- -
- 100%
- +
Когда все потихоньку стали расходиться, баба Вардо с лавочки крикнула Мамуке:
– Завтра заходи, пирожков оставлю! Раз такой несчастный, все девушки от тебя бегут!
– Бабушка, – парировал он, кланяясь, – я не несчастный. Я – вольный художник! А пирожки… я всегда за пирожками!
Мамука вернулся. И вместе с ним вернулось на нашу улицу что-то очень важное – лёгкое, глупое и совершенно необходимое право просто быть счастливым. Даже если для этого нужно однажды скормить колбасу чужому бульдогу или наврать в три короба.
Георгий, провожая меня до двери, спросил:
– Ну и что, интересно?
– Интересно, – честно ответила я. – С ним не соскучишься.
– Только и всего, – проворчал он. – Шум, треск, а внутри…
– А кто сказал, что внутри должно быть что-то одно? – неожиданно для себя парировала я. – Может, у кого-то внутри тихий ум, как у Луки. А у кого-то – вот такой вечный праздничный салют. И то, и другое – правда.
Георгий удивлённо посмотрел на меня и ничего не ответил.
Мы все тут как-то старались быть взрослыми. Лука – своим умом и уединением, Георгий – своей серьёзностью. Я – своими выводами о жизни и смерти. А Мамука… Он был взрослым в одном-единственном: в умении не бояться выглядеть дураком. В готовности громко споткнуться, громко сесть в лужу и громко же рассказать об этом, чтобы все вокруг смеялись. И в этом был свой, особенный вид смелости. Не та, что держится на упрямом молчании, как у отца. А та, что выплёскивается наружу, как шампанское, – щиплет, бьёт в нос, но хоть мгновенно поднимает настроение.
6.Кофе, лобио и вечное ворчание
Воскресенье было в самом разгаре — то ленивое, тягучее время дня, когда уже и накупался, и наелся арбуза, и начинаешь маяться от безделья. Воздух дрожал над рекой, пахло нагретой галькой и тиной, и даже цикады, казалось, дремали в кустах.
— Эй, казбеги! Выходите!
Голос парней с соседней улицы прозвучал как сигнал тревоги. На тропинке, ведущей к речке Бжужа, стояла ватага парней из Макванети — шумные, задиристые, вечно ищущие приключений.
Георгий, сидевший на крыльце с бутылкой лимонада, мгновенно подобрался. — Леван! Мамука! Лука! — крикнул он в сторону домов. — Макванетские на футбол зовут!
Леван появился через минуту, спокойный и сосредоточенный, как перед контрольной. Мамука выскочил в трусах и майке, на ходу завязывая кеды. — А меня? — высунулся из окна Дато. — Ты на ворота, — бросил Георгий тоном, не терпящим возражений.
Лука вышел последним, с таким видом, будто его оторвали от важных государственных дел. Футбол он не любил и не умел, но отказывать друзьям не хотел. — Я в защиту, — сразу предупредил он. — Ладно, — хмыкнул Мамука. — Хоть пространство занимать будешь.
Я, увидев сборы, спрыгнула с крыльца: — Я с вами! Посмотрю.
Играли внизу, у реки. Там, где широкие пойменные луга расстилались до самого леса, местные пацаны давно оборудовали поле. Вместо ворот стояли замшелые валуны, которые в незапамятные времена кто-то вытащил из реки. Я раньше тоже играла в футбол с друзьями, но потом подросла и отказалась.
Игра began (началась) лихо. Георгий, как всегда, носился по полю, словно пытаясь прорваться в космос прямо отсюда. Леван играл расчётливо и жёстко — он не был быстрым, но головой работал отлично, перехватывая мячи и отдавая точные пасы. Мамука носился как угорелый, но мяч у него держался ровно столько, сколько нужно, чтобы споткнуться о собственные ноги. — Да что ж ты! — орал на него Георгий, когда Мамука вместо удара по воротам зачем-то сделал лишний финт и потерял мяч. — Я артист, а не футболист! — отмахивался тот.
Лука стоял в защите с таким видом, будто охранял музейный экспонат. Когда мяч летел в его сторону, он делал одно из двух: либо пропускал его с философским спокойствием, либо, если уж приходилось вступать в игру, выбивал его куда попало, лишь бы подальше. — Лука, это мяч, а не шахматный конь, его пинать надо! — кричал Мамука.
На воротах Дато старался изо всех сил. Он был неплохим вратарём — реакция имелась, прыжок тоже. Но перед старшими, нахрапистыми парнями из Макванети он робел. Когда на него летел здоровенный детина, Дато часто закрывал глаза и просто бросался в сторону наугад. — Держи, Дато! — подбадривала я с берега. — Ты лучше их всех!
И Дато держался. Пропускал, но держался.
К концу второго тайма счёт был 5:4 в пользу наших. Решающий гол забил Георгий — пушечным ударом с правой, от которого вратарь соперников только и успел что моргнуть.
Но вместо того чтобы признать поражение, парни из Макванети начали галдеть: — Это не гол! Мяч линию не пересёк! — Как не пересёк? Я сам видел! — взвился Георгий. — А ты где стоял? У вас там судьи не было, значит, не считается!
Главным заводилой был коренастый парень по прозвищу Чика — наглый, с вечно прищуренными глазами. Он подошёл к Левану вплотную. — Слышь, умник. Вы проиграли. Значит, с тебя пачка сигарет. Спор был. — Какой спор? — Леван даже бровью не повёл. — Никакого спора не было. Вы проиграли. — Ах не было? — Чика толкнул Левана в грудь. Тот покачнулся, но устоял. — Ты мне ещё поговори. Давай быстро в магазин сгонял, и разошлись по-хорошему.
