из хода Сысой, услышав крик своего бойца, задрожал всем телом – Ух, и хреновое енто место! Лихое… То монахи, то лешие…

И начал скручивать дрожащими пальцами новую козью ножку из махорки, стараясь хоть как-то унять дрожь. – Слышь, Рюмкин, давай-ка, иди… Чо стоишь? Иди и разберися, чо он там… орёт!

– Ага, как чо – так сразу: Рюмкин иди! Рюмкин бери! Рюмкин стреляй! – заворчал испуганный криком напарник и перекрестился. – Вона как там страшно: Семен ить здря не заорёт!

– Ну. ты ишшо у мене поховорь! – Сысой наконец закурил. Ароматный запах распространился по всему телу, туманя голову и приглушая страх. – Лучче сам иди, а то…

Рюмкин, быстро сообразив, какая смерть раньше наступит, ворча поднялся с травы и, ругаясь себе под нос, пошел в строну обрыва.

Но и в этот раз Сысою не дали все спокойно обдумать: почти прямо за его спиной появилась Дарья и на этот раз почему-то она была совсем не похожа на себя обычную…

Дарья медленно шла лесом из сторожки отца домой, решив сократить путь. Жизнь ее с появлением этого рыжего черта Сысоя так радикально изменилась, что она уже отрешенно и бесцельно жила все последнее время. Думы, одна горше другой, наполняли бедную девичью голову. – Чо сталось со мной? Я ли енто? Иде ж моя девичья гордость и честь?

На эти и некоторые другие вопросы она никак не могла найти ответа, после того, как Сысой изнасиловал ее и сломал всякую волю к сопротивлению. Пожалуй, сейчас она больше всего была похожа на айсберг: верхняя часть, которая была над водой, еще как-то жила и сопротивлялась, а нижняя часть, бывшая под водой, была заморожена и как бы мертва. По сути дела, ей было уже все едино, что с нею будет, что с ее телом сделает этот проклятый Сысой, что скажут о ней ее знакомые… Это состояние почти полного безразличия, охватившее все ее подводную часть, все больше и больше распространялось и на надводную…

А сегодня она обнаружила, что не наступили месячные, которые должны были наступить еще неделю назад. К тому же ее начало рвать, да потянуло на солененькое… Что это значило, Дарья не хуже всех женщин знала. Вот и потянуло к отцу, да на свежий воздух. А когда не нашла его в сторожке и пошла домой, издали увидела небольшую группу вооруженных людей, среди которых был и виновник ее теперешнего состояния.

Злость на него накатила сама собой, ища выход. – Ежели не женитси, убью его или себя!

Именно поэтому и появилась Дарья за спиной у Сысоя, но оказавшись рядом, решительность ее куда-то улетучилась.

– Сысой… Ты меня слышишь? – Дарья, увидев отрешенно-злое лицо Сысоя, пришла в полное смятение, но все же решила и дальше попытать счастья. – Слышь, Сысой, чо я тобе скажу…

Сысой оглянулся, посмотрел на Дарью как на пустое место, и снова отвернулся.

– А, это ты, кукизка… Чо тута? – казалось, неудачи последнего дня сломали несокрушимого Сысоя, но это было вовсе не так. Вдруг откуда-то нахлынула злость на все: на монахов и полковника, на своих бойцов, на Дарью с ее отцом, которая к тому же сбила его с какой-то важной мысли. – Ты ишшо долго буш бехать за мной? Тобе чо, мало прошлова раза, курва ненасытная? Ну, дак я энто тобе устрою: весь отряд через тобе пропушшу! Ты ентова хошь? Чо прилипла как банный лист? Пошла домой! Все дефьки как дефьки – по домам прячутси, одна ты, курва ненасытная, за мужиками моташша, да ложисся под кажнова!

Дарья вспыхнула как огонь в костре, когда его разворошишь.

– И енто ты, рыжий черт, мене енто говоришь? – неожиданно для ее самой, последние слова растопили обледеневшую подводную часть Дарьи. Она вцепилась своими крепкими руками в его рыжие волосы и начала с силой мотать непокорную голову из стороны в сторону, приговаривая. – Паразит, вонючо рыло, морда рыжая, сволочь проклятая! Да штоб ты сдох под забором, курошшуп хренов!

Сысой взвыл, схватился за голову, потом за руки, изловчился и вырвался из ее рук. Гнев на то, что какая-то баба может себе позволить делать больно ему, Сысою, яркой вспышкой затмил разум. Ударив ее по лицу, он отшвырнул Дарью на пригорок.

Но и Дарью охватил гнев на человека, виновного во всех ее бедах, да еще оскорбившего ее. Вскочив на ноги, она бросилась на обидчика, не чувствуя боли. Однако Сысой уже был готов к нападению и ловко перехватил ее руки.

– На тобе, рыжий мерин! – и Дарья неожиданно для себя самой плюнула прямо в лицо Сысою. Лишь на минуту он отпустил ее правую руку. Но и этого было достаточно, чтобы та залепила ему звонкую пощечину. – Будь ты проклят! Я-то, дура, хотела тобе сказать чо-то очень важное… А топерича не скажу!

