Возможный театр

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Тепличные растения на воле не выживают.

ЛЕБЕДЕВ. Я вот за границу поехал, там чисто, все продумано и удобно устроено, для людей! Никто никого не ужасает и себе не ужасается… Старину свою они холят… Остатки города XIIвека… Все ухоженное, улочки узенькие, лесенки, вместо газона – горшки с цветами… прям на камнях… Хотелось к этим камням прижаться… дотронуться до прошлых времен… И никому не приходит в голову что-нибудь испортить, разбить… Почему у нас не так?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Загадочная русская душа?

ЛЕБЕДЕВ. Ну если в этом загадочность – на фиг она нужна?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Это все легенды и мифы…

ЛЕБЕДЕВ. Мы как будто создаем себе реальность, а потом страдаем от нее… И никто не должен быть круче нас… в страдании.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. «Или доброту чужую видя и тою уязвлен быв…»

ЛЕБЕДЕВ (улыбаясь и поднимая указующий палец вверх). «… Или лукавое помыслих…»? Да. Теперь модно в благородных поступках находить гаденький мотивчик.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Если поступаешь достойно, значит, тешишь свою гордыню?..

ЛЕБЕДЕВ. Выпендриваешься, значит… противопоставляешь себя. Грустно. Быть Человеком стало неприлично…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Смена ценностей после разоблачения «строителей коммунизма»?..

ЛЕБЕДЕВ. Какая смена? Разве быть человеком – значит быть завистливой, обидчивой,

жадной, подлой, ленивой и подозрительной гадиной?..

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Вы говорили, что человек – прекрасен… Похоже, это не жизненное утверждение.

ЛЕБЕДЕВ. Я – точно не прекрасен… И очень трудно поверить, что другие лучше.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. А этот красавец, упавший сегодня на улице…

ЛЕБЕДЕВ. Про убийство я все же не уверен… Воображенье разыгралось… (Снова мысленно погружаясь в увиденное.) Хотя коротышка, напротив, стоял и быстро смылся…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Детектив – самое популярное чтиво?!

ЛЕБЕДЕВ (не слыша). Люди не виноваты. Виновата «идеология наживы»…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Вы детективы писать не пробовали?

ЛЕБЕДЕВ (не слушая). А? Это, конечно, вопрос философский, но человечество должно его разрешить!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Детективы?

ЛЕБЕДЕВ (услышав). Какие детективы?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Ну у вас сюжет развивается…

ЛЕБЕДЕВ. Ясный сюжет нужен тому, кто хочет скрыть пустоту содержания.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Эва!

ЛЕБЕДЕВ (смущаясь). Ну… почти…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Надо же быть занимательным!

ЛЕБЕДЕВ (заводясь). Надо преодолевать негативный опыт! Вернуться к социальным завоеваниям, не для блага «одного человека» или горстки, а всех людей!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Это уже не детектив, а оскомина.

ЛЕБЕДЕВ. Помните анекдот такой, времен застоя? «У нас все во имя человека и для блага

человека, и все мы по телевизору каждый день видим этого человека».

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. «Благими намерениями», «Власть развращает» – это даже школьники знают…

ЛЕБЕДЕВ. И деньги!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Детский сад, честное слово. Представьте на минутку, что для того, чтобы жить, – работать не нужно. Не нужно платить за жилье, еду, одежду и путешествия, за образование… Это что ж дальше будет?

ЛЕБЕДЕВ. Люди, наконец, станут заниматься творчеством, думать о прекрасном… Начнут жить, а не выживать!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Утопия. А кто хлеб будет растить? Поддерживать порядок? Чинить жилье и транспорт?

ЛЕБЕДЕВ. Но… мы же все разные… Кто-то любит все чинить и усовершенствовать, а

кто-то – писать картины… Я к тому, что все смогут заниматься любимым делом… Люди должны заниматься любимым делом и получать удовольствие от своей деятельности… И двигать этим все человечество вперед!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. А сейчас вам кто-то мешает?

Эхом разносятся последние слова «кто мешает… кто мешает… кто мешает?», и свет начинает меркнуть…

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

В сером пространстве появились качели. По разным сторонам сцены. Две дощечки на цепочках. На них болтаются двое с закрытыми глазами. Сидят спинами в зал, откинувшись и запрокинув лица в зал. Это Раков и Щукин. Ракушка открыта и на своем месте.

РАКОВ (открывая глаза). Ой!

ЩУКИН (вздрогнув, но глаз не открывая). Я падаю?

РАКОВ (шепотом). Мы висим.

ЩУКИН (зажмуриваясь сильнее). Где?

РАКОВ. В пространстве…

ЩУКИН. Опять?

