Усердие князя Владимира

– Говори, коли пришел, – развернулся Владимир к Добрыне, ожидая от него вестей.

– Сон мне был, вещий сон, – издалека начал Добрыня, рассчитывая заинтересовать князя, и не ошибся: Владимир слегка нахмурился, изготовившись внимательно слушать.

За годы, проведенные вместе, он четко знал одно: Добрыня ему по пустякам сны рассказывать не будет, как и беседовать без важной на то причины.

– Видел я девицу во сне, темную девицу, следующую из страны заморской да в наши края. Шла-ехала, плыла на струге снизу-вверх по Славуте, к Киеву добираясь. Много было с ней провожатых, много было поволок и шелков, богатства разного у нее и сопровождающих, но, – Добрыня сделал паузу, слегка, но жестко, усмехнулся, – парил в небе над ней черный коршун, закрывая собой небо. Тучи стелились по небосводу, когда девица вверх по Славуте на струге поднималась. И не простые то были тучи, а темные. Даже солнце от них в небе подальше быть хотело. Тьма тогда подступала.

– Тебе бы сказителем-гусляром быть, чтобы сказы сказывать, а ты моим опекуном все никак не перестанешь быть. Может, пришло время сменить деятельность? – слегка насмешливо, глядя на Добрыню, озвучил пришедшие ему на ум мысли Владимир.

– То, что было до похода – это одна история, один сказ, а то, что будет после, – Добрыня сделал длительную паузу, о чем-то размышляя, после чего изрек: – Всем нам, особенно тебе, может не понравиться.

– Угрожаешь мне? – слегка нахмурился князь, начав покусывать нижнюю губу.

– Предупреждаю и тебя, и себя. Сон ведь не тебе, а мне приснился. Коршун-то крылья свои над княжной заморской простирал, ее поддерживая…

– И что ты хочешь мне сказать? – слегка насмешливо молвил Владимир. – Что? Не женись на девице румяной и пригожей? Так поздно уже. Я решений не меняю. Я хочу быть таким, как василевс. Чем он лучше меня? От меня Василий зависит. Я ему воев дал, которые самозванца потеснят. Я…

– Что ты мне и себе хочешь сказать? – оборвал, как в юности, Владимира Рабий. – Что доказать пытаешься? Свою силу и власть? Так она и без того значима, хотя, – опекун княжеский слегка прищурился, как будто что-то взвешивая, – у тебя новая жизнь начнется после похода. И жизнь эта будет во многом отличной от прежней жизни. Иным тебе стать придется. Не знаю, отдаешь ли ты себе в этом отчет или нет.

– Я князь. Как скажу, так и будет. Что скажу, то и сделают.

– Запел соловьем. И ты думаешь, что тебе кто-то разрешит жить так, как ты того хочешь? Ты настолько наивен, что так считаешь?

– Полагаешь, что мне придется стать примером?

– Или хотя бы изобразить его, сделать так, чтобы о тебе добрые слова говорили. А для этого что? Сказители и нужны…

– А я-то думал, что мой верный и давнишний друг уже начал в детство впадать. Былину мне тут рассказывает о красной девице.

– Я дело говорю. Сказителей надо к себе привлечь и сделать так, чтобы они то, что надо говорили, быль и сказ рекли, какие нам нужны. Или ты со мной не согласен?

– Согласен, и поручаю это дело тебе. Средства для этого у друзей-ростовщиков возьмешь. Они не откажут.

– Да, – согласился Добрыня, – отказа не будет, но взамен что?

– А что хотят?

– А ты не знаешь? Хазарский закон на Руси, но с некоторыми отступлениями.

– Плата несоизмерима с услугой. Торгуйся. Все хотят дать поменьше, а выторговать себе как можно больше.

– А что ты хотел? Честности?

