Рождение человечества. Начало человеческой истории как предмет социально-философского исследования
- -
- 100%
- +
Здесь мысль А. А. Ухтомского достигает кульминационной точки, критического рубежа. Не вытекает ли из этого рассуждения, что физиолог должен обратить главное внимание на это количественно господствующее явление, торможение, и допустить, что оно поглощает подавляющую массу рабочей энергии организма? Но А. А. Ухтомский отказывается от этого логичного шага»72.
Почему? Ухтомского подвела аналогия с техническими механизмами, которую он (в духе времени?) использовал в своих построениях. Предположив, что в тормозящиеся центры поступают не такие импульсы, какие нужны для положительной работы – усиленные или учащенные, вместо редких и умеренных, – он отбросил это предположение, потому что это «значило бы допустить, что работа нервного механизма рассчитана на невероятно расточительную трату энергии»73. И здесь непонимание качественных различий форм движения материи!
«А. А. Ухтомский исходит из недоказанного постулата экономии затрат на предпосылку действия, тогда как сомнительно вообще высчитывать, что дороже, что дешевле, если все идет в общее дело»74.
Шаг, которого не сделал Ухтомский, сделал Поршнев, на практике доказав его целесообразность решением проблемы неадекватных рефлексов. Можно сказать, что он подобрал отброшенную Ухтомским гипотезу. Для великого диалектика75 нелепость мотивировки великого физиолога была очевидна:
«Какой недостаточный аргумент! Сколько фактов свидетельствует о расточительности живой природы»76.
Согласно общей схемы поршневской модели, всякому центру, «доминантному в данный момент в сфере возбуждения, сопряженно соответствует какой-то другой центр, в этот же момент пребывающий в состоянии торможения. Иначе говоря, с осуществляющимся в данный момент поведенческим актом соотнесен другой определенный поведенческий акт, который преимущественно заторможен. Эти два вида деятельности биологически отнюдь не сопричастны друг другу»77. Безусловный или условный раздражитель возбуждает одновременно оба этих реципрокных (взаимопротивоположных) центра: адекватный и неадекватный. Вся масса возбуждений от раздражителей, поступающих на рецепторы, в центральной нервной системе делится между двумя доминантными центрами, причем делится очень неравно: на адекватный центр поступает лишь небольшая часть возбуждений – биологически оправданных, связанных прежним опытом с данной группой анализаторов. Подавляющая часть раздражений, нейтральных для первого центра, т. е. отторможенных прежним опытом от адекватного поведения, устремляется, как в воронку, на сопряженный неадекватный центр. В результате он мгновенно оказывается перевозбужден и переходит в состояние парабиоза – стойкого неколебательного возбуждения, иначе говоря, оказывается глубоко заторможен. Итак, он становится фокусом торможения в коре и всей нервной системе, оттягивая на себя излишек возбуждения и предохраняя таким образом адекватную, положительную доминанту от перевозбуждения и перехода в заторможенное состояние78.
Эта схема объясняет казавшийся неустранимым в концепции Ухтомского парадокс: каким образом доминанта предохраняется от перевозбуждения и рокового перехода в свою противоположность? И эта же схема дает дополнительное основание концепциям Павлова о взаимной индукции возбуждения и торможения и об иррадиации и концентрации возбуждения.
Как уже было сказано, Поршнев доказал правильность этой модели, решив проблему неадекватных рефлексов79. На эту проблему обращали внимание многие физиологи до Поршнева, однако они либо никак ее не объясняли, либо объясняли неудовлетворительно. Иногда просто ограничивались признанием «патологии». В павловской лаборатории данное явление первоначально фиксировалось как «непроизвольные движения», хотя сам этот термин антифизиологичен по сути. Позже его описывали как «смещенный рефлекс», «усеченный рефлекс» и т. д. Термин «неадекватный рефлекс», предложенный в конце 1950-х годов А. А. Крауклисом, который не сумел правильно объяснить само явление80, был принят Поршневым как, на его взгляд, «наиболее точный из всех ранее предложенных»81.
Когда адекватный поведенческий акт для животного становится невозможен, возбуждение продолжает по инерции поступать на доминантный центр, перегружая его; центральная нервная система достигает ультрапарадоксального состояния, при котором центры возбуждения и торможения меняются местами (так называемая инверсия тормозной доминанты); в результате находившийся в фокусе торможения рефлекс вырывается наружу, и, к примеру, собака, лишенная возможности продолжить пищевой рефлекс, начинает чесаться (или встряхиваться, лаять – в разных ситуациях варианты могут быть разные). Биологически неадекватный рефлекс не оправдан, являя собой как бы рефлекс «наоборот», и в этом моменте Поршнев усмотрел ключ к теоретической реконструкции «недостающего звена».
