ПРИМОРСКИЙ. БЕС

Она говорила быстро, умно, с лёгкой иронией. Прямая. Напористая. Не глупая. Бес мгновенно оценил её как потенциально ценный актив. Но подойти нужно было правильно. Не как взрослый дядя к ребёнку, и не как заискивающий одноклассник.

– Алексей, – отозвался он, присаживаясь. – Штурм – громко сказано. Скорее, планомерное занятие территории. А пиджак – это просто удобная униформа.

– Униформа для чего? – тут же парировала Катя. Она не отрывала от него взгляда, ловя каждую реакцию.

– Для переговоров, – серьёзно ответил он. – В школе ведь всё строится на них, верно? Только чаще всего – на сломанном языке угроз и сплетен. Я предпочитаю чёткие условия.

Катя слегка приподняла бровь. – Я учусь в твоей школе в параллельном классе. Я знаю, что твои проблемы, это ни угроза и сплетни, а четверка малолетних бандитов и издевательства.

Вот она, первая проверка. Бес позволил себе лёгкую усмешку.

– Люди меняются, Катя. Иногда для этого нужно… сильно стукнуться. В прямом смысле. После чего открываются новые перспективы и желание говорить прямо.

Он сделал паузу, давая ей переварить информацию.

– Лотта сказала, ты хочешь в вуз. Какой? – сменила она тему, демонстрируя, что намёк поняла и линию атаки сменила.

– Экономика или международные отношения. МГИМО или ВШЭ. Что-то, где нужна стратегия, а не просто заучивание.

Ответ был настолько далёк от предполагаемых интересов бывшего Алексея, что Катя присвистнула.

– Амбициозно. С нашей школы в такие места – раз-два и обчёлся. Конкурс бешеный. Тебе репетиторов нанимать надо, а не со мной учебники листать. А может, проще: папик заплатит за учёбу и выбирай на вкус и цвет – хочешь в России, хочешь в Штатах…

– Репетиторов нанимать будут, – кивнул Бес. – Но мне нужен не репетитор. Мне нужен советник. Кто знает местные порядки, расстановку сил, подводные течения. Кто может сказать, у какого учителя какой подход, на кого можно давить знаниями, а к кому лучше не лезть. Кто в нашем классе реально влияет на мнение, а кто просто шумит. Информация – тоже ресурс. И я хочу учиться в России и не за счёт отца.

Он говорил с ней, как на совещании. Не сюсюкал, не упрощал. И видел, как в её глазах сначала мелькало недоверие, потом интерес, а сейчас – азартное любопытство.

– Ты хочешь карту местности с указанием мин и союзников, – резюмировала она. – Зачем? Чтобы просто отсидеться и поступить?

– Чтобы контролировать территорию, – спокойно поправил он. – Чтобы та среда, которая когда-то была… токсичной, перестала быть для меня угрозой и стала инструментом. И чтобы у тех, кто привык считать себя хозяевами этой среды, возникли вопросы.

Катя задумалась, на несколько секунд уставившись в окно на залив.

– Интересное предложение, – наконец сказала она. – Похоже на авантюру. Но скучной учёбы мне и самой уже под завязку. Ладно. Я буду твоим «советником по внутренней политике». Но за два условия.

– Я слушаю.

– Первое: никакого пафоса и мажорства. Ты не князь, а я не придворная дама. Мы – стратегические партнёры.

– Принято.

– Второе: если уж штурмовать – то вместе. Мне тоже МГИМО интересен. Так что давай делать это как команда. Ты обеспечиваешь ресурсы и… эту самую железную волю, которую у тебя сейчас из ушей прёт. А я – информацию, связи и прикрытие в школьных джунглях.

Она протянула руку для повторного рукопожатия, на сей раз – как для сделки.

Бес взял её руку. Её хватка была твёрдой. Первый союзник заключён. На удивление, адекватный и перспективный.

– Договорились, партнёр, – сказал он.

Они проговорили ещё час. Катя рассказала ему про школу, расклад по учителям, охарактеризовала основных «авторитетов» из их параллели. Бес слушал, запоминал, задавал уточняющие, взрослые вопросы о мотивах и слабостях, которые заставляли Катю смотреть на него с возрастающим уважением. Это был не диалог подростков.

В конце он попросил её порекомендовать хорошую «качалку».

Катя на секунду задумалась, постукивая карандашом по столику.

