Попаданка: Репетиторша для сына Князя!

Глава 5. (Мирон)

от лица Мирона

В инженерии не бывает чудес. Если сложный, громоздкий механизм, который годами скрипел, сбоил и разваливался на части, вдруг начинает работать с безупречной, ровной точностью, вывод может быть только один - кто-то грубо влез в его архитектуру и полностью заменил базовые шестеренки.

Я стоял у массивного медного рукомойника в углу своего кабинета и методично, с силой тер руки жестким карболовым мылом. Вода в фарфоровой чаше быстро серела, смывая заводскую копоть и въевшуюся оружейную смазку. Мои кожаные перчатки, безнадежно испорченные на крыльце мокрой речной глиной, валялись на краю дубового стола. Но мысли были заняты не сорванными сроками поставок чугуна, не забастовками рабочих и не грязью на сапогах. В ушах до сих пор звенел голос моего сына.

«Мы изучали свойства вязкости речной глины».

Я закрыл кран и оперся тяжелыми, влажными руками о края рукомойника, немигающим взглядом глядя на свое отражение в темном оконном стекле. Взгляд был мрачным, челюсть инстинктивно сжата. Мой собственный сын, который в моем присутствии обычно съеживался в комок и не мог выдавить из себя ничего, кроме жалкого, захлебывающегося клекота, только что смотрел мне прямо в глаза. Он говорил медленно, но абсолютно чисто. Выверенными, сложными фразами взрослого человека, уверенного в своей правоте.

Годами я нанимал лучших столичных светил педагогики. Я платил огромные деньги докторам, которые прописывали Трофиму пиявки, ледяные ванны и успокоительные порошки. Я пытался применять методы моего покойного отца - жесткую, неукоснительную армейскую муштру, искренне веря, что слабость нужно выжигать дисциплиной. Результат был нулевым. Мальчишка лишь больше замыкался, дичал и сбегал в лес, прячась от меня, как от палача.

И вот в моем доме появляется эта женщина. Она не проработала и четырех дней. Она грубит мне, игнорирует субординацию, портит дорогие вещи и ходит перемазанная речной грязью, словно уличная торговка. Но она добилась того, чего не смогла сделать вся моя власть и все мои деньги. Это больно било по моему самолюбию. Но как промышленник, построивший империю на голом расчете, я не мог не уважать объективную эффективность. Ее методы работали.

Резкий откат адреналина после стычки на крыльце сделал свое дело. В неплотно закрытую фрамугу потянуло сырым, тяжелым весенним ветром, принесшим с реки запах талого снега и далекой угольной гари. Спазм ударил в левую половину головы предсказуемо и безжалостно.

Я глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы и прижал холодное, влажное полотенце к виску. Турецкая граната под Плевной в семьдесят седьмом году оставила мне на память не только уродливый шрам под волосами, но и застарелую контузию, которая при смене погоды превращала мой череп в чугунные тиски. Я ненавидел эти приступы. Боль - это слабость. Боль делает человека уязвимым, заставляет терять фокус и контроль над территорией. А я не имел права терять контроль ни на секунду, особенно сейчас, когда на кону стояли правительственные контракты.

Бросив полотенце, я подошел к столу и выдвинул верхний ящик. Маленький флакон темного стекла с опиумными каплями лежал рядом с серебряным портсигаром. Я не стал звать прислугу. Накапав ровно пятнадцать мутных капель в стакан со вчерашней водой, я выпил зелье одним глотком. Горький, вяжущий металлический вкус осел на языке. Теперь оставалось перетерпеть четверть часа, пока химический дурман не приглушит пульсацию в разорванных нервах, превратив острую агонию в глухое, терпимое гудение.

Я заставил себя сесть за стол, разворачивая ватман с эпюрами сопротивления материалов для опор железнодорожного моста. Цифры слегка плыли перед глазами, но я упрямо взял в руку карандаш. Тот, кто позволяет телу диктовать условия разуму, быстро теряет всё.

Спустя двадцать минут железная хватка мигрени начала ослабевать. Я отложил карандаш, поднялся и тяжело подошел к огромному окну кабинета.