Но это не все. Даже не имея еще в арсенале никакой теории для объяснения неадекватного рефлекса, опираясь исключительно на эмпирические экспериментальные данные, физиолог павловской школы П. С. Купалов доказывал, «что нет принципиальной разницы между так называемыми произвольными и непроизвольными движениями»82. Подкрепляя в моменты трудных дифференцировок «непроизвольные движения», ему и его сотрудникам удалось воспроизвести у животных эти движения и закрепить их в виде условных рефлексов, т. е. движений «произвольных». Тысячи раз физиологи наблюдали неадекватные рефлексы при провоцировании у животных экспериментальных неврозов, открытие которых само по себе было «вершиной достижений павловской физиологической школы и самым неоспоримым доказательством ее истинности – проникновением в глубокие механизмы работы мозга»83. Итогом двадцатипятилетнего погружения в тему, включающего собственные многолетние опыты над животными, для Поршнева стало диалектическое осмысление механизма работы центральной нервной системы, при котором адекватный и неадекватный рефлексы представляют два полюса противоречия, движущего развитие первой сигнальной системы.
Теория тормозной доминанты и созданная на ее основе би-доминантная модель высшей нервной деятельности – гвоздь всей концепции Б. Ф. Поршнева. При чтении книги он заслоняется обилием ярких гипотез, колоссальных по масштабам вытекающих из них следствий, но именно он удерживает на себе всю картину. И если нам не довелось дождаться достойного критического анализа поршневской концепции в целом, то об этой ее составляющей в «официальной» научной литературе никогда не упоминалось вовсе. Возможно, именно здесь находится «фокус торможения» идей Поршнева – ученого, посмевшего не просто залезть на «чужую делянку», но и совершить там подлинное научное открытие.
Глава 3
Вопрос о начале человеческой истории и проблема синтеза гуманитарного знания
К вопросу о начале человеческой истории Б. Ф. Поршнев подошел с четким сознанием стоящей перед ним проблемы, выраженным в уже процитированной нами ранее антиномии:
«Социальное нельзя свести к биологическому. Социальное не из чего вывести, как из биологического»84.
В советской науке проблема отношения биологического и социального признавалась актуальной задачей, поскольку прямо касалась диалектической схемы прогрессивной смены форм движения материи, находясь тем самым на острие идеологического противостояния. Но, несмотря на официальное господство марксизма, постановка проблемы была предельно абстрактной – антимарксистской по духу. Биологическое и социальное брали как статичные, неподвижные, равные самим себе величины. От ученых требовалось определить эти величины, их пропорции в отношении друг к другу. Это требование отражено в названии сборника 1975 года, представляющего материалы к предстоящему симпозиуму: «Соотношение биологического и социального в человеке»85.
В книге представлены самые разные точки зрения на проблему – самые разные пропорции «соотношения». Справедливости ради скажем, что многие статьи интересны, а некоторые не утратили актуальность до сих пор, как, например, статья Гальперина86 – одна из лучших в сборнике, на наш взгляд. Но ни одна из статей не ставит вопрос о переходе, качественном скачке, не ставит вопрос с точки зрения движения материи, не пытается решить его у основания. Это показывает, что авторы сборника и не стремились рассматривать биологическое и социальное как действительные противоположности, составляющие единство и переходящие друг в друга в реальности, а не только мысленной абстракции. В действительности определить грань между биологическим и социальным можно лишь на основе изучения действительно однажды имевшего место перехода от биологического к социальному, т. е. на основе изучения вопроса о начале человеческой истории.
Социальное присутствует уже в биологическом, – исследователи «социального поведения» животных не так уж неправы, – но у животных нет и не может быть социального развития, у них нет истории. Между социальным как проявлением одной из сторон биологического развития и социальным как особой формой движения материи, социальным развитием на собственной основе – качественная разница. И наоборот: исторический человек продолжает оставаться биологическим организмом, но не более чем он остается также химической средой, физическим телом и механически движущимся объектом, – т. е. без определения заданным комплексом характеристик его человеческой сущности. Сущность же его именно в том, что он – социальное существо.