Георгий рванул вперёд, но Леван остановил его жестом: — Не надо. Я не буду ничего покупать. Мы выиграли честно.
Вокруг сгущался воздух. Соседские парни обступали казбеги кольцом. Мамука напрягся, готовый если не драться, то хотя бы убежать и привести подмогу. Лука снял очки и спрятал их в карман — жест, означавший, что он готов к любому исходу, даже самому глупому.
И тут вперёд вышла я.
— Чика, ты совсем обалдел? — голос мой звенел. — Сами проиграли, теперь наших обвиняете? Слабаки!
Чика обернулся ко мне, осклабился: — А, Нино-мандарино. Ты вообще молчи, не в своё дело лезешь. Иди лучше компотик вари, девочка.
Кто-то из его компании захихикал. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Но сдержалась. Пока.
— Ещё одно слово, — процедила я, — и я тебе такие компоты заварю, век не расхлебаешь. — Ой, боюсь-боюсь, — Чика шагнул ко мне, нависая. — Что ты мне сделаешь, девочка?
— А это видел?
Я размахнулась и врезала ему кулаком прямо в глаз. Удар был точным и сильным — сказались годы общения с мальчишками, лазания по деревьям и ношения тяжёлых сумок с базара. Чика охнул, схватился за лицо и отшатнулся.
— Ах ты ж… — Чика замахнулся, но Георгий и Леван уже были рядом. — Только тронь, — тихо, но очень внушительно сказал Леван. Георгий молча сжал кулаки.
Мамука свистнул — издалека, от домов, отозвался чей-то лай. Подмога, может, и не спешила, но звук подействовал отрезвляюще.
Чика потрогал распухающий глаз, оглядел наших — упрямого Левана, готового к драке Георгия, странно спокойного Луку, разгорячённую, тяжело дышавшую меня — и сплюнул на землю. — Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Ваша взяла. Но это не конец. — Конец, — отрезала я. — И глаз запомни. Чтобы знал, как девушкам гадости говорить.
Соседские парни, перешёптываясь, потянулись прочь. Чика уходил последним, то и дело оглядываясь и трогая багровеющий синяк.
Когда они скрылись за поворотом, Мамука выдохнул: — Нино… недаром ты на нас тренировалась… — сказал он, вспомнив, как в детстве ему, Георгию, Левану и Луке часто доставалось от меня. Я была выше их и плотнее. — Страшно? — усмехнулась я, всё ещё тяжело дыша. — Великолепно! — выпалил он. — Ты ему чуть глаз не выбила! Нино-терминатор!
Дато смотрел на сестру с обожанием и ужасом. — Ты зачем полезла? Он же здоровый как бык! — А я маленькая, но злая, — отрезала я. Потом посмотрела на Левана. — Ты как? — Я? — Леван поправил очки, которые уже успел достать из кармана. — Я в полном порядке. Спасибо тебе. Но больше так не делай. — Почему? — Потому что я сам должен был. А ты меня опередила.
Георгий подошёл ко мне и молча протянул бутылку лимонада. — На, попей. И... ты молодец. Это было почти признание. Почти.
Мы стояли на берегу, все пятеро, тяжело дыша после драки, но чувствуя странное, пьянящее единство. Река шумела, вечер опускался на горы, и я вдруг поняла, что это, наверное, и есть счастье. Когда ты можешь врезать кому-то в глаз за друга, и когда твои друзья стоят за твоей спиной, как стена. И пусть из этой стены один — гений, который не умеет пинать мяч, другой — тихий интеллигент, третий — космонавт с горящими глазами, а четвёртый — вечный клоун. Но они есть. И я есть у них.
Воздух на улице Казбеги к вечеру стал густым и сладким от запаха жареного кофе. Этот запах, как сигнальный дым у индейцев, собрал у нашего дома всех мам. На скамеечке у калитки, заставленной тазиками с лобио, устроились мама Нанули, Марианна и Нателла. Маленькая Лия сидела на ступеньке и усердно, с серьёзным видом, перебирала стручки в своей маленькой мисочке.
Это был их парламент, их суд и их служба психологической помощи. А главной темой дня, как водится, были мужья.
– Ну что он делает, скажи на милость? – Марианна, мать Георгия и Гиви, с таким треском ломала стручок, будто это была шея её супруга, Сандро. – Я ему мацони каждый день свежий ставлю. Рыбу – на обед. Мясо – на ужин. А он? Он как войдёт в дом – и сразу по маршруту: стол, диван, туалет. И обратно. Как заводная игрушка! Инициативы – ноль! Раньше хотя бы на мои новые платья косился, а сейчас – только в газету «Правда» уткнулся! Там что, интересней, чем у меня? Картинки, что ли?
Нанули, наша мама, лишь вздыхала, перебирая фасоль:
– Ну, Марико, не драматизируй. У мужчин работа. Голова забита.
– У кого забита, у кого – пустая! – парировала Марианна. – А у тебя, Нателла, хоть муж – мужчиной был. Царство ему небесное. Хоть вспоминать есть что.
Нателла, не поднимая глаз, тихо ответила:
– Не надо так, Марианна. Лучше бы живой и в туалет ходил, чем герой – и под землёй.
В этот момент на улице, как нарочно, появился сам виновник этой дворовой драмы – Сандро Касиашвили. Он шёл с работы, неся в руках увесистый пакет, и весело поклонился женщинам.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.