Девочки мадам Клео

Журнал, подобно комете, ворвался в сознание американцев только благодаря Федалии. В 1987 году она купила у некоего бухгалтера видеокассету, которую тот отснял во время отпуска. На ней был увековечен сенатор Гэри Харт, скачущий по палубе яхты «Манки Бизнес». Новообразованный художественный отдел поместил на обложке фотографию сенатора и Донны Райе, на которой они слизывали друг с друга крем для загара.

Киоски центральной части города распродали весь выпуск журнала еще до обеда, и на свет родились сразу две звезды – журнал «Четверть часа» и Федалия Налл.

У корифеев журналистики такого рода успех, видимо, вызывал лишь саркастическую усмешку, однако Федалии даже не приходило в голову беспокоиться на сей счет. Она просто-напросто следовала наипервейшему правилу свободной экономики: найти нечто такое, чего жаждут люди, и продать.

Она выкрасила свой кабинет в оранжевый цвет. Вместо стульев она установила кресла-шезлонги с обивкой под шкуру пони. Ее письменный стол представлял собой трехметровой ширины монолит ослепительно блестящего сланца в форме бумеранга. Сидела же она на сработанном под трон Папы Адриана стуле, который – благодаря своим женским чарам – выманила у одного бродвейского дизайнера.

У нее было миловидное лицо, как у большинства пышных молодых женщин, широко поставленные ясные голубые глаза и полные губки купидона. Цвет волос всеми, кто видел Федалию, описывался по-разному, ибо зависел исключительно от ее настроения. Она считала, что обладает прекрасной шелковистой кожей и была уверена, что у нее сногсшибательное тело.

Федалия постоянно терзала свою внешность, не желая останавливаться на каком-то одном стиле. Уже более десяти лет она не оставляла без внимания ни одного дармового косметического средства и всякой новомодной бижутерии, которыми ее заваливали рекламные агенты и дилеры, мечтающие получить известность за бесплатно. Федалия Налл представляла собой костюмный фильм силами одной актрисы. Когда же, наконец, она достигла пика своей известности и о ней написали в журнале «Спай», то ее внешность описывалась со словом «чрезмерный».

Федалия родилась с чувством голода, оставшимся при ней даже после того, как лорд Мосби в порыве ликования и в знак благодарности за поистине впечатляющее оживление его прежде убыточного дела повысил ей жалованье, не поскупись довести его до суммы, исчисляемой шестизначной цифрой.

Прошлое ее, в сущности, было настолько безнадежно унылым, что воспоминания о нем, весьма красочные сами по себе, оживляли любую беседу. Она прибегала к ним, когда требовалось «завести» публику на какой-нибудь вечеринке с коктейлем, часто шокируя тех, кому хотелось бы, чтобы прошлое преуспевающего человека не выглядело столь непривлекательно.

Мать Федалии, пятнадцатилетняя бродяжка, воровала продукты, чтобы прокормить свою маленькую дочь. В супермаркете «Сент-Пол» она была поймана с поличным и «спасена» управляющим. В результате мать вышла за него замуж. Затем последовали другие «спасители» и другие замужества. К тому времени, когда Федалии исполнилось четырнадцать, она потеряла счет своим «отчимам». Упаковав в узелок все то малое, что у нее было, она сбежала, гонимая страстным желанием поскорее уехать куда глаза глядят.

С того дня она стала зависеть только от автостопа. После двух лет скитаний по разным дорогам она прикатила, как выбившийся из сил колобок, на улицы нью-йоркского Вест-Сайда, знаменитого своим убожеством. В начале семидесятых полиция именовала этот район «Пятачком Миннесоты», потому что фланирующие по мостовой проститутки в большинстве своем были, подобно Федалии, светлыми голубоглазыми подростками-беглянками со Среднего Запада.

На панели можно было сделать деньги, достать наркотики, водились там и сутенеры, обрабатывавшие каждую вновь прибывшую девушку. Оборванная и голодная – кожа да кости, – она в первый же вечер стояла в вонючей подворотне на Восьмой авеню, сжавшись в комок. Подняла глаза и увидела улыбающуюся ей женщину, одетую в джинсы и кожаный пиджак.

– Тебе бутерброд с тунцом или с арахисовым маслом? – спросила женщина, показав на свой парусиновый рюкзак.

Федалия собралась было сказать что-нибудь грубое, но не успела.