Тусклый свет пасмурного полудня заливал старый сад. Внизу, на гравийной дорожке, ведущей к заброшенной оранжерее, появились две фигуры. Трофим и его новая гувернантка. Они уже успели привести себя в порядок после своих безумных упражнений на берегу. На мальчике была чистая суконная куртка, на ней - та самая суровая темно-синяя шерстяная юбка и наглухо застегнутая серая блуза, которую выдала ей экономка из старых запасов.

Я заложил руки за спину и начал маниакально, с холодной отстраненностью военного хирурга изучать эту женщину. В ней всё было неправильно. Всё выламывалось из привычных, уютных сословных рамок, в которых должна существовать наемная прислуга.

Я смотрел на ее биомеханику. Она не семенила. Не сутулила плечи в попытке казаться незаметной, не опускала голову в ложном смирении. У нее был широкий, ровный шаг уверенного в себе человека, привыкшего распоряжаться пространством вокруг. Спина - идеально прямая, но не из-за жесткого китового уса, от которого она категорически отказалась в первый же день, прикрываясь какими-то прогрессивными венскими докторами. Это была внутренняя осанка. Жесткий, несгибаемый стержень. Без корсета ее центр тяжести сместился, сделав ее движения естественными, почти хищными.

Ветер растрепал ее темные волосы, и я снова, как и в первую нашу встречу в библиотеке, ясно увидел плотные, серебряные нити на ее висках. Ей на вид было не больше сорока лет. В моем жестоком мире женщины седеют в таком возрасте только по одной причине - если они заглянули за край бездны, потеряли всё, но выжили. Эта женщина определенно видела вещи похуже моего княжеского гнева, поэтому и смотрела на меня ледяными, пустыми глазами кризисного переговорщика.

Затем я начал препарировать ее речь. Моя феноменальная память услужливо подкинула мне слова, брошенные ею на крыльце, и те термины, на которые давеча жаловалась насмерть перепуганная экономка. «Формообразование». «Свойства вязкости». «Гипоксия». «Интеллектуальный труд».

Ни одна выпускница институтов благородных девиц, даже самая способная, не формирует мысли подобным образом. Их учат французской поэзии, вышиванию гладью и умению вести пустую светскую беседу в гостиной. Они не понимают принципов плотности материалов и не рассуждают об анатомии дыхательной системы с холодной отстраненностью патологоанатома.

Я отвернулся от окна, и мой взгляд предсказуемо уперся в висящий на стене портрет покойной жены. Елена. Тонкие белые кружева, мягкая линия бледных плеч, огромные, вечно испуганные глаза лани. Наш брак был классической сословной сделкой, слиянием двух уважаемых дворянских фамилий. Я относился к ней с должным уважением, оберегал от сквозняков, резких звуков и дурных новостей. Она была тепличным цветком, хрупким и правильным. И этот цветок был безжалостно смят, раздавлен физиологической жестокостью тяжелых родов.

Ее смерть оставила во мне глухую пустоту и подсознательное, иррациональное отторжение к сыну, жизнь которого была куплена такой страшной ценой. Трофим вырос живым напоминанием о моей неспособности защитить то, что по праву принадлежало мне. Я не смог спасти жену, и эта беспомощность разъедала меня изнутри не хуже опиума.

Но женщина, шагающая сейчас по моему саду, не была цветком. Она была отлита из тигельной стали. И именно это вызывало во мне не жалость, а острое, первобытное чувство опасности.

Мой прагматичный мозг начал выстраивать логические цепочки. Кто она такая? Блестящий интеллект, медицинские познания, абсолютное отсутствие страха перед авторитетами и фальшивая легенда. Клара Рожкова? Вздор. Эта столичная мышь, судя по рекомендательным письмам, не могла связать двух слов без почтительного реверанса.

Значит, в моем доме находится самозванка. Внедренный агент. Радикалка из террористической ячейки, готовящая диверсию на заводе? Вряд ли, в ней нет этого дешевого, фанатичного надрыва. Она слишком аристократична в своем презрении к условностям.

