Обманный лес

И все же именно Гершманн объяснил ей все, придерживая, по своему обыкновению, живот руками, как будто для того, чтобы его не разнесло еще сильнее.

– Вскоре после того, как вы привезли вашего бывшего мужа сюда, у него начались проблемы с дыханием, но сейчас его состояние стабилизировалось, так что, возможно, это не повторится.

– Возможно? – переспросила Эмили.

– В настоящее время мы делаем все, что в наших силах, чтобы вывести его из комы, – пояснила доктор Кардифф. – Может быть, я чересчур оптимистична, но, учитывая фактическое количество таблеток, которые он принял, я бы сказала, что он мог бы уже прийти в себя. Чем дольше он находится в коме, тем меньше шансов, что он просто очнется. Положение такое, что остается только ждать.

Эмили медленно покачала головой, вздохнула и попыталась сдержать слезы.

– В точности как с Натаном, – сказала она.

– Не совсем, – возразил доктор Гершманн. – Это одна из причин, по которым я хотел спуститься сюда и поговорить с вами. Ситуация Натана существенно отличается от ситуации его отца. Мистер Рэнделл поступил со своим телом весьма радикально. Последствия серьезные и, возможно, фатальные.

Эмили заморгала.

– Натан же совершенно здоров, – добавил Гершманн. – Это подтверждают все анализы. Мы послали результаты его томограммы и других лабораторных исследований специалистам из Бостона и Чикаго, и никто никогда не сталкивался ни с чем подобным. У Натана во всех отношениях все в порядке. Картина его мозговой деятельности совершенно нормальна и соответствует полному сознанию. Для человека, находящегося в коме, высокий уровень мозговой деятельности не так уж и необычен: воображение и подсознание – штука мощная. Но здесь уровень уникальный.

– Короче говоря, вы до сих пор не знаете, что с моим сыном, – с горечью подытожила Эмили. – У него все в полном порядке, вот только он никак не хочет просыпаться. Ждете, пока его поцелует прекрасная принцесса, да?

Гершманн нахмурился, вид у него стал как будто смущенный. Доктор Кардифф взяла карточку Томаса, начисто игнорируя Эмили.

– Ну-ну, миссис Рэнделл, – брюзгливо сказал доктор Гершманн, оглаживая усы, – совершенно нет необходимости…

– Нет необходимости? – взорвалась Эмили; голова у нее шла кругом. – Все, что имеет значение в моей жизни, у меня отняли, и вы не можете выяснить почему, а единственный человек, который в состоянии понять, что со мной происходит, решает наглотаться таблеток… И вы, черт побери, хотите, чтобы я вела себя спокойно и, даже больше того, любезно?

Части ее было стыдно за эту тираду. Врачи делают все возможное. Она понимала это. Но другая часть ее отчаянно нуждалась в этом. Нуждалась в том, чтобы сорвать зло на ком-нибудь. Гершманн и Кардифф на миг посмотрели на нее с одинаково озабоченным выражением на лицах. Что только усугубило положение.

– Прошу… прошу прощения, я… – начала Эмили. Потом взмахнула в воздухе рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мошки.

– Ну что вы, миссис Рэнделл – Доктор Гершманн подошел к ней, ловко оттеснив Кардифф, которая, похоже, была рада этому заступничеству. – Не хотите подняться и навестить Натана?

Эмили закусила нижнюю губу. Ее сумочка стояла на коричневом стуле в углу палаты Томаса Эмили долго смотрела на нее. В сумочке лежал ее сотовый. Вместе с записной книжкой.

– Я подойду чуть попозже, – сказала она рассеянно. – Мне нужно сначала сделать кое-какие дела, и я с таким же успехом могу занятья этим здесь.

Эмили подошла к кровати Томаса и села на стул. В палате пахло чем-то странным, как будто гарью. Она нахмурилась, склонилась к Томасу и почему-то ничуть не удивилась, когда поняла, что запах исходит от него. Он, разумеется, даже не приближался к огню, но от его одежды пахло дымом.

