Тридцать суток

Адриан перевернул последний лист. Внизу, под пустыми графами, было задание — то, ради чего дело спустили именно ему, лучшему корректору девятого яруса. Задание было короткое, всего три строки, набранные тем же ровным казённым шрифтом, что и всё в Континууме, и от этой ровности оно казалось ещё страннее:

«Привести в соответствие. Установить и зафиксировать вину. Срок исполнения — трое суток».

Адриан откинулся в кресле и долго смотрел на эти три строки, потом — снова на чёрную полосу вместо имени, потом — на пустую графу причины смерти. Установить и зафиксировать вину. Но вина устанавливалась из жизни — из записей, из поступков, из той самой оставшейся после человека жизни, которую корректор разматывал и переписывал. А здесь жизни не было. Не было ничего, что можно было бы разматывать. Как установить вину человека, которого как будто не существовало? Как переписать биографию, которой нет? Дело было не просто сложным — оно было невозможным, и Адриан, двадцать лет не встречавший невозможных дел, ощутил вдруг незнакомое, почти забытое волнение, и не сразу понял, что это.

А когда понял, удивился ещё больше — потому что чувство это он считал в себе давно и надёжно умершим, погребённым под двадцатью годами ровной серой работы, под тысячами переписанных жизней, под ежедневным зелёным светом. Он думал, что в нём не осталось ничего живого. Он ошибался. Что-то в нём — маленькое, упрямое, неистребимое — шевельнулось при виде этой невозможной папки, потянулось к ней, как тянется к свету росток сквозь бетон, и Адриан, прислушавшись к себе с осторожным изумлением, наконец дал этому имя.

Любопытство.

Ему было любопытно. Впервые за невообразимо долгое время ему хотелосьузнать — не выполнить норму, не привести в соответствие, а просто узнать: кто была эта женщина без имени? Как она жила вне системы, в которой жить вне системы было нельзя? Откуда пришла? И — главное, главное, отчего по спине шёл странный холодок, — как, как именно она сумела умереть без причины в мире, где у каждой смерти есть причина? Что должно произойти с человеком, чтобы государство, всезнающее, всепомнящее, всё записывающее, оставило в графе его смерти пустоту и замазало его имя чёрным?

Адриан не знал ответа. И ещё он не знал — и хорошо, что не знал, потому что, узнай он это сейчас, он, может быть, нашёл бы в себе силы закрыть папку, отнести её назад и попросить другое дело, любое, про честно угасших пекарей, про что угодно, лишь бы не это, — он не знал, что в ту самую минуту, когда любопытство шевельнулось в нём и потянулось к лиловой папке, его собственный таймер, такой ровный, такой надёжно-зелёный, не отмеченный тревогой ни на одной панели Континуума, начал свой отсчёт. Тихий. Невидимый. Не вброс нейротоксина — пока ещё нет, — а кое-что иное, кое-что, для чего у государства не было графы, потому что государство, при всём своём всезнании, до конца не понимало, как это работает, и оттого боялось этого больше всего: пробуждение.

Он закрыл папку, прижал ладонью её лиловый гриф и сидел так, чувствуя под другой ладонью, на запястье, ровное тепло зелёного света, который ещё ничего не знал.

Наверху, над двенадцатью ярусами Архива, над городом прямых улиц, на большом Экране площади Соответствия гражданин Т-449 дошёл до двадцать девятых суток, и тёплый голос сообщил об этом всем, кто шёл мимо, и все, кто шёл мимо, прибавили шаг.