Сысой был ошарашен праведным гневом и взрывом темперамента покорной служанки и приятно обрадован: он снова узнал в ней ту самую Дарью – неистовую, сумасшедшую, готовую к безрассудному риску. Такую, которая нравилась ему больше всех баб. Что-то даже дернулось в нем… Но, вспомнив про досадное поражение, показал ей кулак и грозно двинулся ей навстречу.

Дарья и сама не поняла, почему все это так получилось, но была рада произошедшему. Рада, что всё, наконец, выяснилось. А самое главное, стало понятно одно: на Сысоя она может больше не рассчитывать! И на душе её возникло полное безразличие ко всему. Возможно, именно поэтому, видя, как Сысой с явной угрозой приближается к ней, она, запрокинув голову, громко рассмеялась, показывая ему, что совсем не боится его, лихо повернулась и завихляла бедрами на виду у Сысоя.

– От, дура! – крикнул ей Сысой, для большей убедительности повертев у виска пальцем. – У – у, дуришша чертова!

Дарья ответила ему непристойной частушкой.

Сысой плюнул со злостью на землю, чувствуя, как каждая новая Дарьина частушка бьет его по лицу все снова и снова.

Дарья пела злые частушки одну за другой, притопывая и вихляя бедрами, и чувствовала, как нахлынувший гнев уступает место чему-то новому, ей доселе неизвестному. К тому же она видела, что ее такое поведение даже внушает уважение Сысоя.

– Ну, чо тобе, ишшо? – победно крикнула она Сысою.

От какого-то непонятного хрипа красный комиссар оглянулся и увидел белого, как мел Рюмкина, который с раскрытым ртом тыкал пальцем в обрывистый берег.

– Да ховорь ты, лихоманка тя забери! – не на шутку встревоженный Сысой на минуту забыл о Дарье, чувствуя, что опять нарвался на неприятность.

– Он… Он… Тама! – только и произнес Рюмкин, с раскрытыми от ужаса глазами, продолжая показывать на обрыв, где прятался Терентий. – Готов…

– От дал нечистый мне помощничков! – возмутился Сысой, думая о Рюмкине и поворачиваясь к тому месту, на которое показывал боец. – А ну, ховорь толком! Хто хотов?

– Семен… Готов! – сказав самое главное и перевалив ответственность с себя, Рюмкин начал потихоньку наблюдать за Сысоем и Дарьей, чтобы правильней определить, чью занять сторону в ссоре мужчины и женщины. – А монах-то убег!

Сысоя словно подкинуло чем-то: бросив Дарью и Рюмкина. Он побежал к обрыву. То, что увидел, вызвало легкий приступ рвоты: в луже крови, напоровшись на острый обломок березы, торчавший из его груди, лежал под обрывам Семен Колобов. Плюнув с досады и махнув рукой на бойца, не оправдавшего надежд, Сысой повернулся и пошел назад. – Хрен с ём.. А монах? Да пущщай бехить! Как – нидь найду и ево… Щаз бы факел найтить…

Но тут на глаза опять ему попалась Дарья, с издевательской улыбкой глядящая на него.

– Ишшо раз ко мне подойдешь – башку сверну, поняла? – твердо произнес он. – Я чо тобе сказывал? Всё, ты свободна! Выходь замуж за ково хошь, поняла? Я тобе не любил и не люблю, поняла?

– Сволочь, ты, Сысойка, последня! Ли-кось, чо покажу! – и тут Дарья повернулась к нему задом, подняла высоко свой сарафан, нагнулась и показала голую задницу, крича. – На тобе, курошшул хренов! Штоб ты сдох, рыжий мерин!

Ее дикий хохот на мгновение ошеломил Сысоя. Однако он, подавив прилив стыда и сжав кулаки, броситься на нее не посмел. Да и было уже поздно: распевая похабные частушки про Сысоя, Дарья шла к воде…

– Ох, ну и баба! – восхищенно пробормотал Рюмкин, провожая ее взглядом и хихикая. – Ишь чо выдумала: комиссару… да задницу!

– Ты чо ржешь как конь, лихоманка тя забери! – Сысой, подкравшись к хихикающему Рюмкину, изо всех сил дал ему пинка под зад. – Хоть Дашке не смок, дак пушшай почитателю ее достенетца!

А вслух добавил. – Иди, ты у мене щаз нахохочесси!

Увидев злые глаза Сысоя, Рюмкин проглотил свой смех и, задрожав как осиновый лист на ветру, повернулся и побежал туда, куда указывал палец Сысоя, ворча. – Штоб ты сдох, рыжий мешок с дерьмом! Штоб к тобе твоя лихоманка и прицепилася! Штоб ты…

В подземном ходе они так и шли: впереди Рюмкин с факелом, за ним – Сысой с наганом. Между тем с каждым шагом уровень воды повышался, а свод понижался. Когда же вода стала им по пояс и факел высветил вокруг воду, подходящую к своду, Сысой остановился.

