Когда садится солнце
- -
- 100%
- +
— Я рассказал Карселю в деталях, как спустился на кухню выпить стакан воды. В конце он вздохнул так, словно действительно поверил, так что я не думаю, что все еще числюсь главным подозреваемым.
— И ты ему поверил? — вскинув бровь, спросил Дилан.
— Не знаю, — пожал плечами Мортимер. — Впрочем, у меня отличное алиби.
— Стакан воды?
— Похмелье?
— Безобразие.
— Дилан, — усмехнулся Мортимер, — не забывай, что я прибежал именно к тебе. Ты был со мной. И если они и повесят на нищего сироту преступление, то вряд ли забудут про второго так же. Мы идем в комплекте.
— Ты предлагаешь мне сесть в тюрьму вместе с тобой?
— Разве у нас будет выбор? Хотя, если тебе так проще, можешь воспринимать это как предложение.
— Хорошо, — кивнул Дилан, — я согласен.
— Правда? — удивленно раскрыл рот Мортимер.
— Конечно, — пожал плечами юноша. — Без тебя я заскучаю.
— Не могу поверить, — потрясенно прошептал Мортимер. — Я умер?
— Сомневаюсь. Я бы заметил.
— Мне кажется, в последний раз ты говорил мне настолько приятные вещи… Дай-ка подумать… — задумался Мортимер, хмыкая, — в утробе?
Дилан закатил глаза.
— Не преувеличивай. Я уверен, что одаривал тебя комплиментами в яслях.
— Когда мы не умели говорить?
— А, — усмехнулся Дилан, — то есть, по-твоему, мы в утробе уже вели светские беседы?
— Вероятно, — деловито кивнул Мортимер. — Моя вера в наши умственные способности достаточно сильна, чтобы предполагать подобные вещи.
Дилан лишь рассмеялся, качая головой и окончательно отпуская мысли об убийстве.
— Давай прогуляемся до кофейни, — предложил Мортимер, поднимаясь с кровати и захватывая со стола солнцезащитные очки. — Ужасно хочется размять кости и выпить этот песочный горький кофе, — он улыбнулся, взглянув на брата сквозь темную пелену. — И я расскажу тебе, что со мной произошло за эту долгую неделю.
Выбравшись на улицу с легкими улыбками на лицах, братья Мелтон отправились в студенческую кофейню. Они то смеялись, то рьяно спорили о чем-то, а затем вновь возвращались — всегда, необратимо возвращались — к смеху. Они не могли слышать и не знали, что считаные минуты назад в библиотеке Ганна нашли мертвое тело Оливера Эгертона, лицо которого было полностью залито кровью.
Глава 4
— Кто-то заделался в шуты? Передайте ему, что это не смешно.
Мэрион Акер, стоя в толпе, тихо возмущался, сложив руки на груди. Очки его не скрывали темных синяков под глазами и при этом удачно подчеркивали кристальный взгляд, не пропавший под натиском усталости, — важнейшее свойство истинных хирургов. У Мэриона на столе лежали высокие стопки литературы всех видов, которые ему лишь предстояло осилить, и тратить свое время на бесполезное существование среди диких студентов ему претило. Но он был человеком с достойным воспитанием, поэтому, чтобы выдержать восхищенные крики сбоку, перешептывания сзади и испуганные возгласы спереди и не бросить все, не сбежать, оставив друзей в смятении, он снял очки, и мир поплыл перед его глазами. Когда он так делал, мир пропадал из виду — и казалось, что мир в ответ переставал считать его среди живых: словно юноша стоял посреди улицы, а люди шли навстречу неподвижной фигуре и пролетали сквозь нее, не замечая. Это было своеобразным способом отдыха.
Он оказался здесь почти что случайно. Спускаясь с четвертого этажа главного корпуса, где он долго и добросовестно тренировал свои хирургические навыки, уже с лестницы он услышал крики. Когда третий этаж открылся его взгляду, Мэрион не мог не заметить толпу, тянувшуюся в библиотеку и расширявшуюся с каждой секундой. Он догадывался, что произошло, и окончательно в том убедился, когда среди макушек обнаружил одну знакомую — Джойс стояла вдали от толпы, сбоку, в углу, откуда можно было спокойно обозревать суетящихся федералов, курящих, бегающих из стороны в сторону, то выходящих из-за высоких книжных стеллажей, то скрывающихся за ними. Когда он подошел ближе, Джойс уже заметила его, поэтому Мэрион, не зная, куда себя деть и что в таком случае вообще следовало бы сделать, остался рядом с девушкой, а потом и вовсе потерял возможность уединиться — из ниоткуда возникли близнецы Мелтон: у одного, младшего, на губах играла странная улыбка, а у второго, на удивление, не играло ничего — лицо было непроницаемым.