На лице Добрыни появилась насмешливая и одновременно хищная улыбка, которая, впрочем, недолго была хозяйкой на его губах. Внезапно выражение глаз Добрыни стало жестким, не предвещающим ничего доброго для лиц, которых он видел врагами. Вздохнув, Добрыня заметил:

– С пернами пора рассчитаться. Самое время, пока тебя в граде не будет, свести счеты с Киженем. Нам распря нужна между пернами.

– Я Руфию это дело получил, Руфию и Фабию.

– Фабий с тобой в гости к ромеям отправится. Руфию нужна будет помощь.

Усмешка промелькнула на лице князя, после чего он спросил:

– Ты, раз об этом заговорил, кого-то на примете имеешь?

– Вешту и Ермия. Мужи статны, своего не упустят и верны князю будут.

– И откуда ты их взял? Наши, киевские, или залетные?

– И не киевские мужи, и не залетные, но дело свое сделают, Киженя подвинут.

– Ты понимаешь, что дело надо так обставить, чтобы на нас, а еще больше на меня, даже и тени не упало? Перны, хоть и ослаблены, все еще сила. В Древии, насколько я знаю, их пока еще чтут.

– Не только в Древии, но и в других землях. Нам нужно, чтобы все увидели их нищету и звериный лик.

– Не переусердствуйте только. Что ты, что Руфий дело быстро хотите сделать.

– Время пришло, княже. Или ты так не считаешь?

– Я давно его жду. От меня что тебе нужно?

– Ты черные рясы с собой привезешь. Без них лучше, но Николай (Константинопольский Патриарх) своего не упустит. От него посланники прибудут, чтобы крестить, как положено, киевлян. Нам Византия на холмах не нужна. Мы и без нее значимы.

– Смотри, как запел. Что хочешь?

– Жадных до чужого добра мнихов, особенно посланцев Николая, спровадить не удастся. Я так мыслю, что лучше нам принять крест от болгар. Не так они заелись.

– Гнуться под Царьград не хочешь?

– И ты тоже, а также Фабий, Инуфим и многие из тех, кого ты знаешь.

– Точно ты с Фабием договорился.

– Пришлые ромеи сразу десятину запросят. Ты уверен, что родичи, которые ее никогда и никому не платили, даже пернам, вот так спокойно свои кровные отдадут? Это же десятая часть, а не мелочь. Ты, к тому же, дань поднял. Берешь с родичей по-новому. Война уже идет. Ее не избежать. И ты прекрасно знаешь, что одними мечами нам победы не добыть.

– Что предлагаешь? – слегка прикусил губу Владимир, размышляя.

– Поначалу брать даже не вдвое, а втрое меньше. Да, и еще киевлян пока не трогать вместе с окрестными жителями. Ты же войну в вотчине не хочешь?

– Фабий, Навратим, Ирадий, тот же Вулисар говорят, что дело свое сделают. Древия и Черниговская земля примут то, что им вменят.

– Смотря как проводить то, что мы хотим. Дело, как я вижу, растянется на три, а то и на четыре года. Перны – только начало.

– По поводу Анны, ты мне зачем наплел?

– Она с тобой венчаться будет законным браком.

– Если я того захочу, – самонадеянно заявил Владимир.

Ответ Рабия был резок:

– Княже, ты прекрасно понимаешь, что настоят. И мимо ты не пройдешь. Придется. Ты кто для Анны? Варвар, не больше.

– Я князь.

– Ты – лицо второго сорта для заморской княжны. И с этим ты проживешь всю жизнь, если каким-то образом не убедишь ромейскую княжну в обратном. И не свирепей. Лучше это я тебе скажу, чем другие. Ты хочешь быть равным василевсу, но не можешь быть им в силу происхождения.

Рука Владимира легка на рукоять меча. Князь уже хотел резко ответить, но опекун прекрасно знал Владимира, чтобы позволить ему выступление.