Тогда остается только бизнес. Остап Наместников. Мой главный конкурент, выскочка-миллионщик, который спит и видит, как бы перехватить у меня правительственный тендер на строительство железнодорожных мостов. Наместников умен, хитер, обладает звериным чутьем и не жалеет денег на промышленный шпионаж. Заслать в «Железные Воды» умную, хладнокровную женщину под видом гувернантки, чтобы получить доступ к моим чертежам, бухгалтерии и графикам поставок - это вполне в его агрессивном, купеческом стиле.

Темный, обжигающий азарт хищника, почуявшего на своей территории равного по силе чужака, заставил меня усмехнуться. Усталость отошла на второй план.

В дверь деликатно, но требовательно постучали.

- Войди, - бросил я, возвращаясь к столу и принимая привычную, подавляющую позу хозяина положения.

На пороге появился Кузьма. Старый дворецкий нес в руках тяжелый серебряный поднос с крепким черным кофе и дневной почтой.

Я взял чашку, отпил горький, обжигающий напиток и в этот момент заметил деталь, которая заставила меня медленно опустить фарфор обратно на блюдце. Я был человеком, привыкшим считывать малейшие отклонения в работе своих заводов и поведении своих слуг.

Кузьма пересек просторный кабинет ровным, уверенным шагом. Его правая нога, которую он обычно мучительно приволакивал из-за застарелого, съедающего суставы ревматизма, двигалась свободно и без заминок. И это в день, когда речная сырость пробирала до костей.

- Что с твоей ногой, Кузьма? - спросил я тихо, не повышая голоса, но в этой тишине металла было достаточно, чтобы старик мгновенно вытянулся во фрунт.

Дворецкий замер у края стола. Его старое, изрезанное глубокими морщинами лицо осталось бесстрастным, но в выцветших глазах мелькнула редкая растерянность.

- С ногой, ваше сиятельство?

- Ты не хромаешь, - я откинулся на спинку кресла, буравя его тяжелым, сканирующим взглядом. - Погода такая, что в деревне цепные собаки воют от ломоты в костях. Доктор Штольц месяц назад развел руками, сказав, что твои суставы уже не спасти. А ты ходишь по лестницам, как молодой рекрут на смотре. Я жду ответа.

Кузьма тяжело сглотнул. В его системе координат лгать хозяину было немыслимо, но и выдавать новую обитательницу дома, которая проявила к нему милосердие, старику явно не хотелось.

- Так мадемуазель Рожкова... - голос дворецкого прозвучал глухо, он опустил глаза. - Изволили мне зелье сегодня утром справить. Сами в ступке растерли кору белой ивы, в узелок завязали и выдали. Велели заваривать крутым кипятком и пить строго после плотной еды, чтобы, как они изволили выразиться, слизистую мне не сжечь. Словно рукой сняло боль, батюшка Мирон Алексеевич. Я уж и забыл, когда так легко ступал.

Я молчал, глядя на рассохшиеся, узловатые пальцы дворецкого, сминающие край подноса.

Кора белой ивы. Природный салицилат. Никаких знахарских заговоров, молитв, свинцовых примочек или лягушачьих лапок. Голая, прикладная химия и четкое знание побочных эффектов для желудочно-кишечного тракта.

Пазл в моей голове щелкнул, складываясь в пугающую своей эффективностью картину. За какие-то четверо суток эта невероятная женщина не просто проникла в мой дом. Она купировала невроз моего наследника, привязав мальчика к себе намертво. Она вылечила моего главного управляющего, навсегда обеспечив себе преданность прислуги. Она медленно, методично, как гениальный полководец, захватывала мою крепость изнутри, не нарушая при этом ни единого писаного правила приличия.

Я физически почувствовал, как учащается мой пульс. Это был уже не гнев. Это было искреннее восхищение инженера перед идеально спроектированной осадой. Но я не собирался сдавать свои позиции без боя.

- Слушай меня внимательно, Кузьма, - я подался вперед, опираясь локтями о стол. Мой голос опустился до того ровного, ледяного регистра, от которого мои приказчики на литейном заводе начинали покрываться холодным потом.

- Слушаю, ваше сиятельство, - дворецкий низко склонил голову.

- Багаж мадемуазель Рожковой всё еще задерживается на железнодорожной станции.

