Корона Мечей

— Уверенности нет. Есть несколько мыслей. Первая из них — Круг не станет ссориться с пограничным фордством сейчас — трудная зима выдалась не только у нас, — хмыкнул Аэд. — Нашу наглость стерпят. А после она больше не понадобится, я надеюсь всем сердцем.

— Главное, не нажить новых недругов изнутри страны, — нехотя согласился Мадок. — Решат еще, что пора откусить кусок от нашего пирога — мол, если он вам самим не по зубам…

Аэд только широко, недобро ухмыльнулся в ответ и подстегнул коня, послав его вперед — оторвался от спутников примерно на половину фурлонга6 и снова сбавил ход, постепенно позволив товарищам нагнать себя. Мысли у него в голове по поводу хозяйственных вопросов постепенно упорядочивались — и им нужно было немного тишины. А еще — очень хотелось въехать в столицу собранным и стойким, а не смятенным и растерянным. Аэду, если уж быть честным, с большим трудом давалась личина, которую он добровольно сейчас надел. И больше всего — не хотелось на ходу отвечать, что он будет делать с вымерзшими почти подчистую виноградниками, скудно всходящими на полях посевами и измученными голодом последних весенних месяцев людьми.

Впрочем, тихое бормотание Хью, прозвучавшее за спиной юноши: «сейчас ну ровно вылитый Ольрик, упокой Солнечный Чертог его душу, да сохрани нас здесь Айтир от тени… вот когда нам лет по двадцать было — такой же норов помню за ним… правду говорю — и вот только бы молодой сир не зарубил никого на совете!» говорило о том, что Аэд преуспел в скрывании своих волнений лучше, чем ему казалось.

Столица носила древнее имя Кэр-Керайв, что значило «оленьи рога» — такое же имя было у той цепи холмов, на которой раскинулся город. Они были не слишком высоки — но все-таки поднимали столичные стены над равнинами вокруг, и стены высоко возносились над едущими по дороге к ним путниками.

Их возводили очень искусные руки — но это было очень, очень давно. Светло-серый, выполосканный ветрами и дождями до белизны камень плотно прилегал друг другу, и Аэд не мог не отметить: все-таки молва не врет о том, сколь прекрасны стены великого города, королевского венца, что лежит меж оленьих рогов, как высокопарно величали в песнях столицу. Но точно так же не укрылось от взгляда юноши и то, что прекрасные башни и зубцы стен не пощадило время — тут и там виднелись следы грубоватой позднейшей починки, серо-белый гладкий камень заменяли рыжим песчаником или вовсе грубыми глиняными кирпичами, скверно побеленными — облупившимися, потертыми. Кое-где вообще были наспех сколочены дощатые щитки — так и не замененные ни камнем, ни кирпичом. Время не знало жалости — а столица была стара, очень стара. Это был город первых королей, тех, кто не просто застал времена легенд — а тех, кто сам был частью этих преданий.

— Говорят, когда стены были только-только завершены, Аранм-Мавк Эльмасар вместе с нашим государем Гвидионом Отважным поднялись на левую башню над вратами, осмотрели окрестности — и там же скрепили договор о союзе меж Аскалоном и Марбод Корту, пока стоит мир. И наш государь тогда же и сосватал свою старшую дочь в жены королю кортов. Свадьбу играли шумно, аж в двух столицах разом — только вот не вышло ничего из того союза… — проговорил Хью, провожая долгим взглядом проплывающую над головами громаду замковой стены, когда путники вступили под сень городских ворот — стража, взглянув на гербы и грамоты ланстеванцев, почтительно поклонилась и пропустила знатных господ с приличествующей сдержанной учтивостью.

— Мы все читали древние легенды, дружище. И в детстве слышали не одну охапку самых завиральных историй о королях древности, — хмыкнул Гереланн. — И даже точно вспомнить, действительно жили ли Гвидион и Эльмасар в одно время, сейчас никто не сможет. А ты про договоры…

— И все-таки они когда-то ходили по этим стенам, — неожиданно проговорил Аэд, тоже запрокинув голову и проводив взглядом остающиеся позади шпили башен. — Вместе или порознь, но ходили. И договоры меж нашими странами — были. Во множестве.

— Когда это все было… — Гереланн мотнул головой с некоторым смущением. — Слишком давно. Слишком.