– Рогнедины слова помнишь? А почему считаешь, что особа королевской крови тебя не уязвит? Да, Василий приперт к стене. Без наших воев ему не видать победы. Однако ты хочешь того, что Анна тебе не сможет дать. И не ярись. Кто-то это тебе должен сказать.

– Почему? Причем здесь происхождение? Важна власть и то, что ты можешь.

– Ты хочешь перевоспитать заморскую княжну? Это тебе не Рогнеда.

Владимир только лишь глубоко вздохнул и заметил:

– Не слишком ли рано ты о сестре василевса речь завел? События могут развернуться совсем по-другому.

– Как раз вовремя. Я не хочу, чтобы ты потом разочаровался или был обескуражен. Этот брак, мы это знаем, нужен для признания, не больше. А ты понимаешь, что Анна поставит условие: ты должен будешь своих наложниц распустить, по крайней мере, на первый случай и показательно.

– Я князь.

– Василий или кто-то из его окружения выставят такие условия и будут на них настаивать. Анна больше всех в этом заинтересована. Готовься, княже, к новым правилам жизни.

– Ты считаешь, что я сделал неверный выбор?

– Я такого не говорил. В моих мыслях такого нет. Ты хочешь основать династию. Предпосылки для этого созрели. Ты реализуешь то, что следует, но есть обратная сторона, к которой ты должен быть готов.

– Строгость твоя неуместна. Давно мне не опекун.

– Я делаю наше общее дело. Ты можешь говорить все, что захочешь.

– И что ты выигрываешь?

– Ты забыл, кто я? Я твой помощник, но от хазар, учитывая то, кто мой отец. Я отошел от ростовщичества, но у меня есть свой интерес и долг, который я, как сын, обязан оплатить.

– Что хочешь?

– Хазарский закон на Руси, но в новом виде. Ты его учредишь. Ты сделаешь так, что Правь уйдет. Для этого понадобятся столетия, но основные шаги ты сделаешь в ближайшие годы.

– Ты мне вменяешь в обязанность что-то сделать для тебя?

– Не для меня, для всех нас. Твоя кровь – на половину кровь Малуши, а она – хазарка, хотя ее мать – древлянка. Ты хочешь пойти против себя? К тому же тебе отказа от ростовщиков не было. Или я неправду реку?

– Ты унижаешь меня.

– Я всего лишь говорю, кем ты есть, подчеркивая происхождение, не больше. От себя ты не уйдешь.

Владимир, слегка покусывая губу, молчал, а Добрыня, пользуясь возможностью, заметил:

– Ты пока что слегка одержим желанием породниться с василевсом. Ты не видишь обратной стороны. Это лишь говорит о том, что против тебя действуют лица, заинтересованные в этом. Ромеи, хочешь ты или нет, хотят как можно больше выторговать, а поменьше отдать. Я не хочу, чтобы ты был у них на крючке. Тебе следует смотреть на вещи просто, без каких-либо иллюзий и обид.

– Ты подставил меня с Рогнедой. Ты сказал ее изнасиловать, – внезапно вспылил князь. – И сейчас ты мне снова лихие слова говоришь.

– Уймись. Да, я говорил, но ты меня послушал. Действовал ты. Мало ли кто и что сгоряча скажет. Не обожгись с Анной. Вот о чем тебе толкую.

– Благодетель. Я тебя от себя отстраню.

– И с кем останешься? – с едва заметной усмешкой спросил Добрыня. – С варягами? Кого ты к себе приблизишь? Может, ромеев или еще кого-то, кто прижился в Киеве? Я при тебе с детства. Я не предал тебя и не сбежал. Я – родной брат твоей матери. И дни мои уже подходят к закату. Ты думаешь, что облегчишь себе жизнь, отправив подальше с глаз долой? А куны, а гривны и дирхамы? Кто будет с ростовщиками договариваться? И ты думаешь, они тебе дадут столько, сколько тебе хочется?

– Они столько никогда не давали.