- Так точно-с. Станционный смотритель обещал прислать подводу со дня на день, как только грязь на тракте немного подсохнет.

- Как только подвода прибудет, ее сундуки не должны попасть на второй этаж, - я чеканил каждое слово, намертво фиксируя приказ. - Немедленно вели лакеям занести весь ее багаж сюда, в мой кабинет. Я хочу лично, без свидетелей, осмотреть каждую вещь и каждую бумагу, с которой эта особа пожаловала в мое поместье. И еще одно. Если мадемуазель попытается отправить в город или в столицу хоть одно письмо - оно должно сначала лечь на этот стол. Ты меня понял?

- Предельно ясно, Мирон Алексеевич. Всё будет исполнено в точности.

- Ступай. И позови ко мне управляющего заводом, он должен ждать в малой приемной.

Кузьма поклонился и бесшумно вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой тяжелые дубовые двери.

Я остался один в наступившей тишине, нарушаемой лишь мерным, глухим тиканьем старинных напольных часов. Последние отголоски мигрени окончательно рассеялись, оставив после себя кристальную, звенящую ясность ума.

Взяв в руки остывший кофе, я посмотрел на сад. Моя таинственная гостья, вероятно, думает, что легко переигрывает провинциального аристократа, увязшего в своих сословных предрассудках. Она слишком самоуверенна. Но она еще не знает, как промышленники ведут дела с теми, кто пытается украсть их секреты.

Она сама принесла этот шпионский багаж в мой дом. И теперь мне оставалось только дождаться ее сундуков, чтобы вскрыть ее тайны с той же хирургической безжалостностью, с которой она сама препарировала души окружающих. Игра только началась. И проигрывать на своей территории я не привык.

Глава 6.

Грохот уроненного деревянного ящика эхом прокатился по анфиладе второго этажа, заставив мелко вздрогнуть тяжелые хрустальные подвески настенных бра. Я как раз закончила проверять прописи Трофима, сидя за столом в классной комнате. Шел пятый день моего вынужденного пребывания в девятнадцатом веке. Левое плечо, плотно стянутое самодельным бандажом под глухой серой блузой, отреагировало на резкий звук тупой, пульсирующей болью, но я лишь стиснула зубы и вышла в коридор.

В полумраке лестничной площадки молодой дюжий лакей неловко переминался с ноги на ногу, потирая ушибленное колено. Старый Кузьма метал в него молнии совершенно ледяным, испепеляющим взглядом. У их ног лежал массивный, окованный потемневшим железом дорожный сундук. Мой сундук. Точнее, багаж настоящей Клары Рожковой, который наконец-то добрался со станции сквозь весеннюю распутицу уездного тракта.

- Осторожнее, ирод, - процедил дворецкий, и в его голосе лязгнул настоящий металл. - Не дрова грузишь. Оцарапаешь паркет - вычту из жалованья.

Я сделала шаг вперед, обозначая свое присутствие. Ортопедические лоферы позволяли мне ступать по старым доскам совершенно бесшумно, поэтому мое появление заставило лакея испуганно вытянуться во фрунт.

- Добрый день, Кузьма. Благодарю, что распорядились доставить мои вещи, - мой голос прозвучал ровно, без малейшей суеты. - Вы можете приказать оставить их у дверей моей спальни. Я сама разберу учебные материалы.

Дворецкий медленно повернулся ко мне. В его выцветших глазах на микроскопическую долю секунды мелькнуло чувство вины. Старик прекрасно помнил, как давеча мое знахарство и отвар ивовой коры вернули подвижность его изъеденным ревматизмом суставам - сегодня он шагал по лестницам без малейшего намека на хромоту. Но многолетняя армейская выучка и абсолютная преданность хозяину поместья предсказуемо взяли верх над личной симпатией.

- Никак нет, мадемуазель Рожкова, - Кузьма вежливо, но непреклонно перегородил мне дорогу к сундуку. - Его сиятельство изволили отдать строгий приказ. Весь ваш багаж надлежит тотчас нести вниз, прямиком в княжеский кабинет.