Аэд не ответил. Промолчали и остальные. Молодой ларандфорд приграничья неторопливо оглядывался по сторонам: все-таки Кэр-Керайв он посетил впервые. Юноша не стеснялся своего любопытства — но по давно выработавшейся привычке даже озирался по сторонам сдержанно, так, чтобы стороннему наблюдателю казалось: путник просто подбирает постоялый двор почище, вот и все.

Город был велик. Действительно велик — от привратной грязноватой и тесной площади до широкой, с мощеными дорогами в разные стороны, рыночной можно было идти добрых три лучины, если пешком. До дворца — он высился по правую руку, песочно-серой громадой в светло-зеленой пене просыпающегося по весне сада — и того дальше.

Дома ближе к центру были высокие. Из камня и кирпича, крытые тесом или черепицей — где-то крашеной, где-то просто рыжей. По краям города домики делались ниже, шире, коренастее — и там же начинались многочисленные кузницы и мастерские, конюшни, кожевенные, гончарные — а между ними и рынком, в квартале торговцев, было полно вывесок с кружками, кренделями, метелками, пляшущими лешими и зайцами, пирогами или еще чем похожим, но однозначно дающим понять: здесь пьют, едят, отдыхают.

— Вы имеете право затребовать постой во дворцовых палатах, — подсказал Хью. — А можете выбрать любую таверну. Все на ваш вкус, сир. Правда, пышного ужина во дворце нам не предложат — Наместник и раньше был скуповат, а уж нынче-то и подавно, поди, но и голодными спать не отправимся ни мы сами, ни слуги, это я уж уверен.

— Раз уж мы проделали такой путь, пусть Наместник принимает нас, — отозвался Аэд. Он еще в пути решил, что не станет играть в нелюдимого гордеца без нужды — или пренебрегать положенными его положению привилегиями.

Но все равно не без интереса изучал некоторые проплывающие мимо вывески — сдержанные или откровенно залихватские, отражающие, видимо, неуемную фантазию хозяев. Потом спохватился — город был большим, но почему-то на улицах было излишне… серо. Не тихо, не затхло — просто слишком обыденно. Точно люди разучились удивляться новому и смотреть вверх. Горожане хмуро спешили по своим делам, торопливо убираясь из-под ног лошадей знати, даже не взглядывая на гербы приезжих — кроме самого Аэда, в эти дни ко двору Наместника съезжались еще ларандфорды, но их прибытие мало волновало жителей: то ли в силу привычки, то ли еще почему.

Откуда-то неслись приглушенные звуки брани, работали и кузницы вдалеке — только вот рыночная площадь казалась тоже неожиданно серой, как будто с нее смыло половину торговцев и заодно яркие краски товаров. Сварливо торговалась старая лавочница с покупательницей в горчичном плаще поверх долгополого, крашеного крапивой шерстяного платья: наверное, две женщины готовы были бы спорить из-за пучка моркови, нескольких репок и пары монет до вечера. За дверями с вывесками постоялых дворов не слышалось ничего, кроме негромких разговоров да нечастых окриков подавальщикам; где-то упрямо кричал не желающий идти, куда ему велено, мул. Город жил своей жизнью, но радостной эту жизнь назвать язык не поворачивался.

В довершение ко всему, Аэд уже перестал считать белые стяги на стенах. Они начали попадаться еще в ремесленных и купеческих кварталах — и никуда не пропали, когда пошли дома знати. Белый, без каких-либо изображений, стяг на стене дома означал, что кто-то из домочадцев недавно умер. «Знамена скорби» — с ланстеванских стен их сняли совсем недавно.

— Лихорадка-то и здесь народ стороной не обошла, — заметил негромко Аэд. — Я-то думал, в серединных землях зима выдалась не столь сокрушительной…

— Если боги за что-то карают, то всех сразу, — смиренно произнес Хью. — Ну, или не карают… посылают испытание. Так жрецы Солнечного говорят.

Иффан покрутил головой и крякнул:

— А на дворцовых-то стенах ни одного белого полотнища, надо же.

Мадок что-то проворчал себе под нос.

Аэд лишь пожал плечами: это и впрямь казалось странным. Но… не стоит ли тогда порадоваться, что хоть где-то смерть умерила свои аппетиты? Решил пока что про себя — сперва все нужно разузнать. И с тем двинулись путники прямо во дворец. Там их встретили если не с радушием, то уж точно вполне сносно. И то славно, решил Аэд, оставив слуг, оруженосцев и спутников устраиваться.