В объемном сборнике 1975 года Поршнев – к тому времени уже покойный – упомянут лишь в одной статье (в связи с частным вопросом о торможении)87. И это несмотря на свое совсем недавнее активное участие в такого рода симпозиумах и совещаниях с докладами, на многие публикации, неизменно отличающиеся оригинальной постановкой вопросов, обязанной глубокому пониманию марксизма. Временами может даже возникнуть ощущение, что участники сознательно пытаются забыть его, и у такого ощущения есть основание. Он – оппонент всем им сразу, всему официальному «марксизму». Он – единственный среди них марксист, которого заинтересовал момент качественного перехода и кто перенес вопрос о биологическом и социальном на конкретную почву действительной человеческой истории, где этот момент соответствовал отправной точке. И такой подход к вопросу был единственно марксистским.
Для диалектического разрешения антиномии Поршнев представил развитие человечества в виде последовательности двух инверсий. Идея инверсии «кратко может быть выражена так: некое качество (А/В) преобразуется в ходе развития в свою противоположность (В/А), – здесь все не ново, но все ново»88. При этом в идее инверсии сведены вместе все три закона диалектики89.
В свете идеи инверсии яснее раскрывается подлинно философский смысл геккелевской проблемы «недостающего звена». Геккелевский «обезьяночеловек» (он же поршневский «троглодит») был животным (по Поршневу – целым семейством прямоходящих приматов), обладающим уникальным для животного мира качеством. Благодаря Поршневу, теперь мы знаем, что это за качество (вот для чего нужно было столько лет изучать неадекватные рефлексы!), это – интердикция, биологическая утилизация неадекватного рефлекса, при которой последний приобретает положительный смысл. Другими словами, палеоантропы – самый высокоразвитый вид троглодитид – провоцировали у других животных неадекватный рефлекс, используя его для решения своих биологических задач. Собственно провокацию неадекватного рефлекса мы именуем интердиктивным сигналом. Вероятнее всего, занимая в биогеоценозе нишу падальщиков, палеоантропы отгоняли таким образом хищников от их добычи, присваивая себе ее часть. Но провоцирование неадекватного рефлекса означает отмену у организма адекватного рефлекса, т. е. всей его нормальной биологии.
«Интердикция и составляет высшую форму торможения в деятельности центральной нервной системы позвоночных. Характерно, что интердикция никак не связана с обычным физиологическим механизмом положительного или отрицательного подкрепления. Эта специфическая форма торможения образует фундамент, на основе которого возможен переход от первой сигнальной системы (безусловных и условных рефлексов) ко второй – человеческой речи. Однако сама по себе интердикция еще не принадлежит ко второй сигнальной системе»90.
Вместе с имитативным (подражательным) рефлексом, хорошо развитым у всех приматов и, по всей видимости, достигшим пика развития в семействе троглодитид, интердикция составляет единый имитативно-интердиктивный комплекс, определявший в значительной части поведение палеоантропов. Это поведение еще не было социальным, но уже было в известном смысле «антибиологичным».
Здесь необходимо пояснение. Термин «палеоантропы» Поршнев в соответствии с традицией своего времени употреблял как синоним «неандертальцев», или, если точнее, то «в широком смысле неандертальцев», т. е. палеоантропы – род в составе семейства троглодитид, согласно предложенной Поршневым таксономической реформе включающем в себя всех неговорящих прямоходящих приматов91. Взгляд на неандертальцев как наших предков был в то время общепринят. Однако, начиная с конца ХХ века его принято считать опровергнутым. Исследования митохондриальной ДНК, выделенной из останков неандертальца, найденных в гроте Фельдгофер (Германия), а затем и из скелета, найденного в Мезмайской пещере (Северный Кавказ), позволили предполагать, что генетические линии, ведущие к человеку и неандертальцу, разделились 500 000 лет назад, т. е. еще в Африке, откуда 300 000 лет назад предки неандертальцев проникли в Европу – задолго до появления в Африке вида Homo sapiens. Это, возможно, и революционное для антропологии открытие для нашей работы тем не менее ничего не меняет. Мы сохраняем термин «палеоантропы» в его изначальном и буквальном значении – «древние люди» – как обозначение предкового по отношению «неоантропам» – «новым людям» – вида, безотносительно того, скрываются за этим термином неандертальцы или какой-то другой вид троглодитид. В конце концов, человек «отшнуровался» не просто от одного из видов троглодитид, но от всего семейства прямоходящих приматов, и более того – покинул животное царство.