Мой пульс даже не участился. Разум кризисного переговорщика, привыкшего мгновенно обрабатывать критические вводные, просчитал ситуацию за долю секунды. Левашов начал охоту. Инженер и прагматик внутри него не смирился с моим внезапным авторитетом в его доме. Он ищет компромат. Чертежи конкурентов, тайные дневники, переписку с сообщниками. Если в этом сундуке лежат метрики или письма родственникам настоящей Клары, моя фальшивая личность рухнет прямо на ковре в кабинете князя. Меня в лучшем случае вышвырнут на мороз без гроша в кармане, а в худшем - сдадут уездному исправнику за мошенничество.

Я не стала возмущаться наглостью работодателя, не заламывала руки и не пыталась устроить скандал о нарушении личных границ. Истерика - это инструмент слабых. Вместо этого я включила ледяной, железобетонный аристократизм.

- Разумеется, Кузьма, - мой тон оставался стерильным и деловым. - Воля хозяина - закон для этого дома. Однако в моем багаже находятся хрупкие стеклянные колбы и реактивы, необходимые для уроков естествознания с молодым барином. Учитывая ту потрясающую ловкость, с которой ваши помощники роняют вещи на лестнице, я прослежу за транспортировкой лично.

Я просто пошла следом за сундуком, лишив прислугу малейшего повода для сопротивления или применения силы.

Тяжелые дубовые створки хозяйского кабинета распахнулись. Лакеи внесли багаж, со стуком опустили его на вощеный паркет прямо перед массивным рабочим столом Левашова и поспешно ретировались, плотно прикрыв за собой дверь.

Кабинет был пуст, но иллюзия безопасности развеялась мгновенно. Из-за приоткрытой двери малой смежной приемной доносился низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости голос Мирона. Князь методично и безжалостно разносил кого-то из старших приказчиков за срыв графиков.

- Я плачу вам жалованье не за отговорки про распутицу, - чеканил Левашов так, что в кабинете подрагивали стекла книжных шкафов. - Завтра к полудню подводы с углем должны быть на месте. Иначе можете не возвращаться на завод. Свободны.

У меня было от силы две минуты до того, как он вернется в кабинет.

Я опустилась на колени перед сундуком. Навесной замок оказался примитивным, грубой кузнечной работы - дешевая штамповка, призванная скорее отпугивать честных людей, чем реальных воров. Моя правая рука скользнула в глубокий карман суровой темно-синей шерстяной юбки. Той самой юбки, в которой я вчера сидела на берегу реки. Глину с подола я вычистила жесткой щеткой еще с вечера, но ткань все равно сохранила едва уловимый запах речной сырости. Пальцы нащупали тонкий стальной пинцет из моего реставрационного набора.

Я вставила жесткий конец медицинской стали в узкую скважину, нащупала язычок внутреннего механизма и с силой надавила под правильным углом. Раздался сухой, царапающий щелчок. Тяжелая металлическая дужка отскочила.

Я откинула крышку, ожидая увидеть стопки скучных пособий по французской грамматике, педагогические трактаты или хотя бы чистые нотные тетради. Но то, что ударило мне в нос, пахло дешевой цветочной пудрой, слежавшимся шелком, нафталином и... крепким алкоголем.

Настоящая Клара Рожкова оказалась кем угодно, но только не скромной столичной учительницей.

Внутри в кричащем, животном беспорядке валялись яркие красные корсеты со сложной удушающей шнуровкой, вульгарные бульварные романы в мягких обложках с названиями вроде "Тайны парижских будуаров", три плоские металлические фляжки, небрежно спрятанные в ворохе нижнего белья, и перевязанная легкомысленной розовой лентой пухлая пачка писем.

Холодный расчет заставил меня действовать с хирургической скоростью. Я выхватила здоровой рукой верхнее письмо и пробежала глазами по строчкам. Корявый, нервный женский почерк, следы высохших слез, мольбы к какому-то штабс-капитану покрыть карточные долги и детальный план их совместного побега. Эта столичная мышь была банальной содержанкой и истеричной авантюристкой, сбежавшей с любовником на первой же почтовой станции.