РАКОВ. Как говорится: «Снова»! (Садится и принимается раскачиваться, вертит головой.)

ЩУКИН. Что ты видишь?

РАКОВ. Все серое!

ЩУКИН. Мы же в домике были!

РАКОВ. Были.

ЩУКИН (открывая глаза, видит зал и вглядывается). Кто здесь?

РАКОВ. Ты поднимись, а то красный весь уже!

ЩУКИН (садится аккуратно). Должна бы голова кружиться… Ан нет! (Ныряет головой вперед и смотрит в зал как бы из-под качелей.) Кто здесь?!

РАКОВ (отслеживая взгляд Щукина в зал). Ты с кем разговариваешь?

ЩУКИН. Да вот представил, что я на сцене, а там зал зрительный… Вроде не так страшно…

РАКОВ (глядя в зал). Зрительный? Думаешь, на нас оттудасмотрят? А может, оттуда? (Задирает голову вверх.)

ЩУКИН (вдруг развеселившись, садясь на качели, как на коня, и раскачиваясь к Ракову). «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним…»

РАКОВ (подхватывая). «… И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю-у».

Свет из сумрачного становится ярко-слепящим.

ЩУКИН. Э-эй!!!

РАКОВ. Если бы это был Крайний Север, было бы холодно.

В этот момент слышно завывание ветра, свет принимается мигать, и оба друга начинают мерзнуть.

ЩУКИН (соображая). Это что, ты устроил этот морозильник со стробоскопом?

РАКОВ (подпрыгивая на качелях, снова запевает, все больше клацая от холода зубами). «Ты узнаешь, что напрасно называют Север Крайним, и увидишь – он бескраен. Я тебе его дарю-ю-у-у!»

ЩУКИН (стараясь перекричать Ракова). «Чунга-чанга – синий небосвод. Чунга-чанга – лето круглый год!!!»

РАКОВ (замолчав и наблюдая, как свет становится тепло-желтым). Работает! «Чунга-чанга – весело живет! Чунга-чанга – песенки поет!»

«Чудо-остров, чудо-остров,

Жить на нем легко и просто,

Жить на нем легко и просто! Чунга-чанга!

Наше счастье постоянно!

Жуй кокосы, ешь бананы!

Жуй кокосы, ешь бананы! Чунга-чанга!»

Песня подхватывается женским голосом и аккомпанементом, качели опускаются, Щукин и Раков слезают с них, и вместе с ними сцену заполняют зеленые лианы и яркие цветы. Цветные одежки, которые Раков и Щукин натягивают на свои серые робы. Пространство преображается, а Раков и Щукин пускаются в пляс. К ним выходит Лебедев, снимая белый плащ, выворачивает его и оказывается красно-желтой жар-птицей посреди «чунга-чангового» великолепия. Музыка трансформируется в звуковое шоу с пеньем птиц, шумом моря и постепенно приходит к умиротворяющему звучанию. «Ракушка» тоже освещается изнутри. Постепенно все затихает. И звук, и свет. Только ярко горит «ракушка», в которую прячутся герои и захлопывают за собой зев. Острые лучи, пробивающиеся сквозь щели и дыры почти прозрачной ракушки, оставляют на сцене светящегося ежа. Поют птицы. Шумит море…

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ПЯТАЯ

В сером пространстве вокруг «ракушки», среди зеленых лиан и ярких цветов, пестрых пляжных зонтов и белых пластиковых лежаков, двухлитровых пустых коричневых баллонов из-под пива, в сумрачном свете раздается знаменитая тема из «Лебединого озера», и на сцену выпрыгивает Лебедев. Это не танец Одиллии или Одетты, это чудовищный пляс жар-птицы в ярком оперении.

Свет становится ярче.

Драматическая тема сменяется темой «маленьких лебедей», и в знаменитых па появляются Раков и Щукин.

Перепляс заканчивается тем, что вымотанные танцоры падают на лежаки и тяжело дышат.

РАКОВ. Жарковато…

ЩУКИН. Да, вжарили…

ЛЕБЕДЕВ. Ко всему человек привыкает!

РАКОВ. Ты это к чему?

ЩУКИН. Я думаю, это он к тому, что когда мы играли в «Вечера на хуторе», было веселее…

РАКОВ. А чего плохого в веселье? Всем хочется радости!

ЛЕБЕДЕВ. Радости или праздности?

РАКОВ. Вот зануда. Но не в Одиссея же играть?!

ЩУКИН. Там слишком много женских ролей. Сирены всякие…

ЛЕБЕДЕВ. Во времена Шекспира мужчины играли все роли.