– Качалку? Серьёзно? Ну, если не для понтов, а для дела – есть «Атлант» на Строительной. Старое заведение, без зеркал и гламура. Там тренер – дядя Витя, брат моего отца, морпех в отставке. Жёсткий, но золотые руки. Скажешь, от меня. Он тебя без лишних вопросов возьмёт, если увидит, что ты не валяешь дурака.

Она записала адрес и номер на салфетке и протянула её «Бесу».

– Спасибо, – кивнул он, убирая салфетку во внутренний карман пиджака. – Это полезно.

– Только не перекачайся в первого же полубога, – с лёгкой усмешкой добавила Катя, собирая свои вещи. – Мозги нам пока важнее мускулов. Итак, план действий: я к понедельнику составлю для тебя полное досье на десятый «Б» и преподавателей. А ты… готовься вкалывать. Первая же контрольная по математике у Хрусталёвой всех рассудит.

– Жду досье, – поднялся и Бес. – И спасибо. За разговор.

– Не за что, партнёр, – Катя взбросила рюкзак на плечо. – Пока это просто интересный эксперимент. Докажи, что ты стоишь большего.

Она кивнула и направилась к выходу быстрым, уверенным шагом. Бес остался на мгновение, допивая остывший кофе. Первая ниточка на новом поле была протянута. И ниточка, на удивление, оказалась крепкой и умной. Теперь предстояло плести сеть.

Он расплатился и вышел на улицу. Прохладный воздух пах морем и опавшими листьями. Впереди были выходные – последние спокойные часы перед началом большой игры. Нужно было составить подробный план, расписать приоритеты, начать готовить тело и разум. Шаг за шагом.

Он , уже чувствовал, как в голове складывается чёткий, холодный алгоритм действий. Война начнётся в понедельник.

Он сел в машину и попросил водителя подвезти его на Вторую речку. Оставив водителя ждать его недалеко на площадке, он двинулся к знакомому дому. Когда он подошел к подъезду, никого не было. Дверь, когда-то закрывавшаяся на кодовый замок, теперь висела на честном слове – кнопки выдраны, доводчик сломан, кто-то подпёр кирпичом. Владивосток 94-го не церемонился с подъездными дверями.

Внутри пахло сыростью, кошками и перепревшими листьями, которые нанесло с улицы. Стены исписаны – телефоны, имена, короткие ёмкие фразы, смысл которых был понятен только посвящённым. Лампочки на лестничных клетках не горели – кто-то давно выкрутил.

Он поднялся на первый этаж. Почтовые ящики здесь представляли жалкое зрелище – жестяные коробки, крашенные синей краской, которая давно облупилась и свисала лохмотьями. Большинство замков было сломано ещё в прошлом году, ящики зияли пустотой, из некоторых торчали клочки газет и рекламных листовок.

Ящик Беса – двенадцатый – оказался целее других. Ржавый замок висел на соплях, но держался. Алексей дёрнул – бесполезно. Осмотрелся, нашёл на подоконнике обломок арматуры, просунул под дужку и нажал. Металл жалобно хрустнул, замок отлетел в угол.

Внутри было пусто. Только на самом дне лежала старая связка ключей на потёртом кольце.

Он взял их в руку. Металл был холодным, тяжёлым. На кольце болталось несколько штук – от квартиры, от этой самой двери подъезда, ещё один маленький, от какого-то ящика или шкафчика. И брелок – пожелтевший пластмассовый боксёр в стойке, дешёвый, рыночный, но бережно хранимый.

Алексей сжал ключи в кулаке. Кровь стучала в висках, но не от усталости.

Квартира Беса ждала его на третьем этаже. И он почему-то боялся туда заходить.Он поднялся на третий этаж. Здесь лампочка чудом работала – тусклая, жёлтая, натужно мигающая, будто вот-вот собиралась перегореть. Свет выхватывал из темноты облупившуюся краску на стенах, старую дверь с ободранным дерматином и цифру «12» – выцветшую, едва заметную.

Алексей стоял перед дверью, сжимая в руке связку ключей. Сердце колотилось где-то в горле. Три года Бес жил за этой дверью. Три года возвращался сюда после тренировок, пил чай на кухне, смотрел телевизор, ложился спать. А теперь его нет. И есть только он – чужой человек в чужом теле, держащий в руке ключи от чужой жизни.

Он сунул ключ в замочную скважину. Провернул. Замок щёлкнул сухо, гулко – звук разнёсся по подъезду, заметался между этажами. Алексей толкнул дверь и шагнул внутрь.