— Он, конечно же, выслушает тебя с глубочайшим интересом и пересмотрит свое мировоззрение, только бы Мэрион Акер был доволен, — произнесла Джойс.
Послышался сухой смешок со стороны Мортимера.
— Кто на этот раз? — спросил он.
— Без понятия, — пожав плечами, ответила Джойс. — Я не знаю его имени.
— Как давно ты тут стоишь?
— Достаточно, — выдохнула Джойс. — Я его нашла.
— Как вам везет, — мрачно протянул Дилан.
— Невероятно, — согласилась Джойс. — Я надеялась сломать к чертям гранит науки и закончить свою статью в тихом месте, но обнаружила только труп. Очень необычно, правда, неприятно, — бесстрастным голосом продолжала девушка. — Вы ищете спокойствие и тишину, а находите труп. Незабываемый опыт.
— Только такой опыт, видимо, нам и дозволен, — хмыкнул Мортимер.
— Я правильно понимаю, — обреченно вздохнул Мэрион, — что у нас завелся серийный убийца?
— Вероятно, — сказал Дилан. — Как он выглядел, Джойс?
— Мертвым.
— Исчерпывающий ответ.
— Он тоже был перекинут через стол? — вмешался Мортимер.
— Да.
— Перерезано горло?
Джойс кивнула. Из библиотеки вышли люди с медицинскими носилками. Тело на них было целиком закрыто, однако это не помешало половине студентов подойти ближе в надежде увидеть что-то через белую ткань; некоторые, либо испуганные, либо воспитанные, отошли подальше, освобождая работникам путь. Кто-то, увидев кровавые следы на ткани, вскрикнул, и Дилан, не удержавшись, поморщился от громкого звука.
— Не похожу на девушку, говоришь? — обращаясь к брату, едва слышно спросил он.
Мортимер покачал головой.
— Mortem effugere nemo potest15[14], — тихо сказал он, разворачиваясь в сторону лестницы. — Вы насмотрелись? Я устал от крови, ее слишком много в последнее время. Пойдемте отсюда.
* * *
Следующей ночью начался дождь. Он резко спустился плотными волнами сверху, громко бил по окнам, и любой человек, выйдя в тот момент на улицу, промок бы, не успев моргнуть.
— Ты опять плакал, — почти шептал Мортимер тонким голосом. — Что тебе снилось?
В ту ночь Дилану снилось, как он просыпался. Он открывал глаза и видел перед собой встревоженное лицо маленького Мортимера, который, нависая над братом, потирал глаза, чтобы немного проснуться. Близнецы были маленькие, стриженые, лет двенадцати; от стен доносился запах сырости, хлорки и казенного мыла — шел второй год без родителей. Глаза Мортимера еще побегали по чужому лицу, но потом тот выдохнул и лег рядом.
— Не знаю… — шептал в ответ Дилан. — Не помню.
Несмотря на то что он отчетливо помнил каждую деталь сна, который годы не покидал его, мальчик всегда врал. Он не хотел это вспоминать, но, как бы ни пытался, не мог забыть.
Ему виделось чистое, безоблачное небо, залитое ослепляющим светом полной луны и засыпанное звездами: одни будто двигались, кружась, другие висели неподвижно, но светили ярче. Лунный свет дорогой сходил на широкое поле, в котором уместилось бы десять футбольных полей из того проклятого городка. Дилан скользил взглядом по этой прозрачной вуали и натыкался на нечто белое, лежащее посреди поля. В первый раз мальчик не мог разобрать, что это, но в последующие разы, когда он уже выучил сон наизусть, знал заранее — даже издалека, даже не успев подойти. Каждый раз приближаясь к белому пятну, он натыкался на свое отражение, цвет кожи которого сливался с огромной белой футболкой — единственным предметом одежды на ребенке; однако у замершего отражения были яркие глаза, одинакового голубого цвета. И, скользя взглядом ниже, Дилан видел кровь: она, пропитав футболку близнеца снизу, поднималась по ткани все выше, пока белого не оставалось совсем. Он падал рядом, брал в ладони чужую ледяную голову, тряс тело, пачкая руки до локтей в ярко-красное, а Мортимер, уперевшись мертвыми глазами в огромное полотно сверху, не слышал и никак не мог слышать громкий плач, охватывающий все бескрайнее поле.