В ходе дивергенции с палеоантропами, нервная физиология неоантропов, опираясь на фундамент интердикции, выстроила новый уникальный механизм, вытолкнувший их за границы животного царства. Этот механизм – суггестия. Находясь в основе человеческой речи, психики и социальности, суггестия примечательна своего рода синкретизмом объективного и субъективного. С одной стороны – это внушение посредством знака биологически неадекватного поведения (нет необходимости внушать то, что и так диктуется рефлексами). С другой – это ощущение «мы», самоутверждение себя общностью посредством «первоэмоции», которую можно характеризовать как «абсолютное доверие», «вера». Две стороны суггестии невозможны одна без другой и необходимо дополняют друг друга. В связи с этим абсолютно неправомерны представления о каком-то «суггесторе» – индивидуальном субъекте суггестии: нет, не один индивид внушает другому, а сама общность, возникая в отношениях и через это ощущениях индивидов, внушает им необходимое для сохранения себя поведение. Характерные особенности этих отношений мы попытаемся выяснить во второй части исследования, здесь же лишь подчеркнем крайне важный для понимания предмета нашего исследования момент: субъект суггестии – общность.
Интердикция и суггестия вместе представляют собой две стадии в развитии инфлюации – прямого неконтактного воздействия на поведение. Но если интердикция полностью укладывается в биологическое поведение, то суггестия так же полностью лежит за его пределами. Качественный переход от интердикции к суггестии – первая инверсия, раскрытие которой составляет фабулу книги «О начале человеческой истории», – оказался таким образом в пределах одного явления, что дало возможность его научного описания. Замечательный пример диалектики прерывности и непрерывности!
Но первобытный человек – абсолютно несвободный – представляет собой качественную противоположность не только для животного троглодита, но и для современного человека, который если и не завоевал еще себе абсолютной свободы, тем не менее уже полагает ее для себя абсолютной ценностью. И если выделение человека из троглодитид – первая инверсия, то вся история человечества – вторая инверсия, качественный скачок не меньшего масштаба. Установление первой инверсии определяет точку старта, но вместе с ней и общий вектор человеческого развития: история человечества есть отрицание в разных формах и с переменным успехом первобытной суггестии92.
Поршнев определяет два очевидных признака Homo sapiens, которые в ходе исторического развития шаг за шагом переходят в свою противоположность: во-первых, это систематическое взаимное внутривидовое умерщвление; во-вторых, это способность к абсурду93. Оба эти признака совершенно нехарактерны для животного мира, являя собой исключительный продукт дивергенции неоантропа и палеоантропа – результат их отношений в эпоху дивергенции. Таким образом в научный оборот вводится представление палеоантропа как «античеловека», отталкиваясь от которого устанавливались границы человеческого. При этом человечество несет отпечаток античеловеческого в себе и лишь в результате второй инверсии приходит к себе истинному. Если до сих пор этика представляла собой чисто философскую дисциплину, поднимающую вопросы человечности как таковой (что такое человек? что для него свойственно, а что против его природы? как ему следует поступать, чтобы соответствовать своему понятию? и т. д.), то исследование Поршнева открыло возможность нового научного подхода к этическим проблемам. Гуманитарное знание в целом приобретает на наших глазах иное звучание.
Одновременно концепция Поршнева снимает важную предпосылку идеи «золотого века». Не разумный, а безумный вышел человек из природы и лишь ценой исторического развития завоевывает себе разум. На фоне этого знания всякие апелляции к «посконности», «старине», «прежним временам» становятся нелепы и беспомощны. Уходящие корнями в первобытность, так называемые «традиционные ценности» имеют смысл лишь в логике тотального противостояния закрытых групп («мы» – «они»), так как их функциональное предназначение сводится к установлению границы между «мы», всегда понимаемому как «люди» («настоящие люди»), и «они», понимаемому как «не-люди» («не совсем люди»). Эти «ценности» отсылают нас к временам, когда человек, едва завершив дивергенцию с предковым видом, перенес отношения дивергенции внутрь собственной популяции, положив отправную точку развитию социальных отношений.
Но научно-методологическое значение поршневской палеопсихологии на этом не заканчивается. Раскрывая диалектический переход от биологического к социальному, она связывает социально-гуманитарные науки с естественными, или, говоря словами Поршнева, перекидывает между ними мостик. И это не может не повлиять основательным образом на структуру всего научного знания, и прежде всего – социально-гуманитарного знания, в основании которого с этого момента закрепляется аксиома:
«Изменения общества были вместе с тем изменениями людей, разумеется не их анатомии, но их психики, которая социальна во всем, на всех своих уровнях»94.