– Я сестра Джо, монахиня, не пугайся, – улыбнувшись и положив ей руку на плечо, сказала женщина, напомнив Федалии, что не перевелись еще люди с чистыми зубами. – Ты, наверное, замерзла. Если пойдешь со мной, сможешь принять горячий душ и поесть супа. Ну как?

Федалия оглядела свою драную одежду. Она не помнила, когда в последний раз переодевалась, не то что мылась. Горячие слезы, давно, как ей думалось, выплаканные, выступили у нее на глазах, потом медленно покатились по щекам.

– Почему ты плачешь? – тихо спросила сестра Джо.

– Потому что смеяться больно, – ответила Федалия. – Вы это серьезно насчет горячего душа?

Миссия Вознесения Богородицы занимала пять выбеленных, спартанского вида этажей кирпичного здания на Сорок Шестой улице рядом с рекой. Здесь Федалия нашла горячую пищу, чистые простыни и каморку, в которой хранились целые горы старых журналов «Роллинг Стоун».

Участие монахинь, неподражаемое чувство юмора и природный ум помогли ей быстро, по особой программе, пройти курс средней школы и поступить в Фордхэмский университет семнадцатилетней.

После его окончания она, следуя тому, что считала своей судьбой, отправилась наниматься на работу в «Роллинг Стоун». И была принята благодаря своим энциклопедическим сведениям о журнале с момента его появления на свет.

Спустя десять лет, поработав не только в «Роллинг Стоун», она стала главным редактором нового журнала, издаваемого «Мосби Медиа», и никогда за все это время не теряла веру в то, что Гонзо-Иисус любит ее и что все люди заслуживают и получают возможность начать все сначала.

Однажды утром в октябре 1988 года Федалия подняла глаза и увидела свою секретаршу, умопомрачительную негритянку Вики, стоящую в дверях ее кабинета.

– Мусор принесли, – пропела она, держа за уголок большой двухслойный пакет и зажав пальчиками нос. – Сейчас будете смотреть?

«Мусор», о котором доложила Вики, раз в неделю приносил курьер от литагента по имени Венди Клэруайн. Агентство Клэруайн представляло сенсационные материалы, написанные знаменитостями при помощи литзаписчиков, зачастую остававшихся в тени. Венди Клэруайн – женщина сорока двух лет, незамужняя, миниатюрная и почти красивая, с гривой волос и вагоном решительности. За двадцать лет работы в издательском деле она вбила в головы тех, кто оплачивает труд пишущей братии, мысль, что если они обойдут вниманием то дерьмо, которое она им предлагает, то не получат и конфетки. Такова подоплека рассылки «мусорных пакетов», набитых никчемными статейками, которые классифицировались в ее списке многозначительной буквой «Г».

Федалия тяжело вздохнула, когда Вики выложила содержимое пакета на стол-бумеранг.

– Посмотри на это дерьмо, – сказала Федалия, подцепив бумажную стопку карандашным ластиком, будто она действительно не хотела притрагиваться к ней.

– Хотя бы краем глаза взглянула, – бросила через плечо Вики, направляясь в свой кабинет. – Клэруйан на этой неделе выставляет на аукцион мемуары парикмахера Имельды Маркос. Все равно с ней придется разговаривать.

Федалия состроила гримасу. Она хотела было отодвинуть в сторону беспорядочную горку, как вдруг что-то, лежавшее на самом верху, привлекло ее внимание. Она подхватила сколотые скрепкой листы и прочла начало статьи под названием «Девушка с бездонными глазами».

Федалия была больше заинтригована описанием дорогостоящих проституток планеты, нежели тем, как влиятельные дельцы собираются вместе, чтобы предаться разгулу вдали от сторонних глаз.

Она дочитала статью. Потом вернулась к первой странице, чтобы посмотреть фамилию автора.

– Вики! – позвала она. – Как фамилия того репортера, который буйствовал на приеме для журналистов в Белом доме?

Вики уперлась шпильками в ковер, оттолкнулась от пола и выехала на своем кресле в дверной проем.

– Это был полный атас! Бедняга совершенно оторвался. Микрофон у кого-то отобрал. Говорили, охрану пришлось вызывать, чтобы стащить его с трибуны.

Федалия закрыла глаза и, медленно проговаривая слова, произнесла:

– Как его зовут, Вики?

– О, прости. Это был Питер Ши из ВСН.

– Его уволили, да?

– Мне кажется, ему уже дали отставку, когда он вытворял все это. Я читала, что они засадили его в психушку.

