Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях
- -
- 100%
- +
— Итак, брифинг, — скомандовала я, поправляя лиф своего изумрудного платья. Грудь в нем сидела так высоко, что я могла подпирать ею подбородок. — Слушаем задачу. Мы идем не торговать. Мы идем менять сознание.
— Чего менять? — сипло спросил Кузьмич.
— Мозги им пудрить, папа. Жак, ты — мерчендайзер. Твоя задача — расставить горшочки так, чтобы это выглядело как витрина Cartier, а не как прилавок с репой. Понял?
— Мерчен… понял, барышня, — кивнул Жак, прижимая к груди корзину с товаром.
— Папа, ты — секьюрити. Служба безопасности. Делаешь страшное лицо, рычишь на пьяниц, отгоняешь конкурентов. Если кто-то попытается украсть пробник — бей оглоблей. Но аккуратно, не насмерть. Нам нужны живые клиенты.
— Угу, — буркнул отец, пробуя оглоблю на вес.
— Дуня, — я повернулась к сестре. — Ты — лицо бренда. И, к сожалению, молчаливое. Твоя задача — стоять, томно вздыхать и показывать руку. Если спросят состав — загадочно улыбайся. Если спросят цену — зови меня. Откроешь рот — уволю.
— Куда уволишь, Варя? — пискнула она.
— В монастырь. Все, выдвигаемся. Время — деньги, а у нас нет ни того, ни другого.
Торговая площадь гудела, как растревоженный улей. Пахло здесь так, что хотелось перестать дышать: сложный букет из квашеной капусты, мокрой шерсти, навоза и несвежей рыбы.
Мы опоздали к раздаче слонов. Все козырные места были заняты. В центре ряда, раскинув локти, как крылья бомбардировщика, возвышалась Торговка рыбой. Это была женщина-гора, женщина-монумент. Она занимала два прилавка и орала так, что чайки падали в обморок на лету.
— Куда прешь, килька сушеная?! — рявкнула она, заметив меня. — Занято! Тут у меня селедка лежит, не видишь?
Жак испуганно юркнул мне за спину. Кузьмич поудобнее перехватил оглоблю, но в его глазах читалось уважение к габаритам оппонента.
Я улыбнулась. Той самой улыбкой, которой встречала налогового инспектора.
— Доброе утро, мадам, — проворковала я, подходя вплотную к ее рыбному царству.
Торговка поперхнулась воздухом. Слово «мадам» в ее лексиконе отсутствовало, но звучало оно явно лучше, чем «баба».
— Чего надо? — буркнула она уже тише, вытирая руки о грязный фартук.
— Я просто не смогла пройти мимо, — я перевела взгляд на ее руки. Красные, огрубевшие, с трещинами от ледяной воды и соли. — Боже, какие у вас натруженные руки. Наверняка кожа сохнет? Болит по ночам? Трескается до крови?
Торговка посмотрела на свои ладони так, словно видела их впервые. В ее глазах мелькнуло что-то человеческое. Обида.
— А то, — вздохнула она. — Рассол-то злой. А чего сделаешь? Работа такая.
— Работа не должна убивать красоту, — твердо сказала я. — У меня есть решение. Мазь. Смягчает, заживляет, пахнет летом. Хотите попробовать? Бесплатно. В обмен на вот этот крошечный уголок прилавка.
Я достала маленький пробник. Торговка принюхалась. Мята и мед.
Она сдвинула чан с селедкой с таким грохотом, что затряслась земля.
— Вставай тут, — буркнула она. — Только рыбу мне не распугай своей парфюмерией.
Территория была захвачена.
Мы разложились. Жак сотворил чудо: на куске бархата, оставшемся от моего платья, глиняные горшочки смотрелись как драгоценности.
Но народ проходил мимо. Местные бабы, нагруженные корзинами, скользили по нам равнодушными взглядами. Им нужна была репа, мука и деготь. А не непонятная субстанция в горшках.
— Не клюют, — констатировал Кузьмич, зевая.