В ходе развития социальная природа человека изменяет свой характер на противоположный. Остается неизменным лишь четкий критерий, отличающий человеческую социальность от того, что упорно называют «социальностью» этологи и зоопсихологи, применяя этот термин к животным и даже одноклеточным, иногда доходя на этом пути до нелепостей95
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
1
Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Изд-е М.О. Вольфа, 1882. С. 291.
2
Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии) / Науч. ред. О.Т. Вите. СПб: Алетейя, 2007. С. 20.
3
Борисковский П.И. Древнейшее прошлое человечества. 2-е изд., пер. и доп. Л.: Наука, 1979. С. 25.
4
Лернер А.Е. Начало человеческой истории как объект социально-философского анализа. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук. М., 1990. / Российская государственная библиотека [Электр. ресурс] URL: http://dlib.rsl.ru/01000059717 (Дата обращения: 31.05.2016).
5
Диденко Б. А. Сумма антропологии. Кардинальная типология людей. М. 1992; Он же. Цивилизация каннибалов. Человечество как оно есть. М.: Издательство МП Китеж, 1996; Он же. Хищная власть. Зоопсихология сильных мира сего. М.: Издательство ТОО Поматур, 1997; Он же. Хищная любовь. Сексуальность нелюдей. М.: Издательство ТОО Поматур, 1998; Он же. Хищное творчество. Этические отношения искусства к действительности. М.: ФЭРИ-В, 2000; Он же. Этическая антропология. Видизм. Новая концепция антропогенеза. М.: ФЭРИ-В, 2003; и др.
6
Артемова О. Ю. Десять лет «первобытности» в постсоветской России // Этнографическое обозрение. – 2008, № 2. С. 146–147.
7
Вите О. Т. Диденко и его концепция человечества как 4-х различных биологических видов [Тезисы] // Борис Федорович Поршнев. Обсуждения. Поршнев и Диденко [Электр. ресурс] URL: https://vk.com/topic-11107987_27465565 (Дата обращения: 20.08.2016).
8
Поршнев Б.Ф. Там же, с. 421.
9
Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Том первый. Книга I: Процесс производства капитала // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. Т. 23. – М., 1960. С. 98.
10
Поршнев Б.Ф. Там же, с. 28.
11
Там же, с. 13.
12
Декарт Р. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках // Декарт Р. Сочинения в 2-х томах. Т. 1 (Филос. наследие; т. 106). – М., 1989. С. 284.
13
См.: Гердер И.Г. Идеи к философии истории человечества. – М., 1977. С. 77–80.
14
Выготский Л.С. Мышление и речь. М.: «АСТ», 2008, с. 426.
15
Лурия А.Р. Теория развития высших психических функций в советской психологии // Вопросы философии. М., 1966, № 7, с. 76. Здесь также, справедливости ради, хочется упомянуть, что уже через год после выхода «Мышления и речи» Л. С. Выготского, в 1935 году, вышла в свет книга П. П. Блонского, посвященная исследованию памяти, в которой он, независимо от Выготского, высказал во многом созвучные мысли. (См.: Блонский П.П. Память и мышление. СПб: «Питер», 2001).
16
Томаселло М. Истоки человеческого общения. М.: «Языки славянских культур», 2011, с. 26.
17
Кант И. Предполагаемое начало человеческой истории. // Кант И. Сочинения. В 8-ми томах. Т. 8. М.: «Чоро», 1994, с. 72–88.
18
См.: Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. СПб: «Наука», 1993, с. 155.
19
Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории // Философские проблемы исторической науки. М., 1969, с. 95.
20
Там же, с. 96.
21
Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (проблемы палеопсихологии). С. 28.
22
Там же, с. 14.
23
Павлов И.П. Лекции о работе больших полушарий головного мозга. Л., 1949, с. 20.
24
Вико Дж. Основания Новой науки об общей природе наций. М.—К.: «REFL-book»– «ИСА», 1994.
25
Лифшиц М.А. Джамбаттиста Вико // Лифшиц М.А. Собр. соч. в 3-х томах. Т. 2. М., 1986, с. 4. Ср.: «Самое трудное – это осознание сознания» (Поршнев Б.Ф. Социальная психология и история. М., 1979, с. 203).
26
Там же, с. 6.
27
Там же, с. 28.
28
Вико Дж. Основания новой науки… С. 377–379.