Собрание Круга, на котором Аэд собирался говорить с Наместником, назначили на следующий день — ланстеванцы изрядно приободрились этому известию, ведь некоторые ларандфорды со свитой, прибывшие ранее, неделями дожидались аудиенции.

С одной стороны, Аэду действительно стало радостно: проволочек в делах он не выносил. Да и излишне много болтать с собравшимися при дворе фордами других земель настроения у него не было. Он сухо отвечал на формальные соболезнования, дважды резко осадил слишком длинноязыких господ, начавших беседу с поздравления с новым статусом — одним из них оказался приятель принца Ллеу, имени его Аэд в запальчивости не запомнил. А вот еще одних неосторожных господ он припомнил и без представлений — это был Эверик и его племянники, те самые, господа из Ниса.

— Вызвать вас на дуэль, сир? — скучающе спросил Аэд, глядя поверх головы Эверика. — Или вашего болтливого родича? Пожалуй, не стану — в дни собраний круга дуэли запрещены. Ступайте с богами уже. Радости от беседы вы, я вижу, не испытываете так же, как и я.

«И выбирайте слова», — мысленно добавил Аэд, когда, обменявшись двусмысленными взглядами, нисские дворяне удалились прочь, и их отмеченные изображениями речных чаек и волн гербовые плащи скрылись за поворотом длинной галереи, опоясывающей дворец. Больше они не сталкивались, по счастью — не лицом к лицу, по крайней мере.

А с другого взгляда — то здесь же, в столице, Аэд неожиданно для себя встретил Арвина Кайрланна. Он тоже прибыл ко двору. Единственное приятное лицо среди всей этой круговерти — искренне выдохнул молодой рыцарь северных земель, когда они встретились: не в дворцовом саду, но в городе, в одной из таверен, где Аэд решил в тишине поужинать в день приезда.

Услышав о смерти Ольрика, Арвин только порывисто, крепко сжал ладонь Аэда в своей руке и обнял друга. Ничего не сказал более — но Аэд впервые почувствовал, что хоть кто-то здесь действительно искренне соболезнует ему. От ничего не значащих, пустых слов этикета у него начнет звенеть в ушах только завтра — но всеобщая пустота лиц и взглядов придворных успела приесться уже в первый же вечер: оттого он и сбежал в таверну, оставив вкушать дворцовые яства своих спутников.

И вот после этой встречи Аэд подумал — может, он бы не отказался побеседовать с сиром Кайрланном подольше, чем один вечер перед собранием. Ответить на осторожные расспросы — и поделиться тревогами, рассказать, что по сию пору винит про себя в смерти Ольрика то злополучное падение на турнире: в самые холодные и ветреные дни спина у дяди болела особенно сильно, он мало вставал и медленно, тяжело ходил, может, если бы не это, если бы кровь в жилах его в ту пору бежала быстрее от нормальной бодрой ходьбы, он и не заболел бы… выслушал в высшей степени разумные доводы Арвина о том, что предугадать никогда нельзя — и сколько молодых жизней отняло поветрие, так в чем и чья вина? Понял, бы, что все это не раз повторял себе сам — и наконец выдохнул остатки горечи прочь из собственного существа окончательно, как спертый воздух минувшей зимы из легких. Впрочем, разговор этот состоялся все равно — просто уже после собрания.

Ведь и сам Арвин тоже собирался выйти пред очи Наместника: родные, сообщил он, уговорили его рискнуть вновь подать прошение о восстановлении родовых прав хотя бы частично. Не спрашивай, как именно уговорили — мрачно улыбнулся одним уголком губ Арвин и долгим глотком осушил свою чашу с вином, всю разом. Но рискнуть еще раз я все-таки должен, добавил он. И Аэд не спрашивал более. Знал — если захочет выговориться, расскажет сам.

Собрание началось в полдень, но стекаться в коридоры дворца перед Залом Круга люди начали заранее. По традиции, Круг и Наместник обсуждали сперва вопросы, предназначенные не для широкой публики — а потом двери Большого Зала отворяли, и в них входили все прибывшие, одни или со свитой, если знатность рода позволяла такую вольность. Ларандфорду Ланстевана — позволяла, и Аэд, подумав, все же взял с собой Мадока и Гереланна. Иффан остался заниматься прочими делами — таковые в столице имелись тоже, торговые по большей части.

