Пока горит огонь… (сборник)

– Здравствуй. Я очень рад тебя видеть, – негромко проговорил Николай подошедшей Нике.

– Здравствуй. Я тоже рада, – ответила она с легкой улыбкой.

Ее глаза восторженно и смущенно обшаривали его лицо.

– Сегодня довольно холодно, настоящая зима! Ты, наверно, уже успел здесь согреться?.. Давно ждешь меня?

Николай слегка пожал плечами, не отрывая взгляда от ее глаз.

– Минут пятнадцать, может, чуть больше… Не знаю. Это неважно.

Он смотрел на Нику словно завороженный, а она пыталась «поймать» и осознать необычный момент своей жизни, дабы запечатлеть его в памяти, ведь встреча эта – первая для них, и только для них, как некое овеществление мечты, которое только что случилось…

Помимо сильного взаимного притяжения, их связывало множество тем, обсуждаемых в телефонных разговорах (им всегда не хватало времени, чтобы наговориться, они превосходно слышали и понимали друг друга, находясь, как говорят в подобных случаях, «на одной волне») и письмах, которые Ника писала ему, поэтому неловкого молчания не возникло. Кроме того, накануне встречи и предшествующего ей разговора о дружбе в разных ее проявлениях ребята обсуждали тему существования во времена оные атлантов и лемурийцев, согласно множеству версий живущих ранее на нашей планете. Ника как раз и везла для Коли обещанную книгу, подаренную ей на одном из творческих вечеров самим автором (сделавшим к тому же дарственную надпись), где тот обстоятельно и с увлечением раскрыл данную тему.

– Мы ведь можем еще поговорить? – с надеждой спросил Николай, устраивая в папке книгу, переданную Никой. – Я надеюсь, ты располагаешь временем?

– Конечно. Куда мы можем пойти? – твои предложения! – откликнулась она. Ей тоже не хотелось так скоро расставаться с ним.

– На улице сильный мороз – не слишком удачное время для прогулок, – Николай пожал плечами. – А здесь неловко как-то, шумно. Может быть… поедем ко мне? Ты увидишь, как я живу, мы побудем вместе, хоть несколько минут…

Это приглашение было озвучено им не впервые. Ему действительно хотелось побыть с ней, увидеть воочию и услышать вживую, а не через пластмассу телефонной трубки, или находясь в доме ее мужа. Прежде – то ли в шутку, то ли всерьез – очень ненавязчиво, но так, чтобы Ника могла утвердиться в этом решении и, будто бы самостоятельно приняв его, сделать этот шаг, Николай предлагал ей приехать к нему; возможно, он приучал ее к мысли, что когда-нибудь это должно случиться.

Она медлила, прекрасно понимая, что от ее вердикта зависит всё, что будет происходить с ними отныне, что этот эпизод – решающий; хотя, в конце концов, как ей тогда казалось, всегда и всё можно повернуть вспять – даже реки порой поворачивают вспять свои русла, иной раз и усилиями людей.

Да, можно повернуть вспять всё, кроме времени. Она была уверена в этом. И она согласилась. Ребята, не сговариваясь, взялись за руки и вбежали в уже закрывающий двери вагон поезда.

* * *

Выйдя на нужной станции, Коля с Никой направились к остановке автобуса. Коля жил в некотором отдалении от метро; он посетовал на крепчавший вечерний мороз, могущий застудить его прекрасную спутницу, сожалея еще и о том, что сегодня не сможет по этой же причине показать ей аллею сказочных зимних деревьев, любуясь которой, они могли бы прогуляться пешком до его дома.

Николай жил на первом этаже типовой блочной многоэтажки. Когда они вошли в подъезд, он кивнул в сторону висевших на стене почтовых ящиков.

– Я очень жду твоих писем. Почти всегда безошибочно угадываю, когда подхожу к своему ящику, еще не успев открыть его, есть там письмо от тебя или нет: от него словно тепло идет…

Открыв дверь квартиры, он пропустил Нику вперед. В тот же миг в прихожую выбежал мальчик лет четырех. Увидев постороннего человека, ребенок остановился, как вкопанный и, чуть повернувшись к двери, из которой выбежал, прокричал тоненьким голосочком, в котором сквозило неприкрытое удивление:

– Мама! Здесь еще какая-то женщина! – чем вызвал у Коли и Ники, оторопевшей поначалу, приступ неудержимого смеха: так трогательно, открыто и непосредственно прозвучало это восклицание в устах малыша.