Тьма. Запах закрытого помещения – пыль, старый табак, что-то ещё неуловимое, мужское, родное. Он нашарил на стене выключатель. Щелчок – и в прихожей загорелся свет.

Всё было просто. Скромно, даже аскетично. Узкий коридор, вешалка с пустыми плечиками, обувная полка, на которой сиротливо стояли старые разношенные кроссовки. Зеркало в прихожей – мутноватое, в деревянной рамке. В нём отразился Алексей – чужое лицо, чужие глаза, но смотревшие уже по-своему.

Он прошёл в комнату.

Небольшая, метров пятнадцать. Диван-книжка, застеленный пледом – простым, шерстяным, в клетку. У стены шкаф-стенка, старая, ещё советская, с полировкой, местами облупившейся. На полке – книги. Немного, штук двадцать. Кофейный столик, на нём пепельница – чистая, пустая, будто хозяин просто вышел на минуту и скоро вернётся.

Телевизор «ГолдСтар» на тумбочке. Газеты на подоконнике – старые, месячной давности, ещё с объявлениями о тренировках в «Воднике».

Алексей подошёл к окну, отдёрнул штору. Внизу – двор, помойка, редкие прохожие. Жизнь шла своим чередом, не замечая, что в одной из квартир только что воскрес мёртвый.

Он сел на диван. Пружины скрипнули привычно, по-хозяйски. Странное чувство – сидеть на диване человека, которым он был раньше. Чья судьба переплелась с другой судьбой.

На столике лежала потрёпанная записная книжка. Алексей взял её, пролистнул. Телефоны, адреса, какие-то пометки. Тренерские записи. Схемы боёв, нарисованные от руки. И в конце – несколько фотографий, засунутых под обложку.

Он вытащил их.

Старый снимок – Бес на ринге, молодой, с поднятой рукой в победном жесте. Ещё один – групповая фотография, человек десять в спортивных костюмах, среди них Бес и Виктор Саныч, оба моложе, без седины. И последняя – совсем старая, чёрно-белая. Мужчина и женщина стоят рядом, смотрят в камеру. Мужчина – в военной форме, подполковник. Женщина – с добрым лицом, в строгом платье, улыбается.

Родители Беса. Приёмные родители. Те, кто забрал его из детдома и подарил ему семь лет счастья в Воронеже.

Он убрал фотографии обратно в книжку, положил себе в корман. Прошёлся по комнате, открыл шкаф. Внутри – старая спортивная сумка «Адидас», потёртая, с молнией на боку. Он расстегнул. Все было на месте. Видно никто с работы сюда не приходил. А хозяйка квартиры придет только в конце месяца.

Он нашел коробку из под телевизора. Там лежали вещи, от которых перехватило дыхание.

Фотография в рамке – Бес с пацанами из «Водника», прошлогодняя, все улыбаются. Несколько грамот, потрёпанных, вложенных в файлы. Медали, завёрнутые в бархатную тряпочку. И армейский альбом – тяжёлый, в твёрдой обложке, с тиснением «Дембель» на обложке. Алексей сел на пол, прямо рядом со шкафом, и открыл альбом.

Чёрно-белые и цветные фотографии, наклеенные на картонные листы. Солдаты в форме, казарма, учения. Молодые лица, смеющиеся, серьёзные, усталые. Подписи, сделанные каллиграфическим почерком: «В увольнении, 1980», «На стрельбище», «Сослуживцы, дембель 81-й».

И одна фотография, на которую он смотрел дольше всего. Группа бойцов в пятнистой форме, с автоматами, на фоне гор. Сухие, выжженные склоны, вертолёт в небе. Снимок любительский, плохого качества, но лица различимы. Крайний слева – молодой Волгин, с автоматом на груди, смотрит прямо в объектив. Взгляд спокойный, уверенный, чуть усталый.

На обратной стороне надпись 20 сентября 80-й.

Алексей провёл пальцем по снимку. Вот оно. Откуда взялся тот позывной. Откуда взялась та сталь в глазах. Откуда взялась готовность умереть, но не бросить своих.

Алексей закрыл альбом. Посидел ещё немного, глядя в стену. Потом аккуратно сложил все в сумку.

Он вышел из квартиры, запер дверь. Постоял на лестничной клетке, глядя на облупившуюся цифру «12». Потом сунул ключи под дверь.

Старый почтовый ящик сиротливо зиял пустотой. Обломок арматуры валялся на полу.