– Чо делать-то бум? – Рюмкин повернулся к комиссару.

– Чо… Чо… Нырять буш, понял? – в руках у Сысоя наган повернулся дулом к бедному Рюмкину, совсем растерявшемуся от приказа комиссара. Хоть времени прошло достаточно много с момента, когда Сысой испытал жгучий стыд от последнего поступка Дарьи, но злость на нее не ушла. К тому же добавилось полное поражение на поле боя – От сволочь, ентот Хришин! Ить надо ж такое изладить – затопил ход! Ну, как топерича мне попасть в монастырь? Эх, усе летить к чертям собачьим! А ишшо ентот издеватьси: вишь ли яму мою бабу стало жалко… Ну, погоди у меня!

И, толкнув в плечо Рюмкина, добавил. – Иди, паскуда, ныряй! Ишши ход…

– Побойся Бога, Сысоюшка… Я ить и в правду плавать-то не умею! Ну, как я тоды нырять-то смогу? Ить утопну! – в глазах Рюмкина застыл ужас: мало того, что идти пришлось по воде, так теперь и нырять придется в черную грязную воду.

– Ну, чо, как баба испужалси? Ишшо раз задержисси – пальну в тобе! – Сысой был неумолим: выстрелив из нагана в свод хода, он заставил сильно поколебаться пламя факела: ужасные чудовища в виде теней поползли по стенкам хода. Рюмкин сжался и оцепенел от ужаса. Глаза его закрылись, зажав нос рукой, он, как был, плюхнулся в воду.

Через несколько секунд он вынырнул, с жадностью глотнул воздух, моргая открытыми от ужаса глазами.

– Чо хошь делай со мной, но боле не могу – так шибко боюся! – Рюмкин перекрестился и встал перед Сысоем, смотря прямо ему в глаза. – Уж лучче застрели!

Комиссар ядовито рассмеялся. – Ну чо, бабский прихвостень? Топерича знашь, чо такое настояшший страх?!

Сейчас Сысой был доволен собой. А чтобы показать, что он ничего не боится, разделся, передав все Рюмкину, и нырнул в черную воду.

Прошло немного времени, пока Сысой был под водой. Когда же он вынырнул, Рюмкин от страха даже присел, думая, что сам черт к нему пожаловал и перекрестился.

– Усе, пошли отседа… Весь ход завален! – от усталости, холода и злости Сысой не мог даже заматериться по-человечески, а когда вышел из хода, сил не осталось совсем. Упав на траву, Сысой смотрел на кучевые облака, до которых раньше ему совершенно не было никакого дела. Нащупав в кармане неполную бутылку кумышки, он вылил ее прямо в раскрытую глотку…

Дарья медленно шла у самой кромки воды. Рядом мирно текла река Тура, грустно наблюдая за сломанной жизнью очередного человека, который касался ее вод. Весело поблескивая своими перекатывающимися волнами, она как бы говорила. – Послушай, девушка! Все проходит – пройдет и это… Время как вода: перетерпел – и снова наступает что-то новое… Смотри на меня и делай так же! На пути моем много преград, но я их обхожу, ласково обтекаю и дальше иду – таково мое назначение! А ты свое знаешь?

И на сердце у Дарьи наступало прояснение среди плотных грозовых туч, но ненадолго.

– Эх, Сысой, Сысой… – Дарья остановилась у воды как раз в том самом месте, откуда прыгал Терентий и упал красногвардеец. Стояла тишина. Сысой с Рюмкиным давно ускакали в город, а Дарья все бродила и разговаривала с рекой как с подружкой, которой могла поведать все самые сокровенные мысли и страхи. – Сволочь ты поганая! Я ить и сказать-то тобе хотела: ить робятко жду! Твой… А ты? «Свободна!» Да кто ж мене топерича с дитём – то возьмет? Подумал ба своей башкой… Вот и получатси: одна топерича дорога – в воду! И давно ба кинулася, да отца жалко: один -одинешенек остенетси…

Река ласково коснулась пальцев на ногах и снова отошла, коснулась и снова отошла, как когда-то гладил ее отец, когда маленькой Дашке было больно. И она успокаивалась. И боль уходила. Вот и сейчас, река не соглашалась с ее грешными мыслями. Удивительно, но Дарья это вдруг это поняла, и непрошеная слеза прокатилась по щеке. – Отец, где же ты? Почему не здесь? Мне так плохо, плохо… А тебя, как назло, нет рядом!

И глаза ее начали осматривать берег с надеждой увидеть отца. Так она и шагнула вверх, прямо под обрыв.

– А-а-а! – вскрикнула она, лишь только взгляд ее упал на красногвардейца. Страх стрелой пронзил сердце и, сама не зная почему, Дарья схватилась за живот, невольно защищая его и ребенка от этого страшного зрелища. Отшатнувшись, она схватилась за ветки ели и неожиданно поняла: страшная минута слабости прошла, уступив место новому. Пришло время бороться, не за свою жизнь, а того, кто находился внутри.