– Очень хорошо, – донеслось из комнаты в ответ. – Иди сюда, не мешай.

Коля погладил мальчишку по светленькой кудрявой голове и произнес с ласковой улыбкой:

– Это мой племянник.

– Привет, малыш! Как поживаешь? – Ника подмигнула ему.

– Хорошо… – смущенно засопев, проговорил мальчуган.

– Я живу с сестрой и ее семьей, – пояснил Николай, помогая Нике снять шубку и бросившись на поиски подходящей для нее домашней обуви.

– Тетя, пойдем, я покажу свои игрушки! – Ребенок доверительно смотрел на Нику.

– Пойдем, посмотрим, что у тебя есть интересного, – она взяла малыша за руку, которую он протянул ей, и вознамерилась следовать за ним.

– Не надо, – тихо сказал Николай.

Ника оглянулась, вопросительно посмотрев на него.

– Вот моя комната, – поспешил он добавить. – Проходи, пожалуйста.

Мальчик сразу же выпустил ее руку и мгновенно скрылся за соседней дверью. Ника была удивлена и озадачена, но не подала виду. Она кивнула Николаю и вошла в комнату, куда он жестом приглашал ее. Он вошел следом, плотно прикрыв за собой дверь.

Комната Николая, в которой оказалась Ника, была весьма необычно оформлена. Здесь преобладали вкрапления японской тематики: акари,[3] теплый, рассеянный свет которой дарил глазам мягкость и умиротворение; два шкафа в коричневых тонах с раздвижными дверьми, занимающие пространство от пола до потолка, эскизы которых (что выяснилось чуть позже) Николай сам рисовал и собирал; японский меч катана, стоящий в углу на подставке; низкая кровать со светильником в изголовье, письменный стол, на котором царил аскетический порядок. Кроме того, внимание Ники привлекли несколько висящих на стене гравюр в соответствующем стиле. Оформление пока не было завершено, пояснил Николай; ему еще предстояло над всем этим поработать.

Ника обратила внимание на заметный слой пыли, покрывающий предметы в комнате. Николай, поняв и проследив ее взгляд, вполголоса заметил:

– Я намеренно не стал вытирать пыль, чтобы не стирать уют и сохранить энергетику моего маленького мира. Чтобы ты почувствовала его. Чтобы тебе здесь понравилось и захотелось приехать снова.

– У тебя очень уютная комната, – Ника обернулась к Николаю. – И я абсолютно уверена, что приехать к тебе снова я уже хочу…

* * *

Это был волшебный, незабываемый вечер – с горящими свечами, этнической музыкой, благовониями и ароматным чаем «Ройбуш» с земляникой, который Коля наливал в светлые глиняные пиалы, заварив в маленьком японском чайничке с костяной ручкой, и было тепло и уютно вот так пить чай, обхватив ладонями пиалу, словно напитывая ее содержимое своей энергетикой. Еще он приготовил жареный рис, и Нике понравился его необычный вкус – она никогда не пробовала такое специфичное блюдо.

Коля показал ей свои рисунки и наброски. Их тематика была разнообразна: человеческие фигуры, натюрморты, пейзажи. Ника даже не подозревала, что он так хорошо рисует. У него было вполне классическое ви́дение мира; но вместе с тем в свои творения он вносил что-то особенное, самобытное, какую-то неуловимую изюминку собственного восприятия окружающего, и это было здорово. Вне всякого сомнения, он был творческим человеком, видевшим глубже и чутче многих других, умеющим разглядеть и понять немалую толику многослойности и многоликости нашего мира, на что способен далеко не каждый.

Беседа текла легко и свободно, общение было понятным с полуслова; за небольшой промежуток времени они обсудили множество тем. Обоих не покидало удивительное ощущение, что они нашли друг в друге не только слушающих и слышащих собеседников, но обрели, наконец, и самих себя.

Их тянуло друг к другу; понимая, что эта встреча подтолкнула обоих к сближению, к некоему продолжению, начало которого было положено приблизительно год назад, в течение которого они незримо шли навстречу друг другу, оба играли роль некоего сдерживающего фактора, и желая, и не желая торопить эти трепетно-чудесные минуты, и волшебство витало в воздухе, не сублимируясь во что-либо чувственно-конкретное. Они словно шли по краю, балансируя между эмоциональным накалом, полным символических намеков, и дружеской беседой, насыщенной занимательной информацией в полной мере. Время шло незаметно.