Алексей вышел из подъезда, вдохнул сырой морской воздух. Город жил своей жизнью – куда-то спешили люди, гремел трамвай, кричали чайки.

Сев в машину попросил водителя отвезти домой.

Приехав домой, Бес засунул сумку в сейф и поменял код, потом зашёл к матери. Она сидела в кровати, прислонившись к подушкам, и пила чай. Взгляд был уставшим, но ясным.

– Ты где был? – спросила она тихо.

– С одноклассницей встречался. Будем готовиться к поступлению в вуз вместе.

– Ты… другой стал, Лёша. Как будто… повзрослел за одну ночь.

– Просто понял, что так больше нельзя, мама, – мягко ответил он. – Ни тебе, ни мне. Мы начинаем новую жизнь. Постепенно.

Она протянула руку, он взял её. Её пальцы были холодными, но сжимали его с непривычной силой. Не просьбой о помощи, а скорее – подтверждением договора. Вечером он собрал школьную сумку. Не просто сложил учебники. Он укомплектовал её. Блокнот для планов и конспектов, дорогие, надёжные ручки, дополнительная литература, которую рекомендовала Катя. Каждый предмет занимал своё чёткое место.

Посмотрел на себя в зеркало прихожей. Короткие волосы, тёмный пиджак, прямой взгляд. В отражении стоял проект «Алексей Приморский 2.0». Оболочка была готова. Контент – опыт, воля, ярость старого ««Беса» – был на месте. Появился первый союзник. Начинала выстраиваться стратегия.

Скоро – поле боя, школа. Он лёг спать, и впервые за все дни в этом теле его сон был спокойным и глубоким, без кошмаров. Он был готов. Не как жертва, возвращающаяся на место преступления. А как рейдер, пришедший отжать неправильно управляемую территорию.

5.ВОЙНА НАЧИНАЕТСЯ С ПОНЕДЕЛЬНИКА

Занятий в первый день и не намечалось. Инна Павловна провела перекличку. Бес сидел за третьей партой слева. Назвали его фамилию, он откликнулся четко и громко, не оборачиваясь. Спиной он ощущал, как четверка короткостриженых синхронно разворачивается в его сторону. Он видел их недоуменные, а затем медленно проясняющиеся усмешки в тёмном отражении оконного стекла. Стая почуяла знакомый запах, но облик добычи сбивал с толку.

Через пятнадцать минут вступительная речь классной руководительницы подошла к концу.

– Ну вот, ребята, на первый раз и достаточно. Директор хотел зайти поздравить… Подождите минутку, я посмотрю, идёт ли он.

Она вышла в коридор, оставив дверь приоткрытой. В классе на секунду воцарилась тишина, а затем её тут же заполнил нарастающий гул голосов. Бес не шелохнулся, продолжая разглядывать учебник литературы на столе. Он ждал. Рассчитывал, что атака будет не сразу, но стая оказалась нетерпеливой.

Шаги сзади были тяжёлыми, не старающимися быть тихими. Бес не повернулся. Он мысленно отметил точное расстояние по звуку и расслабил шею, готовясь к удару.

В классе наступила мёртвая тишина. Все замерли. Бес медленно, с преувеличенной аккуратностью, закрыл учебник. Затем так же медленно повернулся на стуле.

Перед ним стоял Димка «Бульдог» Сомов, а чуть сзади, как тень, вертлявый Санёк «Шнырь». Ухмылка на лице Сомова была знакомой – наглой и самодовольной.

– Братва, гляньте! – громко, на всю классную, объявил Сомов. – Наш «мажор» с калибровочки вернулся. Чего, «Приморский», «фейс» решил сменить?

Его друг, Санёк, хихикнул и добавил, играя роль шута:

– Да он, Диман, просто «завязал» со старой «темой». Теперь он у нас «правильный» пацан стал. Может, «по понятиям» нам разложит?

Они ждали реакции – страха, замешательства. Язык, на котором они говорили, был шифром, призванным унизить и отгородиться. Но Бес знал его слишком хорошо.

Он поднял глаза. Его взгляд был не пустым, а тяжёлым, усталым и бесконечно превосходящим. Взглядом взрослого, которого отвлекли от важного дела детские крики. Он молча, несколько секунд, смотрел на Сомова, затем на Санька, будто сверяя их с каким-то внутренним списком. Усмешки на их лицах начали тускнеть под этим молчаливым давлением.