Вот створы дверей, окованные позолоченной, но порядком вытертой бронзой разошлись в стороны — и самые торопливые хлынули вперед. Аэд спешить не стал. Дождался, пока толчея разойдется, и прошествовал по полированным плитам в зал: под ногами тянулась прихотливая резьба в камне, иллюстрировавшая сказания о сотворении мира, о дарованной Аскалону милости Матери Вод — девы Аймиры, и прочие. Местами линии стирались от времени, местами — хранили следы подновлений, несколько небрежных в сравнении с исходной твердостью руки, выводившей древнюю резьбу.

Впереди громоздилась каменная плита Круга — стол собрания, столь же древний, как и узоры на полу, колонны в галереях и анфиладах переходов. Как сам дворец и столица целиком.

Аэд обвел взглядом собравшихся. Конечно, глупо было ожидать застать Круг в полном составе — в него ныне входило около двух дюжин рыцарей и землевладельцев. Но самые, пожалуй, весомые фигуры все-таки будут присутствовать. Так и было. Наместник и те, кому он верит сильнее прочих. Пустовало совсем немного кресел — Аэд знал имена и родовые гербы всех, но решил про себя, что говорить станет с Наместником лично.

Пока предыдущий ларандфорд заканчивал свою речь, юноша и вовсе не глядел на людей вокруг. Аэд глядел на трон. Его мог занять только законный правитель, и Наместник — ни один из — никогда не касался ни сиденья, ни полированных, из мореного дуба подлокотников, ни спинки, поддерживаемой каменной могучей резной плитой, где в узоре сплетающимися ветвями дуба, плетьми ползучих роз и оленьими рогами да гибкими телами гончих и вверх возносился каменный же венец — всем известная Корона Мечей. На самом троне покоилась бархатная подушка, в ногах стоял гербовый церемониальный щит — лак и тщательная роспись, золотые краски, травленая узорчатая оковка. Четыре поля наискось — лазурь и зелень вверху и внизу, старое золото и серебро по бокам. В центре — голова оленя с ветвистыми рогами, и меж рогов парит все та же Корона Мечей, оплетенная ветвью дуба. Из небольшого окошка в самой верхней части свода — потолки в зале были высоки, а своды остры — на трон падал рассеянный луч света, бледный, почти призрачный.

«В зале том, точно в луче небесного света паря, стоит трон вечного нашего короля… Корона ждет, корона о сильной руке вопиет — доколе лежать на сиденье пустом… алкает корона прихода того, кто в жесте простом коснется ее — и власть обретет…» — в голове прозвучали сами собой слова известной, наверное, всем в Аскалоне песни о королевском наследии. Короны на самом троне не было. Лишь то, что изображало ее — вышивка золотой нитью на подушке да каменный венец над спинкой. А ведь всегда говорили — корона действительно должна возлежать на той бархатной подушке на сиденье, а щит — в ногах трона, и королевский меч в ножнах на подлокотнике… щит был здесь. И все.

Ниже и левее помещалось резное кресло Наместника — черное дерево, узкая спинка со стрельчатыми пиками. А в самом кресле, небрежно опираясь локтем о край столешницы Круга, восседал Беадвир Пресветлый. Все Наместники с этим титулом получают вместо прежних прозваний одно на всех — это самое «Пресветлый».

Наместник не был стар. Скорее — потрепан жизнью и отмечен некими ее излишествами, что явственно виделось в слегка одутловатом лице и тяжеловесной манере движений, хотя толстяком Светлейшего не назвал бы и придирчивый недруг. Да, Аэд держал в памяти, что у Наместника был взрослый внук, но Хранитель Престола, светлейший Беадвир, и на четверть еще не успел разменять пятую дюжину зим, это юноша помнил тоже. Когда-то Наместник был статен и благороден ликом — но именно что когда-то. От крыльев крупного носа Беадвира к желчно поджатым губам пролегли глубокие складки, придавая его и без того не слишком приветливому лицу выражение брюзгливого недовольства, глаза колко посверкивали под густыми бровями, по обнятым багряным бархатом и парчой плечам струились пробитые густой сединой волнистые каштановые волосы, не прижатые ни головным убором, ни наместничьим обручем, представляющим собою простой тонкий обод с белым овальным камнем посередине, каковой должны были носить Наместники в знак своей верности престолу и истинному обладателю Короны. Зато на груди покоилась роскошная цепь из узорных звеньев с каменьями и жемчугом — такой тонкой работы, что за нее, наверное, можно было купить не одного боевого коня в полной выкладке, при том лучших пород и идеальной выучки. Аэд уже тогда подумал, что Беадвир больше похож на купца из тех, кто побогаче, чем на рыцаря, не смотря на цепь и изысканный наряд.