— Потому что мы не дали им наживку, — сказала я.
Я забралась на пустой ящик из-под яблок. Теперь я возвышалась над толпой, как Ленин на броневике, только в декольте.
— Женщины! — мой голос, поставленный на тренингах по ораторскому мастерству, перекрыл рыночный гул. — Остановитесь! Посмотрите на себя!
Несколько голов повернулись. Кто-то остановился, ожидая скандала или драки.
— Вы устали! — продолжала я, глядя прямо в глаза какой-то тетке с мешком картошки. — Вы тащите этот груз, как ломовые лошади! А когда вы последний раз чувствовали себя женщиной? Не кухаркой, не прачкой, а женщиной?
Толпа начала густеть. Я била по больному.
— Ваш муж смотрит на вас как на предмет мебели! — вещала я, входя в раж. — Он приходит домой, ест ваши щи и отворачивается к стенке! А вы плачете в подушку и думаете, что молодость прошла!
Тишина стала звенящей. Даже Торговка рыбой перестала орать.
— Империя лжет вам! — я вскинула руку. — Вам говорят, что ваша доля — терпеть. Но я говорю: шершавые пятки — это не судьба! Это выбор! И сегодня вы можете выбрать другое!
— Ишь, заливает, — прошептал кто-то в толпе, но с уважением.
— Дуняша, на выход! — скомандовала я.
Сестра, красная как мак, вышла вперед. Я взяла ее за руку и закатала рукав домотканой рубахи до локтя.
— Смотрите! — я открыла баночку. Аромат кофе, меда и мяты волной накрыл первые ряды, перебивая запах тухлой камбалы. — Это не просто мазь. Это «Поцелуй нимфы».
Я зачерпнула скраб пальцами. Жирная, золотистая масса легла на белую кожу Дуняши. Я начала массировать. Медленно. С чувством. Втирая масло в каждый сантиметр.
Это был не просто массаж. Это был акт любви к себе, которого эти женщины никогда не видели.
— Видите? — ворковала я. — Соль очищает. Масло питает. Мед лечит.
Я взяла кувшин с водой и смыла скраб. Дуняша вытерла руку полотенцем.
Кожа сияла. На солнце она казалась атласной, светящейся изнутри. На контрасте с грубыми, обветренными лицами зрительниц это выглядело как черная магия.
— Кожа как у царицы, — прошептала я, проводя пальцем по руке сестры. — Гладкая, как шелк. Мужчина захочет касаться. Постоянно. Он забудет про кабак и друзей. Он будет сидеть у ваших ног.
Из толпы вынырнула женщина. Дородная, в богатом платке и с золотым зубом. Матрена, жена мясника. Местная элита.
Она подошла, бесцеремонно схватила Дуняшу за руку и пощупала кожу.
— Ишь ты… — выдохнула она. — Гладкая. А оно не жжется? А то аптекарь давеча мазь дал от радикулита, так я волдырями пошла, неделю на печи выла.
— Жжется только страсть, которую вы разбудите в муже, милочка, — я улыбнулась ей, как лучшей подруге. — Только натуральные компоненты. Рецепт моей бабушки… графини.
Слово «графиня» сработало как спусковой крючок.
— Почем опиум для народа? — деловито спросила Матрена.
Я назвала цену. В пять раз выше, чем стоило бы ведро мыла.
Матрена даже не моргнула. Она развязала узелок на поясе и высыпала монеты.
— Давай. Две.
Это был сигнал. Плотина прорвалась.
— И мне!
— Мне дайте!
— Вас тут не стояло, женщина!
— Больше двух в одни руки не давать!
Жак едва успевал заворачивать горшочки. Кузьмич, раздувая щеки от важности, сдерживал напор, рыча: «По очереди, бабоньки, не устраивайте тут Содом!».
— Осталось всего пять банок! — заорал Жак, хотя под прилавком стоял еще полный ящик. Гений. Он быстро учится создавать искусственный дефицит.