– Если ехать, то сейчас, Никуш, – спохватился Коля, посмотрев на часы. – Уже поздно, и автобусы плохо ходят…

Он замолчал, не отрывая взгляда от Никиного лица, словно ожидал ее решения. Повисла тишина, наполненная невысказанными эмоциями. Ника подняла на него глаза, взгляды их встретились. Тонкий румянец мгновенно разлился под ее кожей, внезапно стало душно. Помолчав немного в нерешительности, она перевела дыхание.

– Ты хотел бы, чтобы я осталась? – сказала с ударением на втором слове фразы, а потом повторила ее, ставя ударение уже на последнем слове: – Ты хотел бы, чтобы я осталась? – В висках стучало, дышала едва-едва.

– Да. Я очень хочу, чтобы ты осталась, – медленно произнес Николай, взяв ее ладони в свои.

Ника вздрогнула, словно от тока, пробежавшего между ними; в горле пересохло. Она вдруг увидела, что Николай тоже сильно волнуется. Он не отпускал ее руки, крепче сжал ладони, жадно ощупывая взглядом ее лицо:

– Прошу тебя: останься у меня, пожалуйста…

Они смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, словно перетекая друг в друга. Мир на несколько секунд перестал существовать. Нужно было принимать решение.

– Я остаюсь… – выдохнула Ника после паузы.

* * *

Полная луна на иссиня-черном небе сияла ярким неземным светом, освещая город. Одинокий лунный луч лежал на подоконнике Колиной комнаты…

Они сидели рядышком и, словно преодолев некую невидимую для глаз преграду, оставшуюся где-то позади, шепотом говорили о важном и неважном, делясь тем, чем еще не успели поделиться. Говорили, пытаясь высказать то, что не успели, замолкали, продолжая диалог непредсказуемыми мысленными ассоциациями, боясь нарушить нежную и тонкую грань уже иного свойства, не решаясь переступить ее.

…Он целовал ее волосы, гладил руки и плечи, касаясь их губами, а она, отрешенно глядя затуманенными глазами в окно, пыталась мысленно отпустить себя, понимая всю неизбежность и ощущая вместе с тем нереальность происходящего…

* * *

Немногим позже, в поисках истины и уже в преддверии безумств, о коих ее посещала лишь туманная догадка, Ника отыщет изумительное по сути и зрящему в корень смыслу стихотворение современной талантливой поэтессы, которое будет выучено наизусть и станет для нее неким символом их отношений с Николаем. Для полноты картины его стоит привести здесь целиком.

Жизнь усмехнулась, заваривнапиток горького бессилья…Я знала, что готов обрыв,но понадеялась на крылья…Туман навеян не судьбой —сама в печали виновата:я знала – бездна подо мной…И всё же верила – крылата!Был так естественен разбег(кто в спину: ангел или демон?) —и взлет, казавшийся для всехпаденьем… А для нас – Эдемом,тем миром, что в веках хранимдля Счастья – им и наказуем:тем миром, где нельзя – двоимединым слиться поцелуем,не потеряв (на миг, на век)небес торжественную милость…Прыжком закончится разбег.Прости, что не остановилась…[4]* * *

Через два дня после той памятной встречи, взяв альпинистское снаряжение, Николай уехал с группой ребят на сборы – готовить молодежь к летним выходам и знакомить их с азами профессии горного спасателя (это тоже было одним из его увлечений, впрочем, весьма профессиональным), пообещав Нике вернуться через десять дней. Таким образом, у нее появилось время для осмысления произошедшего.

Надо сказать, что, находясь всем своим существом во власти сильных чувств и эмоций (никогда раньше с ней не случалось ничего подобного!), Ника была всё же немного растеряна. Отчасти ею владело туманное ощущение какой-то незавершенности, сродни обману ожиданий, и вместе с тем, уже вполне осязаемое, – абсолютной неизвестности грядущего, совсем чуть-чуть, как некая червоточинка в большом яблоке, снаружи незаметная глазу, но исподволь, понемногу, делающая свое дело. Было очевидно, что эти отношения приобрели другой масштаб и иную реальность, нежели ей виделось изначально. Всё случившееся было сказочно прекрасным, но мысль о том, что «…нельзя двоим единым слиться поцелуем, не потеряв (на миг, на век) небес торжественную милость…», оттеняла общее настроение тихой ноющей грустью, и мысль эту Нике никак не удавалось выбросить из головы.