«А ведь принц Ллеу действительно на него похож. Займет ли он однажды это сиденье?» — некстати подумал Аэд. И тут же осознал, что думает о таком варианте развития событий как о далеко не лучшем, и глухая неприязнь вскипает внутри совсем не к месту. Сколь худые времена для рыцарства царят, если бестолкового повесу принца Ллеу считают эталоном юного воина! Аэд тряхнул головой и шагнул вперед.

По традиции, вышедший с докладом пред очи Наместника знатный мог сесть в общий Круг: для этого была заведена небольшая скамья прямо напротив кресла Пресветлого. Аэд не стал этого делать. Его сопровождающие стояли на почтительном — в три шага позади — расстоянии за его спиной.

Молодой ларандфорд Ланстеван начал заготовленную речь с учтивого приветствия и короткого сообщения о том, что властью почившего этой весной Ольрика форд Ланстевана он, его племянник и воспитанник, вступает в право владения.

— Вы, юноша, не прямой линии наследник, ведь так? — скрипуче осведомился Роан Койлианский, один из старейших членов Круга. Острый чуть скошенный подбородок, массивный лоб, серые, пыльные какие-то глаза. Герб с красной башней в полуночном темном поле.

Его словам едва приметно улыбнулся сосед справа — сир Лерайд Марграйг, герб — три черные птицы и белый камень в индиговом поле. Не стар, но беловолос, как вымазанный мелом, сухолиц и до странного темноглаз. А за ним сидит Нифрен из Перта, ага — скучающее, ничем не примечательное лицо, чуть рыжеватые светлые волосы, на гербе красная лисица с добычей в зубах. Те самые, о ком говорили его люди еще в пути — пользующиеся особым благоволением Беадвира. Они пока что предпочли молчать.

— Мое имя я уже назвал вам, о сир Роан из Койлиана. Меня зовут сир Аэд. И я уже выбрал себе личное дополнение к гербу, — ланстеванец дерзко улыбнулся, не отводя взгляда. — Новым фордом и своим преемником же сир Ольрик назначил меня, пока был жив. Его подпись и личная печать в этой грамоте, вы видите сами. А что в ясной памяти мой сир оставался до последнего вздоха, смею вас уверить — словом рыцаря, буде вес его еще что-то да значит в наше время.

— Зимняя лихорадка унесла много жизней, это так, — проронил Наместник медленно. Голос у него был как у старого охотничьего рога — громкий, когда-то очень звучный, а сейчас точно рассохшийся, севший. — Примите соболезнования, сир Аэд.

— Принимаю. И именно об этом — последствиях зимнего поветрия и зимних морозов — я бы и хотел с вами поговорить.

Наместник вздернул брови. Ответить ничего не успел — Аэд выложил запасенные свитки и записи, переписи и налоговые пометы. Он готовился к этому разговору еще с последнего поминального возжигания огней в замке. Если не знал, то ожидал и предугадывал все, что воспоследовало — и вздернутые брови, и напоказ протяжный тон «ну так ведь по предыдущим данным вы должны были подать пять мер серебром и меру золотом…», и подрагивающие уголки губ, кривящихся в негодовании, и даже грозно сведенные брови — казалось, что и сам Наместник, и его Круг заранее сговорились, как будут отвечать на подобные просьбы — отсрочить выплату и пересмотреть размер подати этого года. Лерайд брезгливо поворошил списки. Нифрен что-то шепнул ему на ухо. Роан тер переносицу, задумчиво поглядывая то на товарищей по кругу, то на юного ларандфорда перед ними.

— Виноградники вымерзли на две трети. Люди едва набрали зерна, чтобы посеять хлеба вместо вымерзшего за зиму на поле. Людям нужно что-то есть — и в поле кто-то должен работать. Ленникам нужно жалование, — Аэд уже опирался на полированый камень обеими ладонями, подавшись вперед, и голос его, сперва спокойный и размеренный, налился сталью. Он не заговорил громче или быстрее — нет, просто слова слетали с губ отрывисто и резко, словно врубаясь в камень отточенными гранями.