Через час прилавок был пуст.
Я сидела на ящике, пересчитывая выручку. Медяки и серебро приятно оттягивали карман. Это было не золото, но этого хватит на мясо, муку и, главное, на шелк для следующей коллекции.
— Мы богаты! — пищала Дуняша, прижимая к груди пустую корзину. — Варя, ты волшебница!
— Я просто знаю, чего хотят женщины, — устало улыбнулась я.
Вдруг толпа расступилась. Гул стих.
К нашему прилавку подошел человек. Высокий, в синей ливрее с серебряными пуговицами. Лакей. На груди — герб с волком.
У меня похолодело внутри. Граф? Уже? Неужели арест за незаконное предпринимательство?
Слуга посмотрел на меня сверху вниз, брезгливо морщась от запаха рынка.
— Что здесь за сборище? — спросил он ледяным тоном. — Его Сиятельство Граф Волконский проезжал мимо. Его лошади испугались шума.
Я медленно встала. Поправила изумрудный лиф.
— Прошу прощения, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Передайте Графу, что его лошади испугались шума прогресса.
Слуга вытаращил глаза.
— И передайте, — я достала из кармана последний, маленький пробник скраба и небрежно кинула его лакею. Он поймал его на лету. — Пусть привыкает. Мы только начали.
Я подхватила свою команду под руки.
— Уходим. Красиво и с достоинством.
Мы шли сквозь расступающуюся толпу, оставляя за собой шлейф мяты, зависти и грядущих перемен.
Глава 7. Шоу на площади
Деньги не пахнут. Так говорил римский император Веспасиан. Он врал.
В этом мире деньги пахли рыбой, потом, чесноком и окислившейся медью. Я сидела на перевернутом бочонке в мыловарне и пересчитывала нашу выручку. Кучка монет выглядела внушительно для крестьянина, но жалко для должника Графа Волконского.
— Мало, — вынесла я вердикт, сгребая медяки в холщовый мешочек. — На эти деньги мы можем купить свободу разве что для козы. И то, если она пойдет по акции.
— Так скраб же кончился, Варя, — подала голос Дуняша. Она сидела у чана и с тоской смотрела на дно, где раньше была кофейная гуща.
— Значит, меняем ассортимент, — я встала и прошлась по нашей лаборатории. — Кофе нет. Что есть?
— Огурцы перезрелые, — буркнул Кузьмич, который полировал оглоблю тряпочкой, готовясь к новым битвам. — Сливки, что бабка Агафья за долг отдала. Ну и жир этот… нутряной.
Я прищурилась. В голове сложился пазл. Огурцы — увлажнение. Сливки — питание. Жир — основа. Если прогнать жир через угольный фильтр (спасибо печке), он перестанет вонять свиньей и начнет пахнуть… базой.
— Отлично, — хлопнула я в ладоши. — Мы запускаем линейку «Премиум». Назовем это… «Молодильное молочко Императрицы».
— Варя, нас за такое название в кандалы закуют! — ахнула Дуняша.
— Зато красиво. Слушайте план. На рынке нам делать нечего. Там аудитория неплатежеспособная. Нам нужны богатые мужья и их скучающие жены. Мы идем в центр. К ратуше и фонтану.
— Туда с телегой не пущают, — заметил Кузьмич. — Там, бают, «променад».
— А мы не с телегой. Мы с инсталляцией. Жак! — я повернулась к нашему кутюрье, который в углу пришивал кружево к мешку из-под муки. — Мне нужна ширма. Красивая. Загадочная. И большая бочка. Мы устроим им шоу Victoria’s Secret, только в лаптях и с огурцами.
***
Наше шествие по главной улице города напоминало бродячий цирк, который ограбил спа-салон.
Впереди шагал Кузьмич. Он был чисто выбрит (мною, опасной бритвой, под угрозой лишения алкоголя), трезв и суров. Он тянул тележку, на которой громоздилась огромная дубовая бочка, доверху наполненная теплой водой. Воду грели всё утро, и теперь от бочки шел пар.