– Вы закончили? – спросил он наконец. Его голос был тихим, ровным и абсолютно лишённым каких-либо игр. – Ваш примитивный спектакль с попыткой говорить на жаргоне, смысла которого вы сами до конца не понимаете?

Сомов нахмурился, сбитый с толку тоном, а не словами.

– Чего?

– Я спрашиваю, закончили ли вы изображать из себя крутых из дешёвого сериала, – повторил Бес, медленно поднимаясь. Он не «вскакивал», он именно поднимался, как встают из-за стола переговоров. – Вы тратите время. Моё и своё. Вы пытаетесь испугать меня тем, что пугает вас самих – выдуманными «понятиями» и сказками про «общак». Взрослые, серьёзные люди так не разговаривают. Так кривляются мальчишки, которым не хватает ума занять себя чем-то полезным.

– Ты чё несёшь? – уже без прежней уверенности буркнул Сомов, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его пытались «строить» много раз, но никогда – так, как будто он невидимое стеклянное насекомое под микроскопом.

– Я говорю на понятном языке, – холодно отрезал Бес. – Запомни раз и навсегда. Ко мне не подходят сзади. Меня не трогают. Меня не оскорбляют. Это не угроза. Это – условия моего присутствия здесь. Нарушишь – разговор будет другим. Коротким. И без этих ваших глупых словечек. Ты меня понял?

Он сделал шаг вперёд, не для устрашения, а для того, чтобы сократить дистанцию до интимной, до дистанции разговора один на один, где вся шелуха «братвы» испарялась.

– Вам кажется, что вы что-то решаете здесь, в этих стенах, – продолжил он, уже почти шёпотом, но так, что Сомов отчётливо слышал каждое слово. – Вы ничего не решаете. Вы – фон. Шум. Меня интересует учёба. Не мешайте мне – и я не обращу на вас внимания. Решите помешать – я вас устраняю с моего пути. Без шума, без этих ваших «разборок». Тихо и навсегда. Выбор за тобой.

Он отступил на шаг, дав тому вдохнуть. В глазах Сомова бушевала смесь злости, растерянности и впервые – настоящего, леденящего сомнения. Этот человек не играл в их игру. Он говорил, как тот, у кого есть план Б, В и Г, и все они хуже для них, чем любая драка.

В этот момент в дверь вошла Инна Павловна.

– Сомов! Ты что тут устроил? Немедленно на место!

Сомов, пойманный врасплох не столько учительницей, сколько полным крахом своей атаки, молча, с тёмным от злости лицом, отступил. Он даже не нашёлся что буркнуть. Его язык, весь его нарочито-грубый мир, оказался бесполезен против этой ледяной, взрослой конкретики.

Бес молча развернулся и сел. В классе стояла гробовая тишина. Но он чувствовал не победу, а тяжёлую, липкую волну неприязни, исходившую от той самой четвёрки. Унижение требовало отмщения, иначе рушился весь их хлипкий авторитет, построенный на страхе.

«Объявлять войну было ошибкой, – холодно констатировал он про себя. – Нужно было не дразнить, а сразу сломать. Но тело ещё не готово».

Инна Павловна что-то говорила о расписании, о важности учебного года. Бес не слушал, пропуская слова мимо ушей. Он видел, как Сомов, не отрываясь, смотрел на него взглядом, в котором кипела уже не просто злость, а паническая необходимость что-то доказать.

Через полчаса всех отпустили по домам. Едва Бес вышел за школьные ворота, его окружили.

– Пошли, «серьёзный», – сипло сказал Сомов, блокируя путь. – Надо кое-что «перетереть». Без училок. На спортплощадке.

Бес медленно обвёл взглядом всех четверых. Они были готовы. Отказ означал бы бегство и мгновенную потерю всего, что он только что отвоевал словом.

– Пошли, – коротко кивнул он.

Спортивная площадка за школой встретила их пустотой. Первый удар Сомов нанёс без предупреждения, рассчитывая на подлость. Бес уклонился, движением корпуса пропустив кулак мимо, и коротко, ребром ладони, ударил нападавшего в солнечное сплетение. Тот согнулся с хрипом, выбывая из боя.

Но тут набросились остальные. Бес работал экономно: блок, жёсткий отбив, удар в мягкие ткани. Он не бил в челюсть, не ломал суставы – его цель была не покалечить, а обезвредить. Второго, бросившегося сбоку, он встретил локтем в корпус, и тот отлетел, хватаясь за рёбра. Третий замешкался – Бес подсечкой опрокинул его на землю.