Дилан очнулся в третьем часу. Он резко распахнул глаза, сразу же зажмурившись от боли, пронзившей виски. Его тело мелко подрагивало, а ладони, обычно обремененные хоть и перманентным, но все же слабым тремором, тряслись так сильно, что он с трудом смог вытереть мокрую щеку. Это не помогало. Слезы продолжали беспрерывно течь из глаз, и ладони, с усердием трущие щеки до красноты, задыхались, пропитанные влагой.
Дилан сел на край кровати. Футболка, впитавшая пот, неприятно липла к спине, поэтому раздраженный юноша одним движением снял ее и откинул в противоположный угол комнаты. Он встал, захватил полотенце, висевшее на спинке стула, и отправился в душевую в надежде хотя бы слегка приглушить внутреннюю дрожь.
Общая ванная комната, делящаяся на мужское и женское отделения, находилась в конце коридора, ровно в середине стены, — бело-серый вычищенный кафель, ряд разделенных темно-серыми мраморными перегородками душевых, десять когда-то белоснежных раковин и два продолговатых зеркала над ними.
Внутри мужского отделения слышался шум воды. Дилан выбрал дальнюю душевую. Поток горячей воды размягчил его напряженное, иссохшее тело, а главное — голову, и Дилан вдруг вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. Душ был отличным способом скрыться от внешнего мира, и, не готовый пока что от этого отказаться, он десятки минут стоял под струями воды и глупо надеялся, что они смоют всю его усталость, весь его голод, всю дрожь, всю его неприязнь к жизни. Но вода этого не умела и быстро ему наскучила, поэтому он закрыл кран, накинул полотенце на бедра и вышел. Пар накрыл ванную комнату, как облако.
Дилан думал, что человек, пришедший до него, давно ушел: вода больше не шумела. Но нет — возле раковин, перед зеркалом, стоял молодой парень, в котором Дилан, подойдя ближе, узнал давнего приятеля, Моргана. На первом курсе они, нечасто, но бывало, баловались музыкой: Дилан играл на барабанах, Морган пел. У Дилана не сложилось, а знакомый его пошел дальше и даже собрал непутевую группу, которая, к большому удивлению всех в Ганне, существовала и по сей день. Впрочем, она была единственной в университете.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Публий Овидий Назон (43 г. до н. э. — ок. 18 г. н. э.) — римский поэт, автор поэмы «Метаморфозы», сборников «Любовные элегии», «Наука любви», «Скорбные элегии».
2
«Апология Сократа» — сочинение Платона (ок. 399–389 гг. до н. э.), речь Сократа на суде в Афинах.
3
Docere, delectare, movere (лат.) — «учить, услаждать, побуждать» — три задачи оратора, сформулированные Цицероном в трактате «Об ораторе».
4
Виктор Гюго (1802–1885) — французский писатель-романтик, автор романов «Собор Парижской Богоматери», «Отверженные», «Человек, который смеется».
5
Альбер Камю (1913–1960) — французский писатель и философ, автор повести «Посторонний» и эссе «Миф о Сизифе».
6
«Человек, который смеется» (1869) — роман Виктора Гюго; его герой Гуинплен в детстве изуродован так, что на лице навсегда застыла улыбка.
7
Джойс цитирует Артюра Рембо (1854–1891) — французского поэта, автора книг «Одно лето в аду» и «Озарения».
8
Илья Ильф (1897–1937) и Евгений Петров (1902–1942) — русские советские писатели, соавторы романов «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок»; «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» — реплика Остапа Бендера.
9
По евангельскому преданию, Саломея, дочь Иродиады, за свой танец потребовала у Ирода голову Иоанна Крестителя на блюде (Мф. 14:6–11).
10
Родион Раскольников — герой романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание» (1866), студент, убивший старуху-процентщицу и в конце концов сознавшийся в преступлении.
11
«Улисс» (1922) — роман ирландского писателя Джеймса Джойса, известный сложностью языка и композиции.
12
Владимир Набоков (1899–1977) — русский и американский писатель, автор романов «Дар», «Лолита», «Бледный огонь».
13
«Метаморфозы» — поэма Овидия в пятнадцати книгах, свод античных мифов о превращениях.
14
Mortem effugere nemo potest (лат.) — «Смерти никто избежать не может»; сентенция Публилия Сира, часто цитируемая Цицероном.