Она привычно искала обобщений (разумеется, и в том, что произошло, тоже), относясь серьезно к случайностям и понимая, что эти обобщения сродни невидимым нитям, идущим от одного предмета к другому, от одного явления – к другому, приводя их нередко если не к общему знаменателю методом пропорции, то словно солидаризируя между собой. В тот период ею были написаны несколько стихотворений, в которых образно изливались на бумагу восприятие происходящих событий и размышления с попытками заглянуть в будущее. Писалось легко, словно рукой ее водил кто-то свыше, диктуя текст набело. Ника облекала в слова мысли, которые, казалось, невозможно сформулировать – слишком уж образными и неясными они казались на первый взгляд.

Всё было непросто, странно и весьма туманно, но, несмотря на все перипетии, можно сказать, что в этот короткий период времени она была счастлива. Время и события в нем текли своим чередом и были пронизаны ожиданием. Это ожидание вбирало в себя, конечно же, не только возвращение Николая; но этому возвращению выделялась всё же особая роль, как и всему тому, что непременно за этим возвращением последует.

5

Пришел февраль – месяц сплина, долгих серых дней и сумрачных вечеров, длящихся томительно и бесконечно, столь характерных для этого времени года. Февраль немного сродни осеннему ноябрю, он словно несет ту же функцию, такое же чувствование повседневности, серое и безнадежное: тот же унылый пейзаж, те же наплывы тяжелого настроения, не лишенного внутренней надежды, которая где-то там, за чертой, уже ждет своего часа, хотя еще не видна, размыта и нечетка…

Этот февраль был иным для Ники. Небо казалось выше, тучи – легче, колючий ветер, которого она почти не замечала, овевал ее одухотворенное лицо, рисуя нежный румянец на щеках и откидывая пряди волос со лба. Она дышала полной грудью, и весь мир кружился вокруг нее, словно она – впервые в жизни! – была его центром, осью, путеводной звездой. Это было удивительно, и в душе Ника несмело наслаждалась вновь обретенными ощущениями.

В первых числах месяца вернулся Николай, сообщив Нике о своем возвращении вечером того же дня.

Она ждала сына с тренировки в фойе учебно-спортивного центра, когда в сумке затренькал телефон, пришло сообщение: «Я вернулся. Поездка была удачной. До скорой встречи».

«До встречи… – подумала Ника. – До скорой встречи…»

Его слова вселили в нее тихую, безотчетную радость и надежду на прекрасное продолжение всего того, что стремительно притягивало их друг к другу. Тем не менее опираясь на небольшой накопленный жизненный опыт, она понимала, что каждый пройденный шаг, прожитый миг неповторимы, что никогда уже не будет так, как прежде, а все последующие встречи будут другими, возможно, более страстными, затрагивающими глубинные эмоции, или банально-предсказуемыми, как большинство встреч мужчин и женщин, и не более того, когда ощущение новизны постепенно сменяется однообразием страсти с монотонностью форм ее выражения, от которых, к сожалению, никуда не уйти…

В мире нет ничего нового. Ведь давно известно, что ожидание чего-то много лучше наступления момента этого «чего-то»; желание привлекает нас больше того, что может дать действительность. Отчего же Нике казалось, что теперь всё должно пойти иначе, развиваясь по какому-то другому, лучшему сценарию?

Каждый человек полагает, что может изменить если не весь мир со всеми его атрибутами, то хотя бы близлежащий мирок, в котором вращается он сам. Люди эгоистичны по сути своей; каждый из них видит собственную персону той основой, которая центробежной силой притягивает к себе окружающий мир вместе с его обитателями, а прочее является простым приложением к нему, важнейшей единице мироздания. Смешно и парадоксально, но – факт. А факты – самая упрямая в мире вещь, об этом говорил еще Булгаковский Воланд, и с этим трудно не согласиться.