– Ну, ты настоящий кладезь информации, Виктория, – сказала Федалия, едва сдерживая смех. – А теперь позвони Венди Клэруайн и скажи ей, что было бы неплохо, если бы этот Питер Ши заглянул к нам. Я хочу, чтобы он что-нибудь для нас написал.

– Ты откопала Питера Ши в этой помойке? – спросила Вики, удивленно поднимая брови. – Какая удача!

– Не умничай, Виктория. Великолепные ноги и красивый рот – еще не гарантия того, что в один прекрасный день не окажешься в большой жопе. А теперь давай мне Венди.

Неделей позже агент Питера Ши сообщила ему, что его хочет видеть редактор «Четверти часа»; с тяжелым сердцем шагал он по длинному бирюзовому коридору, ведущему к кабинету Федалии Налл.

Стены по обе стороны были увешаны вставленными в рамки фотографиями людей, чья слава успешно прошла испытание постулатом Уорхола.

Питер глядел на фотографии и улыбался. Вкус у этой женщины, может, и причудлив, но, несомненно, постоянен.

Ему пришлось преодолеть немалое внутреннее сопротивление, чтобы прийти сюда. В прошлом году он выходил из своей квартиры в Гринвич Вилледж только для того, чтобы купить еду и раз в неделю явиться на прием в первоклассный психиатрический кабинет доктора Бенедикта, расположенный через квартал.

После того как Венди Клэруайн сообщила ему, что его статьей заинтересовался журнал, он больше часа смотрел в окно. Эссе, посвященное «Ля Фантастик», было первой вещью, которую он попытался написать после своего срыва.

Когда Венди впервые упомянула о журнале, он заставил себя взглянуть на него. К своему удивлению, он обнаружил, что журнал этот информативен, умен и освежающе сумасброден. Однако он не испытывал желания встречаться с редактором тет-а-тет. В прошлом году он виделся только с доктором Бенедиктом и Венди Клэруайн, и ни с кем больше. Именно доктор Бенедикт в конце концов заставил его обзвонить половину городских агентов. Венди Клэруайн единственная согласилась представлять его интересы, когда он объяснил, как сильно подорвано его здоровье и что он страдает боязнью открытого пространства. Венди, спасибо ей, сама приехала к нему.

Когда он вошел в кабинет редактора, из-за письменного стола навстречу ему поднялась сногсшибательная негритянка.

– Здравствуйте, – радостно воскликнула она. – Вы, вероятно, мистер Ши. Меня зовут Вики.

– Доброе утро. Вики, – сказал Питер, щурясь на оранжевые стены.

Они казались влажными.

– Вы можете пройти в кабинет. Мисс Налл как раз освободилась. – Вики жестом указала на комнату у себя за спиной и повернулась к компьютеру.

Федалия Налл сидела за письменным столом. Ее белые, как бумага, волосы падали ей на плечи. Черные пряди шириной пять сантиметров лежали скобами по обе стороны красивого лица. Когда она встала, он рассмотрел полное тело, облаченное, как ему показалось, в бархатный шатер.

– Здравствуйте, Питер, – сказала она и широко улыбнулась.

– Здравствуйте, мисс Налл, – сказал он, пожимая ее руку.

– Прошу вас, зовите меня просто Фидл.

– Пусть будет Фидл, – согласился он, кивая головой.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Питер обвел глазами комнату и за неимением выбора неловко взгромоздился на шезлонг, покрытый черно-белым синтетическим пледом.

– Мне понравился ваш рассказ, – сказала Фидл.

– Благодарю.

– Очаровательно. Особенно та часть, в которой говорится о женщинах. Меня всегда интриговали девушки мадам Клео. Говорят, что некоторые из наиболее утонченных светских дам Нью-Йорка раньше были девушками Клео. Этот кусок восхитителен. Как вы решились написать это?

– Потому что никто еще не писал.

– Что ж, он мне очень понравился. Жаль, что нам это не подойдет.

Питер нахмурился:

– Простите?

– Это не наш материал, Питер. Если вы почитаете наш журнал, то увидите, что мы пишем о личностях. Так вот, если бы вы взяли интервью, скажем, у одной из девушек и рассказали бы, что, – уж я не знаю, как выразиться, – ну, скажем, что на стезю проституции она ступила от отчаяния, из-за изнасилования, виновником которого был Эд Кох[1]. Вот тогда мы получили бы нечто, что нас могло бы устроить.