РАКОВ (встает и потягивается, восстанавливая дыхание). Я, честно говоря, по своей Пенелопе тоже соскучился…

ЩУКИН (тоже встает, снимает с лианы яркую ткань, подходит к Ракову и оборачивает его полотнищем).

РАКОВ. Э-э-э! Ты чего?

ЩУКИН. Сыграем роль. (Начинает разматывать ткань, заворачиваясь сам и совершая недвусмысленные па.)

РАКОВ. Я тебе не стриптизерша!

ЛЕБЕДЕВ (лежа и глядя на них, смеется). «Любить иных – тяжелый крест, а ты – прекрасна без извилин, и прелести твоей секрет – разгадке жизни равносилен!»

ЩУКИН (оторопев). Ты написал?

ЛЕБЕДЕВ. Нет.

ЩУКИН (разочарованно). Я думал – ты!

Щукин и Раков стоят, замотанные в ткань.

ЛЕБЕДЕВ (улыбается). Я бы хотел, но он… опередил.

РАКОВ. Я вообще стихи… не очень. А это ничего… Красиво… Моей Дульсинее бы понравилось. Дай списать?

ЛЕБЕДЕВ. Она же Пенелопа?

РАКОВ. Ага. Она же Лаура, богиня и королевна!

ЩУКИН. А моя просто – Дуся… (Лебедю.) А твоя?

ЛЕБЕДЕВ. А я – один. Нет у меня… дамы сердца…

РАКОВ. В смысле сейчас? Или вообще?

ЛЕБЕДЕВ. Маме мои избранницы не нравились… А теперь… мамы нет… А я как-то… разучился…

ЩУКИН (ржет). Что? Как это можно разучиться?

ЛЕБЕДЕВ (краснея). Да нет… Знакомиться… общаться…

РАКОВ. Чудак! Да ты им стихи читать начни – они ж сразу как за волшебной дудкой пойдут! «Разгадке жизни равносилен…»

ЛЕБЕДЕВ. Это только так кажется… Да и вообще… теперь другие времена.

ПАУЗА

Щукин и Раков смотрят друг на друга…

ЩУКИН (приглашает Ракова к танцу, поет). «Утомленное солнце нежно с морем прощалось… В этот час ты призналась, что нет любви…»

Танго подхватывается инструментально и постепенно затихает, на музыкальную тему накладывается шум моря. Лебедев разворачивается на лежаке, заложив руки за голову, Щукин и Раков «утанцовывают» на задний план. Свет меркнет. Одежда сцены превращается в звездное небо. Из звуков остается только шум моря…

КАРТИНА ШЕСТАЯ

(Лебедев на лежаке с заложенными за голову руками.)

ЛЕБЕДЕВ (напевает).

«Ты успокой меня,

Скажи, что это шутка,

Что ты по-прежнему, по-стар-р-рому моя.

Не покидай меня,

Мне бесконечно жутко.

Мне так мучительно,

Так больно без тебя…

Уходишь ты холодной и далекой.

Закутав плечи в шелк и шиншилля…

Не покидай меня,

Не будь такой жестокой…

Пусть мне покажется,

Что ты еще моя…» (А.Вертинский)

Шум прибоя «слизывает» этот напев, и вдали слышен раскатистый счастливый женский смех, который хрустально рассыпается и замолкает…

Лебедев лежит на лежаке, как будто в звездном небе парит.

ЛЕБЕДЕВ (как будто продолжая разговор). Я где-то читал, что заводить женщину надо, чтобы тешить ее самолюбие, а не свое… Потому что свое всегда безутешно… (Поворачивается в зал, подпирая голову рукой.) Счастье – это оборотная сторона одиночества. А святители говорили, что эта жизнь дана человеку не для счастья, а чтобы заслужить его.

Из женского смеха возникает голос…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Святители много чего говорили.

ЛЕБЕДЕВ (обрадовавшись собеседнице). А я вот думаю, что наши желания – это тот крючок, который заставляет нас шевелиться… И еще выживание…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. А как же тогда «любимое дело»?

ЛЕБЕДЕВ. Оно возникает, когда есть уже хоть какое-то сознание. А до «сознания» – бессознательное: желание и выживание…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Может, желание выжить?

ЛЕБЕДЕВ. Бывает, человек не замечает, как начинает осуждать других людей, презирать их…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Люди меряют палками…

ЛЕБЕДЕВ. А Бог?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Шелковой нитью. Так святители говорили…

ЛЕБЕДЕВ. Я бы хотел верить…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (как читает с листа). Вера – это всего лишь сокращение расстояния между человеком и Богом…

ЛЕБЕДЕВ. По образу и подобию же… Зачем мы Ему? Кто мы? Кого Он хотел бы в нас видеть? Всего лишь инструменты или равноправных партнеров???