Следом семенил Жак, неся складную ширму, обитую остатками бархата.
Замыкали процессию мы с Дуняшей. Сестра была закутана в плотный платок, скрывающий фигуру, как паранджа. Я же шла с видом хозяйки медной горы, периодически громко «шепча» случайным прохожим:
— Слышали? Сегодня у фонтана будут показывать секрет, который скрывали сто лет! Говорят, от него женщины молодеют на десять лет за минуту. Только тссс!
Сарафанное радио в мире без вайфая работало быстрее оптоволокна. К тому моменту, как мы добрались до площади с фонтаном, за нами тянулся хвост из зевак длиной в квартал.
Площадь была местом элитным. Здесь гуляли купчихи в шелках, чиновники с тросточками и офицеры, звенящие шпорами. На нас посмотрели как на прокаженных, вторгшихся в Версаль.
— Стоп машина! — скомандовала я.
Мы встали прямо у фонтана. Жак развернул ширму так, чтобы солнце било в неё сзади, создавая эффект нимба. Кузьмич встал в караул с оглоблей, скрестив руки на груди.
Я взобралась на бортик фонтана.
— Господа! Дамы! — мой голос звенел над площадью. — Подойдите ближе! Не бойтесь! Я не буду просить милостыню. Я пришла дать вам то, что нельзя купить за золото!
Народ начал подтягиваться. Скука — страшная сила, а мы были единственным развлечением, кроме голубей.
— Скука убивает брак! — заявила я, глядя на толстого купца, который шел под ручку с унылой женой. — Серость убивает любовь! Вы смотрите в зеркало и видите усталость? Я привезла вам солнце в баночке!
Толпа уплотнилась. Мужики подошли, надеясь на скандал или стриптиз. Женщины — надеясь на чудо.
— Вы не верите? — я драматично понизила голос. — Я докажу. Дуняша, на выход!
Жак отодвинул створку ширмы.
Дуняша скинула платок и теплый салоп. Она осталась в одной тонкой, белоснежной сорочке до пят. Это было на грани приличия, но все еще в рамках закона. Технически она была одета. Фактически…
— В воду! — приказала я.
Дуняша, зажмурившись от страха, ступила на лесенку и погрузилась в бочку по грудь.
Вода была теплой. В ней плавали лепестки роз, которые мы варварски ободрали с клумбы мэра по дороге сюда (прости, городское благоустройство).
Тонкая ткань сорочки намокла мгновенно. Она стала полупрозрачной, облепив тело сестры, как вторая кожа.
Над площадью пронесся коллективный мужской вздох.
Грандиозный бюст Дуняши, освобожденный от корсетов и телогреек, колыхался в воде, как два айсберга в океане страсти. Это было не пошло. Это было монументально. Рубенс рыдал бы от зависти в сторонке.
— Смотрите! — я зачерпнула из горшочка белую субстанцию («Молодильное молочко»).
Я начала наносить крем на плечи, шею и руки сестры.
Накануне я пошла на хитрость: слегка натерла левую руку и плечо Дуняши сажей и соком грецкого ореха, чтобы кожа казалась темнее и грубее. Теперь, под воздействием жирного крема и теплой воды, грязь сходила, обнажая сияющую белизну.
— Было — стало! — комментировала я, смывая пену. — Видите этот серый налет времени? А теперь смотрите сюда!
Кожа Дуняши сияла на солнце. Капли воды скатывались по ней, как жемчуг.
— Колдовство! — ахнула какая-то дама в шляпке с перьями. — Девка-то побелела! Помолодела!
— Не колдовство, а наука красоты! — парировала я.
Мужики лезли вперед, рискуя упасть в фонтан. Кузьмич рычал на особо ретивых, поигрывая дубиной.
И тут толпа раздалась.
К нам, расталкивая зевак животом, приближался человек в черной рясе. Отец Феофан, местный блюститель нравственности. Его лицо было красным от праведного гнева (или от одышки).