«Пацаны. Глупые щенки. Их жалко», – пронеслось в голове старого ««Беса», мешая холодным рефлексам убийцы жалостью, неуместной в этой песочнице.

И это была его ошибка. Четвёртый, которого он пропустил в горячке, бросился сзади и сбил его с ног. Сомов, оправившись от удара, подскочил, и на «Беса» обрушился град ударов ногами. Он скрутился калачиком, закрывая голову руками, принимая удары на локти и рёбра. Боль была острой и унизительной. Не от побоев, а от собственной слабости, от этой проклятой немощной оболочки.

В следующий момент удары прекратились. Раздались крики учителя физкультуры, бежавшего из спортзала. Катя стояла у угла школы – именно по её сигналу учителя высыпали во двор. Её лицо было бледным, но взгляд горел.

– Жив? – только и спросила она, когда взрослые растаскивали его взъерошенных обидчиков.

– Цел, – отхаркиваясь, встал он. Тело ломило, губа была разбита, но ничего сломанного он не чувствовал. Унижение жгло сильнее синяков.

Она молча подняла его потрёпанный портфель и пошла рядом. Не поддерживая, не сочувствуя. Просто – рядом.

– Ты… их четверых. Один. И почти уложил троих, – наконец проговорила она, и в её голосе не было жалости. Там было восхищение. – Они набросились все разом, как стая. А ты… ты дрался, как будто знал, куда бить. Но почему не дожимал? Боялся?

– Я не могу здесь детей калечить, – хмуро ответил он, прикладывая окровавленный платок к губе. – Последствия будут не те. А это тело… оно не слушается. Слишком слабое. Слишком молодое. Я недооценил это.

Катя на секунду задумалась, впитывая странные формулировки.

– Значит, твоя «железная воля» упёрлась в мышцы, которые за лето отвыкли? – спросила она без насмешки, с деловым интересом.

– Что-то вроде того.

– Тогда план ясен, – решительно сказала она. – Тебе нужна усиленная «качалка». И не просто «качалка» – а чтобы тебя научили не просто бить, а побеждать. Дядя Витя ждёт.

В её глазах горел тот же азарт, что и в кафе. Интерес к сложной задаче. Она видела не избитого одноклассника, а перспективный, но сырой проект, который потерпел первую тактическую неудачу из-за недоработки.

– До завтра. А пока… – она протянула ему портфель. – План «контроль территории» провален. Переходим к плану «тотальное превосходство». Физическое и интеллектуальное. Начинаем с завтрашнего дня. Ты согласен, партнёр?

Он взял портфель, выпрямившись, игнорируя боль.

– Согласен.

Возвращение домой было молчаливым и тяжёлым. Каждый шаг отдавался ноющей болью в боках, а разбитая губа пульсировала. Катя оставила его у подъезда с коротким: «Час на приведение себя в порядок. Потом звоню – обсуждаем план».

Квартира встретила тишиной и запахом лекарственного отвара – Галина Семёновна, видимо, пыталась заварить успокоительные травы. Бес тихо прошёл в ванную, заперся и впервые за долгое время внимательно, без гнева, а с холодной оценкой, осмотрел себя в зеркале.

Картина была неприглядной, но не критичной. Фингал над левым глазом, ссадина на скуле, разбитая и опухшая нижняя губа. Синяки проступали на рёбрах. «Слабость. Недосмотр. Эмоция – жалость – помешала тактике. Непростительно», – безжалостно резюмировал он.

Он действовал методично: холодная вода на лицо, аккуратная обработка ссадин перекисью, жгучий йод на синяки. Из аптечки нашёлся гель от ушибов. Физическую боль он игнорировал, переводя в разряд досадных тактических помех. Гораздо важнее было устранить визуальные следы поражения перед матерью.

Но не успел. Дверь в ванную тихо приоткрылась. Елена Сергеевна стояла на пороге, и в её глазах, только начавших обретать ясность, вспыхнул настоящий, животный ужас.

– Лёша… Боже мой, что с тобой? Кто это? Опять они? – голос её сорвался на высокую, болезненную ноту. Она сделала шаг вперёд, рука дрожащей протянулась, но не коснулась его лица, будто боялась сделать больно.

Бес быстро вытер лицо полотенцем и повернулся к ней, стараясь придать чертам максимальное спокойствие.