– Мне кажется, я чего-то недопонимаю, – сухо сказал Питер. – Я полагал, что вы меня позвали из-за статьи.

Про себя он твердил заученное им заклинание доктора Бенедикта:

«Я спокоен, я спокоен».

– Вообще-то у меня есть работа, которую я хотела бы заказать именно вам, – сказала она, прерывая приговор, который он выносил надежде.

– Я, право, не пишу портретов.

– Ну да. Вы глубокомысленный аналитик, журналист-международник. Авторитетный и знаменитый, – ласково говорила она.

– Был авторитетным и знаменитым.

– Вот-вот. Тогда вы понимаете, что я хочу сказать, – произнесла она уже без тени приязни в голосе.

Питер сердито посмотрел на нее. Что за чушь собачья? К чему клонит эта женщина?

– Извините, не понимаю.

– У вас были свои собственные очаровательные пятнадцать минут, Питер. Скандальная речь по национальному телевидению – весьма эффектный материал. Ваше исчезновение с журналистского подиума лишь подогреет интерес. Люди хотят знать, почему так произошло, и лучше вас никто не сможет рассказать про это.

Питер рывком вскочил с шезлонга и сунул руки в карманы.

– А вы, значит, помните? – резко спросил он.

– Как же мне не помнить? Разве вы забыли, что я та самая девушка, которая исповедует постулаты Уорхола? Обидно за вас – после того, как вы всю жизнь на них пахали. Что случилось?

– Какой-то подлец спалил меня за то, что я принял чаевые в виде девушки с бездонными глазами, – сказал он, указывая пальцем на экземпляр статьи, лежавшей в развернутом виде на письменном столе Федалии. – Когда-нибудь, когда соберусь с силами, не пожалею времени, чтобы выяснить, кто именно всадил мне нож в спину.

– Очень жаль, что в рассказе вы не сделали на этом акцента. Смею думать, что это крайне интересно – и мне, и, уверена, моим читателям тоже.

– А я смею думать, что история эта гадкая, печальная и навсегда забытая.

Федалия покачала головой точно маятником, отчего ее волосы разметались по лицу.

– Ошибаетесь. А-ши-ба-етесь. Аш-шибаетесь, мистер Ши. Все куда сложней. Всегда так. Вот благодаря чему наш журнал имеет такой успех. Мы выискиваем те годы, которые ведут к четверти часа славы. – Она сделала паузу и направила на него долгий твердый взгляд. – Какие еще найти слова, чтобы вы изменили свое решение?

Питер сделал глубокий вздох.

– Не надо слов, – мягко сказал он. – Мне это не под силу. Слишком мучительно.

– Что? Писать о помешательстве? Что может быть в этом постыдного? Ну согласитесь, когда люди рассказывают о том, как они упали на самый низ, а потом опять поднялись наверх, это очень поучительно. Вернуться из «желтого» дома – вот задача для многих тысяч. Стыдливость вышла из моды. Сейчас главное – победа над самим собой. Приз – триумф.

– Как вы можете быть такой безжалостно оптимистичной? – хмуро глядя на нее, сказал Питер. – Я, черт побери, уничтожил себя.

Федалия подняла обе ладони в наигранном испуге.

– Да? – сказала она. – Используйте это. Это ваше, вы жили этим. Ваш опыт, может статься, окажет кому-нибудь помощь.

Питер покачал головой:

– Слишком рано. Я не в форме.

– Создается впечатление, что вы и не хотите быть в форме.

Чтобы подавить захлестывающее его волнение, он сделал несколько коротких вдохов.

– Второй психиатр мне не нужен, спасибо, – выпалил он.

Произнеся эти слова, он тут же пожалел. Было что-то доброе в этой женщине, несмотря на всю кажущуюся жестокость ее поведения.

– Я знаю, что вы думаете, – мягко сказала она. – Вы думаете, что если когда-либо и решитесь рассказать миру о том, что с вами случилось, то сделаете это в каком-нибудь престижном издании, вроде приложения к «Таймс» или «Вэнити фэйр».

Питер взглянул на нее и медленно кивнул.

– Возможно.

– Они уже обращались к вам?

– Нет, конечно нет. Что я для них? Предание?

– Может, да, а может, и нет. Я готова заплатить десять штук, чтобы узнать. – Она взяла со стола карандаш, черканула им в блокноте, вырвала страницу и протянула ее ему. – Вот мой вексель, приклейте себе в ванной.