— Срамота! — взревел он, тыча в нас пухлым пальцем. — Блуд! Содом и Гоморра! Почто девку мочите прилюдно? В ведьмы метите?!
Толпа испуганно отшатнулась. Слово «ведьма» в мире, где есть инквизиция, звучало как приговор без права переписки.
Дуняша в бочке сжалась, пытаясь прикрыться руками.
Я спрыгнула с фонтана и встала между попом и сестрой.
— Приветствую, святой отец, — сказала я громко и смиренно. — А в чем, собственно, блуд?
— В наготе бесстыдной! — брызгал слюной Феофан. — В соблазне! Честных людей с пути истинного сбиваете!
Я выпрямилась и включила режим «проповедник».
— Блуд, батюшка, — это ходить грязным и неухоженным. Ибо сказано: тело — храм души! Разве можно держать храм в запустении? Разве можно позволять фасаду храма Божьего трескаться и шелушиться?
Поп открыл рот, но звук застрял. Теологический диспут с такой стороны он явно не ожидал.
— Мы лишь чистим этот храм! — продолжала я, воздев руки к небу. — Мы полируем его, чтобы он сиял во славу Создателя и радовал глаз мужа своего! Разве чистота — это грех? Разве красота, созданная Богом, должна быть скрыта под коркой грязи?
Толпа загудела.
— А ведь дело говорит! — крикнул кто-то из офицеров. — Чистота — залог здоровья!
— Верно! Девка-то чистая, как ангел! — поддержали бабы.
Отец Феофан побагровел еще сильнее, поняв, что паства ускользает.
— Изыди, блудница! — буркнул он и, перекрестив нас (на всякий случай), ретировался в сторону церковной лавки.
Это была победа.
— Аукцион! — объявила я, пока градус интереса не спал. — У нас всего десять горшочков «Молодильного молочка». Кто хочет, чтобы его жена сияла так же? Кто хочет, чтобы его кожа была нежнее шелка? Стартовая цена — один серебряный!
— Два! — крикнул купец.
— Три! — перебил офицер.
— Пять! Мне для тещи надо, а то она меня со свету сживет!
Торговля шла бойко. Через двадцать минут бочонки были пусты, а мой кошель приятно оттягивал пояс.
Дуняша, завернутая в сухую простыню, сидела на телеге и улыбалась. Ей определенно начинало нравиться быть звездой. Молодой кузнец, стоявший в первом ряду, смотрел на неё так, словно она была сделана из чистого золота.
Толпа начала расходиться.
Я вытерла пот со лба и огляделась. И тут мой взгляд зацепился за фигуру в тени арки.
Там стоял тощий человек в круглых очках, с кожаным саквояжем в руках. Местный Аптекарь. Я видела его вывеску на соседней улице.
Он смотрел на пустые баночки в моих руках, потом на довольных покупателей, уносящих его потенциальную прибыль. Его лицо было перекошено такой чистой, незамутненной ненавистью, что мне стало не по себе.
Рядом с ним возвышался бритоголовый детина с руками-кувалдами — местный банщик. Они о чем-то пошептались, Аптекарь кивнул в мою сторону, и они скрылись в переулке.
— Папа, — тихо сказала я Кузьмичу. — Собираемся. Быстро.
— Чего так? — удивился отец, пересчитывая чаевые. — Мы ж короли!
— Мы не короли, папа. Мы только что отжали кусок пирога у местной мафии. И боюсь, они захотят вернуть его вместе с нашими зубами.
Глава 8. Конкуренты не дремлют
Утро в офисе международного холдинга «Синицына и Партнеры» (бывшая мыловарня) началось с планерки.
Атмосфера царила рабочая, почти как в «Москва-Сити», только вместо панорамных окон у нас были щели в стенах, а вместо кофемашины — кадка с водой.
На закопченной стене углем был начерчен график продаж. Стрелка уверенно ползла вверх, к потолку, где висела паутина.