– Но тебе хватало. Ты получил максимум из возможного.

Владимир снова глубоко вздохнул. Запал, который у него был, угас. Добрыня, что все больше понимал князь, не ошибался. Его куда-то отправлять в сложившихся условиях было глупо и недальновидно.

– Так что твой сон, что за знамение? – уже миролюбивее заметил князь.

– Вещий сон правду стелет, если его разгадать. Надо бы нам княжну ромейскую заполучить, а коршуна, что в небе над ней реет, к себе не допустить. Думать надо. Нет прямого ответа на твой вопрос. Я о сне никому не сказывал. С Фабием или с Руфием, тем паче с Рудольфом, на тему эту не говори. Понял? Тебе доверяю, не им.

– Ромеев, как я вижу, ты не очень любишь. Варягов также не принимаешь. Кого тогда?

– Русичей. Илью или Алешу, к примеру. Коварства в них нет, только лишь простота.

– Так это не простота, а дурость или простофильство.

– Это ты так считаешь. Илья, между прочим, умен, что тебе при встрече и показал.

– И как это его этот волхв, Кудес что ли, самого отпустил. Он же его ведет или нет?

– Кудес на заднем плане. Илью он ни к чему не принуждает и им не помыкает. Вскоре волхв совсем отойдет в сторону.

– Что в отношении него предлагаешь?

– Пока наблюдать, а смерть не дарить. Глупо это и недальновидно. Я не хочу крови на Руси.

– Так и я тоже, особенно в Киеве.

– Руфию тогда укажи мимо проходить и не трогать пока ни Кудеса, ни других волхвов.

– Боишься? Ты и боишься?

– У нас основные враги – пока перны. Их надо красиво отстранить, да так, чтобы они сами себя наказали. Волхвы уже отошли. Кудес – не совсем волхв, как мы это понимаем.

– Почему? Он что, не живет по Прави?

– Он нам пока нужен.

– Скажи зачем. Может, я не знаю?

– Ты Илью врага или друга хочешь?

– Ближе к другу, – осторожно заметил Владимир, искоса поглядывая на Добрыню.

– Тебе мало Варяжко и его друзей?

Владимир насупился, а Добрыня продолжил:

– Эти себя еще покажут. Так вот, княже, тронешь Кудеса и его помощников, Илья на сторону Варяжко перейдёт. Он один десятка варягов стоит. А вместе со своей сотней тысячу варягов переплюнет. Ты себе враг? Я нет.

– Убедительно говоришь. Я бы сейчас многое дал, чтобы Варяжко моим врагом не был.

– Поздно, княже. Надо думать, как больше таких ошибок не допускать.

– Я приказа не дам, но Вулфар, Руфий могут сами разобраться с Ильей и его молодцами.

– Об этом я с Ильей и воями поговорю, – пообещал Добрыня, усмехаясь криво.

– И что ты им скажешь?

– Что каждый сам за себя. Если хотят от князя приятие получить, надобно будет усердие проявить и себя варягам на блюдечке не являть, однако первыми не заедаться.

– Тонко надо сказать, – вздохнув, согласился князь. – Вскоре отбыть придется. Когда прибуду – неясно.

– К зиме явишься. Может, и раньше успеешь обернуться.

– Жарко будет под Корсунью.

Добрыня ничего не ответил. Князь, глядя на него, точно также молчал, слушая себя и окружающее. Вид, открывавшийся с высоты холма, впечатлял своей красотой и раздольем. Отсюда можно было любоваться просторами сколь угодно долго, но ни Добрыне, ни Владимиру не было до этого в тот момент особого дела. Назревали важные события, которые, без преувеличения, формировали будущее даже не на сотни лет. Что же стряслось дальше, я скажу-намекну ниже. Как-то негоже сразу все и вываливать, да события нагромождать. Нить рассказа, как я вижу, должна виться привольно и естественно. Спешить некуда, но и отставать не следует…