– Послушайте, мисс... Налл, – сказал он. – Я пришел к вам потому что Венди сказала, будто вы заинтересованы в том, чтобы заказать мне материал. Так оно и есть, но это не то, чем я готов сейчас заняться.

– Вы измените свое решение, – сказала она, улыбаясь. – У вас была полоса невезения. Во всяком случае, когда вы устроили скандал, это был чистый театр. Люди мусолили это неделями. Послушайте, Питер, вы же, в конце концов, не убийца, которого разыскивают в трех штатах. Перестаньте вы относиться к себе так серьезно.

Питер улыбнулся. Потом рассмеялся. Это было чудесное чувство. Он так давно не смеялся.

– То же самое мне говорит мой психиатр.

– Может быть, я поменяю профессию.

Он опустил ее записку в карман пиджака.

– Дайте мне время подумать, Фидл. Хорошо?

– Ладно. Надеюсь, вы будете думать быстро.

– Извините, если невольно нагрубил, – сказал он. – И благодарю вас. Вообще, получить предложение написать что-то – это для меня луч света после года пребывания в кромешной тьме.

Федалия встала и снова протянула ему руку.

– Ну что ж, дружок, загорай, пока можешь.

Целый месяц бессонных ночей после их встречи Питер не мог думать почти ни о чем ином, как только о предложении Фидл описать его мучительную историю. Эта мысль преследовала его, как зубная боль.

Однажды вечером в пятницу, спустя месяц после встречи с Федалией Налл, Питер сел за свой верный, видавший виды портативный «ремингтон». Почти антикварная машинка объездила с ним весь мир.

Дрожащими руками он заправил в машинку лист бумаги и опустил пальцы на клавиши. Но заставить их бегать по ним он никак не мог.

Телевизор стоял у него за спиной, свет экрана многочисленными огоньками отражался в маленьких оконных стеклах напротив письменного стола. В нем шевельнулось воспоминание, как выходить из стопора. Да, стоило попытаться. Он вытащил из-под кушетки телефонный справочник и начал листать его, ища страницу на букву «Н». На эту букву значилось лишь две фамилии Налл: некий Франклин Налл, Девяносто Четвертая улица, и некто Ф. Налл, Гремерси-парк. Это наверняка Фидл. Один инициал мог принадлежать только незамужней женщине.

Он взглянул на часы. Без малого десять.

«Великолепно, – кисло подумал он. – В такое время, к тому же в пятницу, дома сидеть не будет, где-нибудь предается развлечениям, недоступным простым смертным. Придется ограничиться беседой с автоответчиком».

– Мисс Налл? Вы человек или машина? – спросил он, услышав ее голос после первого же звонка.

– Это похоже на неприличный звонок от Камю, – со смехом сказала она. – Привет, Питер.

– Привет, вы узнали мой голос?

– Конечно.

– Польщен, – сказал он, откидываясь на спинку стула и со стуком водружая пятки на заставленный всякой всячиной журнальный столик. – Прошу прощения, что беспокою вас своим звонком в столь неурочный час.

– Единственное, за что вам не вымолить у меня прощения, так это за мисс Налл.

– Извините, наверное, я слишком долго прожил в Европе... Федалия.

– Фидл, – поправила она. – Выключите телевизор. Я плоховато вас слышу.

Питер потянулся и убрал звук. Когда он вновь приставил трубку к уху, она сказала:

– Лучше. Что за видеофильм вы смотрите?

– Видео? О! Я такими чудесами техники не пользуюсь.

– Боже праведный! А унитаз у вас в туалете смывной?

– Только что привезли, – ответил он, поддерживая игру. – Послушайте, я вот по поводу чего звоню...

– Да?

– Та компьютерная штуковина, которую я видел на вашем письменном столе, трудно ею пользоваться? Им управлять так же трудно, как истребителем «Ф-16», или трехпалое существо с ним может справиться тоже?

– Сущие пустяки, надо только научиться.

– Я поклялся, что никогда не брошу машинку, но произошло нечто ужасное. Как наваждение какое-то. Не могу написать ни слова. Более того, не могу даже печатать. Вот мне и подумалось: если достать новые рабочие инструменты, это что-то изменит?

– О, еще как. Это в корне изменит вашу жизнь, – сказала она.

Ее голос вдруг оживился.

– Но вам не нужен такой монстр, каким пользуемся мы с Вики. Вам нужен лэптоп. Хотите?