— Динамика положительная, — констатировала я, тыкая в график лучиной. — Но есть проблема масштабирования. Сырье на исходе. Жир кончился, огурцы тоже.
— Я могу сходить к тетке Аксинье, — мечтательно протянула Дуняша. — У неё огород большой. И племянник… кузнец Вакула…
Она покраснела и уткнулась носом в какую-то записку, которую мусолила в руках уже полчаса. Похоже, наша топ-модель словила звездную болезнь вперемешку с гормональным взрывом.
Жак сидел на корточках и самозабвенно выводил на куске фанеры вензеля кисточкой, сделанной из собственного волоса.
— Boutique de Beauté, — прочитала я. — Жак, это гениально. Но местные подумают, что тут продают боты. Допиши внизу мелко: «Красота неземная».
Кузьмич стоял у входа. Он был трезв, серьезен и даже страшен. На груди у него, пришпиленный рыбьей костью, красовался кусок бересты. На нем кривыми буквами было выцарапано: «ОХРАНА».
— Батя, ты выглядишь как начальник службы безопасности «Газпрома», — похвалила я.
Кузьмич гордо выпятил грудь.
— Дык, порядок должон быть. А то ходят всякие, топчут…
Договорить он не успел.
Ворота во двор содрогнулись от удара, словно в них въехал танк Т-34. Петли жалобно взвизгнули, и створки распахнулись настежь, ударившись о заборы.
На пороге стояли двое.
Первый напоминал сушеную пиявку в сюртуке. Тощий, с острым носом, на котором едва держалось пенсне. В руках он сжимал потертый кожаный саквояж, прижимая его к груди, как родное дитя. Это был Модест Львович, местный Аптекарь. Я видела его лавку: там продавали пиявок, ртуть и клизмы по цене крыла от самолета.
Второй был интереснее. Это был шкаф. Нет, это был сервант из массива дуба, который научился ходить. Лысый череп блестел на солнце, лицо было красным, как кирпич, а кулаки напоминали пивные кружки. Прохор. Местный банщик и по совместительству вышибала.
— Эй! — рявкнул Прохор басом, от которого с крыши посыпалась солома. — Кто тут главный?
Он вошел во двор, по-хозяйски пнув нашу бочку с водой. Бочка покачнулась, вода выплеснулась, залив свежевымытый пол.
Дуняша взвизгнула и спряталась за чан. Жак побледнел и прикрылся фанерой с вывеской.
Кузьмич, вспомнив о должности, шагнул вперед, перехватывая оглоблю.
— Куды прешь, ирод?! Частная территория!
Прохор даже не посмотрел на него. Он просто выставил руку и небрежно, как надоедливую муху, отпихнул моего отца. Кузьмич отлетел в кучу стружек, потеряв берестяной бейдж.
Аптекарь семенил следом за громилой, брезгливо поджимая губы и оглядывая наше производство.
— Антисанитария, — проскрипел он голосом, похожим на звук пенопласта по стеклу. — Кустарщина.
Я вышла в центр мыловарни. Поправила изумрудный рукав.
— Добрый день, господа, — произнесла я ледяным тоном. — Вы, простите, из Роспотребнадзора или просто дверью ошиблись? Психиатрическая лечебница дальше по улице.
Аптекарь поправил пенсне и уставился на меня. В его глазках читалась жадность, смешанная со страхом конкуренции.
— Ты, значит, та самая? — спросил он. — Которая народ травит?
— Травят у нас крыс, Модест Львович, — парировала я. — А мы людей радуем.
— Без лицензии Гильдии Лекарей?! — взвизгнул Аптекарь, тыча в меня пальцем. — Без патента?! Это подсудное дело! Шарлатанство! Колдовство!
— А еще отбивание клиентов, — прогудел Прохор, хрустнув костяшками пальцев. Звук был такой, будто сломали сухую ветку. — Бабы теперь в баню не ходят. Они, вишь, дома мажутся твоей жижей. Убытки у нас.
Аптекарь кивнул, набираясь смелости за спиной громилы.