— Так раз людей стало меньше, расходы тоже, следовательно, можно уменьшить, — протянул было Нифрен — и Аэд, не сдержавшись, сверкнул глазами и повторил то, что сказал своему товарищу еще в пути:

— Я не прошу милостыню, сир. Я извещаю Наместника о состоянии дел.

— Чего вы хотите, юный форд Ланстеван? — Наместник поморщился. Держать напор молодого рыцаря было утомительно, и то, как он на любой каверзный вопрос быстро находил нужные бумаги и объяснения, раздражало.

— Отсрочки налога, разумеется. Полная выплата в следующем году не заставит себя ждать — если в этот раз вы оставите нас в покое.

— В покое? В покое, юноша? Да что вы себе… — терпение у Круга кончилось быстрее, чем упрямство и настойчивость ланстеванца. Стоило ожидать, впрочем.

— Позволяю себе быть хозяином вверенного мне достояния, — огрызнулся Аэд — открыто, ибо возмущение исходило с дальнего конца стола, а значит, вес имело не самый большой. — Если хотите напомнить, что всякий ларандфорд, что не может нести вассальный долг, уступает неподъемные земли иным владетелям — я скажу лишь одно: кто отважится взять приграничье в свое управление?

— Ланстеван верно служил короне многие сотни лет и зим, — вдруг заговорил сидящий по правую руку от наместника полный и в годах, однако очевидно все еще крепко сидящий и в седле, а не только в кресле вояка, сир Ридалат. До этого он засыпал Аэда каверзными вопросами — но, видимо, ответы ему пришлись по нраву. Поэтому старик покивал сам себе, наградил сира Марграйга долгим взглядом и продолжил: — Не в наших правилах бросать песок в свои же колодцы, сир Аэд. Умерьте свою горячность, и я думаю… мы думаем, да, вы заслужили просимую отсрочку вполне. Ведь зима действительно тяжко прошлась по всему королевству.

— Я не заметил белых знамен во дворце, — Аэд настолько устал от спора, что не прикусил язык вовремя.

— Это скверно влияет на дух и настрой. Не думайте, что боги обошли столицу и дворец напастью вовсе, — Наместник несколько досадливо потер бровь и сварливо поджал губы. — Я согласен с сиром Ридалатом. Подайте свиток, я подпишу отсрочку выплаты. Прочее, что привезли, со всеми положенными подсчетами примет казначей, я думаю, вы знаете. И ступайте уже. Можете носить герб корневого рода смело — вас словно из того же теста, что и весь Ланстеван, вылепили — вы скандалист, сир Аэд, но на диво честный. Мне же нравятся те, кто радеет о своих землях и остается при этом верен Короне. Тут вас ни в чем не упрекнуть. Так что… правьте мудро. Не оступитесь.

7

Воздух в саду показался Аэду холодным почти по-зимнему. Он глубоко вдохнул туманную сырость, повисшую здесь — и зашагал вперед без цели. Дворцовый сад был велик — и безлюден, а после аудиенции ему больше всего хотелось именно что тишины и одиночества.

На ветвях бледно-зеленой дымкой уже пробивалась листва, редкие вишневые деревца украсились белыми бусинами бутонов — но еще не цвели. Под ногами бурым покрывалом шелестел прошлогодний опад — кое-где его пронизывали зеленые стрелки первоцветов. И все равно с каждым шагом казалось, что Аэд углубляется в застывшее безвременье, вне сезонов, вне течения жизни вокруг. День и без того выдался пасмурным, а в саду, казалось, вовсе клубились туманы прошлого.

Рыцари ланстеванской свиты не последовали за Аэдом, хотя из зала они вышли вместе. Аэд собирался было покинуть собрание сразу, как только Наместник подписал его свиток — слегка поклонился, через секунду поклонились и его спутники, отступили, пропуская следующего, желающего держать речь — но Аэд, вспомнив кое о чем, все-таки не стал торопиться прочь. Встал чуть в стороне, у колонн — так, чтобы видеть собрание, но и не показаться назойливым. Аэд хотел услышать, что скажет Круг другим прибывшим ко двору нынче — и на то были свои резоны.