– Я не знаю, чего я хочу. Просто я вижу, что почему-то ни слова не могу напечатать на любимой машинке, которая верой и правдой служила мне двадцать лет кряду. Слишком много воспоминаний, наверное. У меня такое чувство, что если я все-таки решусь, то в результате получится что-нибудь человеконенавистническое.

– Ну что ж, – сказала она, – если вы обещаете написать эту статью, журнал купит вам компьютер.

– Искушаете?

– Разумеется. Завтра часа в два-три пополудни я могла бы сводить вас в магазин. Куплю вам персональный компьютер. Вы выберете видеомагнитофон. Ну а потом покажу, как с ними обращаться.

– Я не могу принять такой роскошный дар, – сказал он серьезно. – Но я ловлю вас на слове помочь мне купить все самому. Вы действительно осознаете, во что ввязываетесь? Я только сегодня разобрался, как действует кнопочный телефон.

– Доверьтесь мне и готовьтесь к удовольствию.

– Удовольствию? От чего?

– От яркого нового мира, Питер.

Фидл была знакома с управляющим магазином электронной техники на Тридцатой улице. Всю вторую половину дня они провели у того в кабинете, пока Фидл с упорством и терпением врача-ортопеда, заново обучающего взрослого мужчину ходить, показывала Питеру, как обращаться с чудесной машиной. Сначала компьютер вызывал у него неприязнь. Но через несколько минут он понял, как все просто.

Ошеломленный чувством благодарности и откровения, Питер пригласил Фидл на ужин. Уже в сумерках они направились пешком в южную часть города, в недавно открытый маленький ресторанчик, рекомендованный ею.

В начале ужина Питер, не вполне сознавая это, испытывал неловкость. В первый раз после срыва он ужинал не один, да еще с женщиной.

Но Фидл облегчила ему задачу. Она говорила о последних новостях, о чудаках и сумасшедших, которые были частью ее жизни как редактора журнала, пригревавшего отверженных и униженных. Потом перешла к рассказу о монахинях, которые вытащили ее из грязи, со дна жизни. Она призналась ему, что делала ради того, чтобы выжить, ничего не скрывая и не извиняясь, будто речь шла не о ней, а о ком-то другом, постороннем.

Закончив невеселое повествование, Фидл выразила надежду, что не надоела ему. Рассказ Питеру нисколько не наскучил, в чем он честно и признался.

– Боже мой, – сказал он, – не понимаю, откуда у вас берутся силы.

– Все очень просто, – не задумываясь сказала она. – Когда на вас накатывает, вы смотрите прямо в глаза этим бесам, а потом все отбрасываете.

Минуту-другую оба молчали. Потом Фидл сказала:

– Итак, придя домой, вы садитесь за компьютер и начинаете работу над статьей.

Ему оставалось только кивнуть в знак согласия.

Тут только он заметил, что прическа ее совсем не похожа на ту, которая, помнилось, была при первой встрече. Он внимательно посмотрел на нее, потом отвел взгляд. Фидл нравилась ему, с ней было приятно, легко.

Питер решительно отбросил эти мысли прочь. Если он решится завязать роман, то только не с Федалией Налл. Она олицетворяла собой его окончательную реабилитацию и новое вступление в реальную жизнь. Ни в коем случае нельзя менять их, немного официальные, отношения, не стоит выходить за рамки обоюдно приятного бизнеса.

Питер поднял голову и подал знак официанту.

– Я не могу в полной мере отблагодарить вас за всю ту помощь, что вы мне сегодня оказали, – чуть напыщенно сказал он. – Это так трогательно.

– Все расходы за счет журнала, Питер. – Федалия двумя пальцами протянула официанту кредитную карточку.

Было ясно, что она давно уже держала ее наготове.

– Привыкайте, – сказала она, когда он открыл было рот, чтобы протестовать.

Улыбнулась и сняла со спинки кресла свою сумочку.

– Это не последний раз.

Он посадил ее в такси, а потом медленно повернулся и тут же поспешил домой. Закрыв за собой дверь и бросив плащ на диван, Питер тщательнейшим образом установил свою новую машину и включил. Мягкое зеленоватое мерцание экрана было единственным источником света в комнате.

Он придвинул стул, опустил пальцы на клавиатуру и начал печатать. Сначала осторожно, потом быстрей и быстрей, в два раза быстрей, чем когда-то на своем стареньком «ремингтоне».