— Значит так, девка. Ультиматум. Либо ты сейчас закрываешь свою лавочку, отдаешь нам всю выручку как штраф за моральный ущерб и убираешься из города… Либо Прохор сделает тебе массаж. Лицом об этот чан.
Прохор плотоядно ухмыльнулся.
Ситуация пахла керосином. Физическая сила была не на нашей стороне. Жак дрожал, Дуняша молилась, Кузьмич только приходил в себя в стружках.
Оставался интеллект. И наглость.
Я подошла к столу, взяла чистый лист оберточной бумаги и уголек.
— Отлично, — сказала я деловито. — Я записываю. Вымогательство группой лиц по предварительному сговору. Порча частного имущества. Угроза убийством. Нарушение антимонопольного законодательства Империи Борей.
Аптекарь моргнул.
— Чего нарушение?
— Антимонопольного, — я посмотрела на него как на идиота. — Указ номер 404 об открытых рынках и свободной конкуренции. Вы что, Модест Львович, законов не читаете? Незнание не освобождает от каторги.
Я начала сыпать словами, которые в этом мире звучали как заклинания высшей магии.
— У нас тут, между прочим, не просто лавка. Это стартап. Франшиза. У нас аккредитация.
— Какая еще акры… акре… — Аптекарь начал потеть.
— Личная, — я понизила голос до шепота. — Вы думаете, почему Граф Волконский приехал в эту дыру? Долги собирать? Ха! Это прикрытие.
Я сделала паузу, давая информации усвоиться.
— Это его экспериментальная площадка. Инвестиционный проект. Он лично курирует наши разработки. Вы что, хотите сломать бизнес, с которого главный Инквизитор страны получает налог? Вы самоубийцы?
Лицо Аптекаря стало цвета несвежей моцареллы. Имя Графа действовало на местных как дихлофос на тараканов.
— Граф? — прошептал он. — С вами? Но вы же… в лаптях.
— Это называется «аутентичность», коллега. Маркетинговый ход. Граф любит… народность.
Блеф был шикарен. Но тут в дело вступил фактор тупости.
Прохор, чей мозг был размером с грецкий орех, не понял ни слова, кроме «Граф».
— Да плевать мне на Графа! — рявкнул он. — Я ему спину не тру! А ну давай деньги, ведьма, а то сейчас все тут разнесу!
Он шагнул к столу, занося кулак над горшками с остатками крема.
Слова кончились. Нужны были спецэффекты.
Я схватила кувшин, стоявший на столе. В нем был уксус — я планировала сделать ополаскиватель для волос. Рядом стояла миска с содой, которой мы чистили котлы.
— Стоять! — заорала я дурным голосом. — Не подходи! Это взрывоопасная алхимическая смесь! Одно движение — и мы взлетим на воздух!
Прохор затормозил по инерции.
Я с размаху выплеснула уксус в миску с содой.
Ш-ш-ш-ш-ш!
Реакция нейтрализации в тишине мыловарни прозвучала как шипение разъяренной кобры. Пена рванула вверх, переливаясь через край, пузырясь и брызгаясь.
Это была простейшая химия. Но для средневекового банщика это выглядело как портал в ад.
— Ведьма! — взвизгнул он, отпрыгивая так резво, что сбил с ног Аптекаря. — Кипит! Без огня кипит! Холодное пламя!
Он попятился, крестясь левой пяткой.
В этот момент очнувшийся Кузьмич, оценив диспозицию, решил внести свой вклад в победу. Он поднялся с пола, размахнулся оглоблей и с сочным звуком «БДЫЩ» опустил её на широкую спину Прохора. Чуть ниже поясницы.
— Получи, супостат! — прохрипел отец.
Прохор взвыл раненым бизоном. Страх перед магией и боль в копчике сделали свое дело.
— Бежим! — заорал он, подхватывая Аптекаря под мышку, как портфель. — Она нас растворит!
Они ломанулись к воротам, сшибая косяки.