Я молниеносно сунула пачку писем и одну тяжелую фляжку, от которой сквозь резьбу разило терпкой полынью, в бездонный карман шерстяной юбки. Остальное - компрометирующие корсеты, девичий дневник, бульварщину и две оставшиеся фляжки - я намеренно оставила на самом виду. Я опустила крышку сундука и сжала дужку навесного замка, но не стала вгонять ее в паз до щелчка. Просто оставила висеть на петлях, создавая визуальную иллюзию закрытого механизма.

Я успела выпрямиться и сложить руки в замок на животе ровно за секунду до того, как дверь приемной распахнулась настежь.

Левашов вошел в кабинет. Он был внутренне собран, мрачен и источал ту самую подавляющую ауру абсолютного контроля, которая заставляла его подчиненных терять дар речи. От его темного суконного сюртука пахло морозным воздухом, оружейной смазкой и дорогим табаком. Он сделал два широких шага и остановился у сундука, буравя меня тяжелым, немигающим взглядом хищника, загнавшего добычу в угол.

Он не стал ходить вокруг да около. Промышленный инженер всегда бьет в самую суть конструкции.

- Оставьте нас, Кузьма, - бросил он дворецкому, застывшему на пороге, и, дождавшись щелчка закрытой двери, перевел взгляд на меня. - Ваш багаж, мадемуазель. Ключ. Немедленно.

Я не отвела взгляд. Медленно, с подчеркнутым, ледяным спокойствием я указала кистью на массивный ящик.

- В нем нет нужды, князь, - я отступила на полшага, освобождая ему доступ. - Запорный механизм не защелкнут. Грузчики на уездной станции оказались весьма нерасторопны, замок был поврежден в дороге. Я как раз собиралась проверить, не пропало ли чего из моих вещей.

Мирон чуть сузил глаза. Моя абсолютная, мертвая покорность явно выбила его из колеи, но он не собирался отступать. Он подошел вплотную, сбросил с петель висящую дужку и резким рывком откинул тяжелую крышку.

Его острый аналитический ум был настроен на поиск сложных математических шифров, секретных чертежей его заклятого конкурента Наместникова, списков политических заговорщиков или деталей для промышленной диверсии. То, что он увидел, заставило его замереть статуей самому себе.

Дешевые кричащие кружева. Бульварная макулатура про любовников. Запах сомнительного цветочного парфюма.

Произошел жесткий системный сбой. Князь медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление воздуха, выпрямился. Он переводил ошеломленный взгляд с этого пошлого, вульгарного мусора на меня - женщину в суровой, закрытой одежде, с серебром седины в волосах, которая сегодня утром заставила его сына ясно мыслить и препарировала труп крысы. В его голове эти две картинки не могли сойтись даже под давлением гидравлического пресса.

- И что же это? - голос Левашова прозвучал подозрительно тихо, но в нем прорезался откровенный, злой сарказм. Он брезгливо подцепил двумя крупными пальцами мягкую обложку "Парижских тайн". - Так вот они, те самые передовые рекомендации европейских докторов, о которых вы мне изволили вещать на днях? Дешевые французские небылицы и, - он пнул носком блестящего сапога выглядывающий шелковый корсет, - предметы гардероба девиц весьма определенного поведения?

Я смотрела на него абсолютно непроницаемым, академическим взглядом. Это был покер-фейс высшего пилотажа, отточенный сотнями бесед с агрессивными родителями в моем прошлом времени.

- Для того чтобы оградить неокрепший ум подростка от пагубного влияния бульварной литературы, компетентный воспитатель обязан знать врага в лицо, князь, - мой тон был сух и стерилен, как процедурный кабинет. - Эти книги были изъяты мной у предыдущей пятнадцатилетней воспитанницы. Что же касается корсетов, то я везу их исключительно как наглядное анатомическое пособие. Если вы желаете, я могу прямо сейчас прочитать вам подробную лекцию о том, как жесткая шнуровка китовым усом необратимо деформирует нижние ребра и приводит к смещению внутренних органов таза. Учитывая ваш постоянный профессиональный интерес к расчету нагрузок при строительстве мостов, механика разрушения человеческого костного каркаса должна показаться вам весьма занятной.