Ника всегда смотрела вперед с надеждой на лучшее, взращивая в себе позитивные посылы, всеми силами поддерживая оптимистичное настроение; когда оно вдруг появлялось, она старалась удержать его внутри себя и не растратить. Впрочем, течение жизни ничем особенным не отличалось. Ванечка учился в школе, заботы не оставляли ни на минуту. Но в душе теплился огонек света, лучик надежды, ожидание любви.

Средоточием внутреннего мира Ники были мысли о дорогом ей человеке, она была наполнена этими мыслями, она словно светилась изнутри, прислушиваясь к растущему в ее сердце чувству, молчаливо и эмоционально «выбрасывая» в окружающий мир опаленные внутренним жаром сердца протуберанцы нежности. Это ощущали все, кто находился рядом, не вполне понимая, что с ней происходит. И, еще не осознавая, чем это грозит ей в ближайшем будущем, она влюбилась – пожалуй, впервые в жизни.

* * *

Ника парила над землей, не чуя под собой ног от обуревавших ее благодатных эмоций и счастливого ожидания. И когда Николай снова пригласил ее к себе, она уже ни в чем не сомневалась и не колебалась: столь долгожданна была одна лишь мысль о сказке, могущей повториться, о том, чтобы чувствовать его рядом, слышать его, видеть и не мочь надышаться.

Они встретились непоздним вечером в назначенном месте – близ Колиной станции, возле входа в подземку. Коля уже ждал ее, когда она поднялась из преисподней метро на поверхность, и шагнул навстречу.

– Здравствуй, – улыбка осветила его лицо. – Я очень рад тебя видеть!

– Привет!.. – Ника выровняла сбившееся от волнения дыхание и улыбнулась в ответ, разглядывая своего визави. – Ты хорошо выглядишь, даже загорел немного. Свежий воздух и отсутствие городского стресса явно пошли тебе на пользу.

Выглядел он действительно хорошо. Посвежевший цвет лица, уверенный разворот широких плеч, спокойный ласковый взгляд, в котором одновременно сквозили легкое беспокойство от предвкушения встречи после разлуки с дорогой для него женщиной, нежность и радость этой встречи.

– Спасибо на добром слове, – Николай ласково глядел на Нику. – А вот ты всегда очень красивая, сейчас – особенно… – И, помолчав, добавил: – Я много думал о тебе там, в поездке… И очень соскучился.

Оба замолчали, глядя друг на друга и не обращая никакого внимания на окружающую суетливую толчею, словно отделенные от нее некой оболочкой, невидимой глазу, но очень надежной. «И две фигуры посреди стихии, друг с друга не спускающие глаз…»[5]

– Может быть, пройдемся пешком? – нарушила молчание Ника, глядя на Николая сияющими глазами и счастливо улыбаясь.

– Согласен. Погода замечательная: нет ни снега, ни дождя, нас радует солнышко. Помнишь, я обещал показать тебе красивую аллею?

Ника кивнула.

– Идем?

Взявшись за руки, они неторопливо побрели через живописную тополиную аллею в направлении его дома.

* * *

Было уже темно, когда Коля провожал Нику до автобусной остановки. Пустынные улицы освещались редкими фонарями, легкий ветер неслышно скользил по лицам. Было светло от снега.

Они остановились в ожидании автобуса, завороженно глядя друг на друга. Нике хотелось раствориться в родном человеке; она смотрела на него и испытывала одновременно восторг и боль. Ей казалось, что она причастна к великой тайне Любви, что она – избранная среди других избранных, тех немногих, что рассеяны по всей планете, и это не описать словами…

– Когда мы увидимся? – Николай нарушил молчание, в его голосе явственно угадывались тоскливые нотки.

Его глаза вернули ее в реальность, он не отрывал взгляд от ее лица. У нее сжалось сердце: ей совсем не хотелось уезжать от него. Она глубоко вздохнула.

– Скоро, Коленька. Я приеду к тебе…

– Я буду ждать…

Он крепко обнял Нику, осыпая поцелуями лоб, глаза, губы. Она прижалась к нему, ее сердце бешено колотилось и, казалось, было готово разорваться от нахлынувших чувств.

Подошел полупустой автобус, и Ника, с ноющим сердцем освободившись из сладостных Колиных объятий, попрощалась с ним взглядом и вошла в раскрытую дверь.

– Сообщи мне, как доберешься! – услышала она напутствие. – Может, всё-таки проводить тебя?