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Ну ты хватил…

ЛЕБЕДЕВ. Ты что-то знаешь? Кто ты? Как тебя зовут?

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Зови меня Ева или Мария…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (поет). A-а-а-аve Mari-i-ia-a-a…

ЛЕБЕДЕВ. Еву я дергал за косички…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (перебивает). Она была «недостаточно серьезной»?

ЛЕБЕДЕВ. Мама с папой сказали, что сначала надо закончить институт.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. А Ева?

ЛЕБЕДЕВ. Мы целовались до умопомрачения, и я ее очень любил…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. А потом?

ЛЕБЕДЕВ. Оправдывал доверие родителей.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. А Ева?

ЛЕБЕДЕВ. Потерял из виду.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Значит, прилежный студент…

ЛЕБЕДЕВ. С Марией мы познакомились в институте. Я не подошел ее родителям…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (с эхом). Ева… Мария… где вы?..

Раскатистый женский смех хрустально рассыпается и замолкает… Звезды гаснут. Сцена погружается в темноту.

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

В темноте раздаются странные голоса:

РАКОВ. Что ты привязался ко мне со своим «белым шумом». Лично я думаю, что раз есть белый, значит, должен быть и черный. (Споткнулся-чертыхнулся.)

ЩУКИН. Эй вы, эзотерики, вы мне надоели. Оба!

Раздается женский смех, и

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (запевает). Бессаме, бессаме мучо…

РАКОВ (обламывая напев). Вот я тут у тебя читаю цитату: «Если сообщение было послано, но не было воспринято, оно так и пойдет по миру белым шумом».

Постепенно становятся видны очертания сцены. В белом кабинете белая «ракушка» и остальные белые предметы. Пространство смахивает на кабину звездолета. Раков, Щукин и Лебедев в белых скафандрах. Идут медленно и тяжело, как будто вязнут в «глицерине». Их голоса слышны как из передатчиков. У Ракова в руке раскрытая белая книга.

ЩУКИН (Лебедеву). Это ты написал?

ЛЕБЕДЕВ. Нет.

ЩУКИН (разочарованно). А я думал ты… Может, читать начать?

РАКОВ. Это ж, наверное, доброе сообщение, белым-то, а злое какое, подлое, оно ж, наверное, черным шумом пойдет?

ЛЕБЕДЕВ. Ну это образно так говорится…

ЩУКИН (пытаясь внедриться в разговор). А я вот думаю, что люди разучились понимать друг друга.

ЛЕБЕДЕВ (почти огрызаясь). Разучиться можно тому, что умел!

РАКОВ. Я! Я знаю! Я читал! Это называется – кризис вербальности и отсутствие «витаминов ума»!

ЩУКИН. Это что за хрень?

РАКОВ (натыкаясь на пластиковый пятилитровый пузырь с водой). Без главного коммуникатора не разберешься.

Снимают шлемы и выкарабкиваются из скафандров. Их белые одежды похожи на исподнее. Рассаживаются вокруг «ракушки». Она начинает светиться изнутри. Достают стаканы из карманов.

РАКОВ (отвинчивая пробку). Я вот «ракушку» купил…

ЩУКИН. А у тебя разве есть машина?

РАКОВ (разливает по полстакана). Надо приближать желаемое всеми силами.

ЩУКИН. Жить надо проще… Веселее как-то…

Лебедев задумывается.

РАКОВ. Это да, но тут место такое…

ЩУКИН. Какое?

РАКОВ. Тут всем нравственные искания подавай!

Щукин оторопело берет стакан и нюхает жидкость, потом пробует на вкус, смотрит на Ракова с удивлением. Раков тоже пробует, пожимает плечами.

РАКОВ (оправдываясь). Говорят, что любой человек на восемьдесят процентов состоит из воды!

ЩУКИН (ржет). Ты думаешь, что мы тоже?

ЛЕБЕДЕВ. А мне хочется, чтоб все были счастливы! По-настоящему.

РАКОВ (торжественно). Это серьезно!

И Раков доливает по полному стакану.

РАКОВ. За счастье!

ЩУКИН. Для всех!

Трое торжественно чокаются, но не успевают донести до рта…

ЛЕБЕДЕВ. А здорово было бы… Вот так чокнулись, выпили, а наутро проснулись – и все счастливы… Просто молитва такая… волшебная палочка… (Смотрит на свой стакан.) «Мы в этом мире не утолим жажду, а лишь разбудим ее»…

ЩУКИН. Это ты написал?

ЛЕБЕДЕВ. Напишу еще…

Мужики переглядываются и опрокидывают стаканы. Пьют жадно, но медленно, мелкими глотками, как будто молитву читают.

Свет медленно меркнет. Звучит гитарный перебор.