– Не нужно! Я напишу…

Автобус медленно набирал ход. Сквозь запотевшее изнутри и замерзшее снаружи оконное стекло, покрытое морозными узорами, она пыталась разглядеть силуэт дорогого ей человека, одиноко стоявшего на пустой остановке и глядящего ей вслед, а тот не отрывал взгляда от ее силуэта до тех пор, пока его еще можно было различить, и автобус не скрылся из вида.

6

Ника приезжала к Николаю единожды (иногда – дважды) за месяц.

Он встречал ее возле метро или распахивал перед ней дверь квартиры, когда ждал ее дома; зажигал свечи, заваривал ройбуш с земляникой, который она привозила с собой, или зеленый чай с жасмином или бергамотом, предлагал какое-нибудь лакомство, включал негромкую музыку.

Они садились на старенькую кровать или на мягкий плед, расстеленный на полу, касались друг друга, превращая это в игру, так, словно между прочим, воспламеняясь и сдерживаясь; разговаривали, порой даже молча, восхищенно глядя друг на друга глазами, переполненными нежностью, тоской пережитого расставания и счастьем долгожданной встречи, которое хотелось длить до бесконечности. Сердца их плавились, они купались в нахлынувших чувствах, растворялись друг в друге…

Он любовался ее красотой, которая действовала на него завораживающе: изгиб тонко очерченных, чуть полноватых губ, нежный овал подбородка, закругленные линии маленьких ушек с тоненькими мочками – всё пленяло его; он тонул в ее бездонных синих глазах, восхищался ее ладной фигурой, любил расчесывать ее темно-каштановые волосы, давая им свободу от заколок и шпилек, и они волнистым водопадом струились почти до самой талии. Шепотом о чем-нибудь рассказывал или расспрашивал ее, а она отвечала ему срывающимся от нежности голосом, наслаждаясь тем, что видит его, может прикоснуться, ощущая пальцами его кожу, гладя волнистые темные волосы, на ощупь напоминающие нежную шелковую ткань. Это был летящий диалог – наполовину словами, наполовину чувствами, пронизанный мотивом любви.

Рядом с ним Ника чувствовала себя королевой и богиней одновременно, если такое только можно вообразить. Казалось, она очутилась в чудесном мире любви, о котором мечтала и которого ждала с отрочества. Каждое мгновение встреч она проживала по секундам, часто возвращаясь к этим воспоминаниям, понимая, впрочем, что происходящее с ними относится к разряду чудес, а чудеса не могут длиться вечно и непременно оканчиваются. Но думать об этом не хотелось.

Однажды Николай прочитал ей стихи. Для нее очевидность его авторства была неоспоримой, мгновенно пропитав насквозь те несколько строф, весьма безыскусных, но вместе с тем словно выстраданных его душой и пронизанных безмерной печалью. В них говорилось о долгом поиске, о невозможности быть вместе мужчине и женщине – ведь в ее жизни нет для него места, с ней рядом другой, у нее семья; в них звучал мотив его безграничной тоски по ней, когда она уходит, в те моменты, когда ее нет рядом… Стихи, произносимые тихим голосом, звучали как признание – откровением, криком души – нежные, пронизанные болью одиночества и горечью разлуки. Ника затаила дыхание, завороженно внимая этим словам, не зная, что сказать в ответ.

В жизни есть моменты, когда слова не нужны, когда любое слово, сколь бы полновесный смысл оно в себе не несло, не сможет объять и тысячной доли тех внутренних ощущений и переживаний, которые владеют людьми в эту минуту. Даже музыка, при всей своей совершенности, самобытности и глубинном наполнении, порой не может стать передаточным звеном между мыслью и словом из-за иной направленности собственных ресурсов, как это ни парадоксально.

Ника слушала родной голос, и ей казалось – чувства этого человека очевидны, и она всем сердцем, в полной мере разделяла их, словно эти стихи звучали прелюдией к чему-то большему, глобальному и всеобъемлющему, что вот-вот настанет, изменив для нее, для них весь мир… Она сидела, как изваяние, боясь спугнуть волшебство, застыв в ожидании каких-то признаний, откровений, которые, конечно же, последуют… Она была готова поддержать любимого человека, разделить с ним всё, что должно случиться, помочь ему поставить все точки над «i», словно оба они стояли на пороге чего-то важного, какого-то огромного, решительного шага, куда бы он ни вел.