Доктора извинились и двинулись к выходу. Гершманн открыл дверь и пропустил Кардифф вперед, и Эмили, глядя на Томаса, задалась вопросом, каковы шансы на то, что с человеком может случиться нечто подобное. Ее сын и ее бывший муж, так близко друг к другу и так далеко друг от друга, так далеко от всех остальных.

Каковы шансы?

– Доктор Кардифф? – спросила она резко, и оба врача остановились на пороге палаты.

В прямом свете, льющемся из палаты, кожа доктора Кардифф казалась еще темнее. Иссиня-черная, с таким завораживающим отливом, что Эмили на миг охватило желание потрогать ее лицо. Глаза, такие темные, нос, такой прямой и безупречный, скулы, такие широкие.

Она походила на птицу.

На ворону.

Эмили поморгала, прокашлялась.

– Вы делали Томасу МРТ?

– Вообще-то, оно запланировано как раз на сегодня, – ответила доктор Кардифф. – Мы хотим получить представление о том, насколько серьезный вред он себе причинил.

– Мне хотелось бы знать результаты, – сказала Эмили. – Еще я попросила бы вас сделать ему мониторинг мозговой деятельности и проверить, не совпадает ли картина с той, что вы обнаружили у Натана.

Доктор Гершманн снова переступил через порог палаты, и оба врача странно посмотрели на нее.

– Миссис Рэнделл, – сказал он. – Я же сказал вам, что между состоянием вашего сына и его отца нет ничего общего.

– Даже если бы и было, – добавила доктор Кардифф не слишком тактично, – вы его бывшая жена. С подобными требованиями могут обращаться только ближайшие родственники.

Эмили ответила ей таким же взглядом.

– Мы разводились вполне мирно. Ни я, ни Томас не аннулировали свои взаимные доверенности на принятие всех решений по медицинским вопросам. Нетипично, но это Томас. Эта доверенность придает моей просьбе такую же законность, как если бы она исходила от самого пациента. Пожалуйста, сделайте, как я прошу.

– Честно говоря, теперь, когда надежды на быстрое выздоровление почти нет, мы в любом случае будем производить мониторинг его мозговой деятельности, – ответила Кардифф. – Но причин ожидать какого-либо сходства нет. Вам известны какие-нибудь причины, о которых мы можем не знать?

– Пожалуйста, просто держите меня в курсе, – сказала Эмили, не желая отвечать на этот вопрос. Сделать это означало бы задать тот же самый вопрос себе. А этого она просто не могла.

Не сейчас.

– Будет сделано, – согласилась Кардифф.

Она развернулась и вышла из комнаты, бросив на Гершманна странный взгляд. Взгляд, который ставил под сомнение ее, Эмили, психическую нормальность.

«Можете не беспокоиться», – подумала Эмили. Она не станет делать глупостей и мешать лошадиную дозу барбитуратов с выпивкой. И снова она посмотрела на Томаса и почувствовала запах дыма, как будто от дров, горящих в костре. Когда она подняла глаза, доктор Гершманн тоже уже ушел, и она осталась наедине с бывшим мужем.

Эмили поднялась и подошла к уродливому коричневому стулу, порылась в сумочке и вытащила сотовый телефон. Первым делом она позвонила на работу, Лорене. Дела идут прекрасно, сообщила Лорена. Не так гладко, как могли бы, будь Эмили на работе, но они справляются. Надо было ответить на кое-какие вопросы, кроме того, требовалось утвердить нескольких новых работников. Лорена перешлет все бумаги с курьером ей домой, и Эмили сможет подписать все прямо там. Сама Лорена надеялась уйти в отпуск в октябре, и Эмили пообещала отпустить ее, даже если с Натаном не будет никаких перемен. Она полагала, что к тому времени так или иначе выйдет на работу.

Натан с заклеенными глазами лежит на койке двумя этажами выше, а жизнь идет мимо него. Доктора пока еще не вынесли никакого вердикта, но Эмили подозревала, что, если Гершманн с его светилами в самом ближайшем времени ничего не выяснят, дело закончится тем, что Натана предложат перевести в отделение ухода за хрониками.

Такие мысли о будущем Эмили едва ли могла себе позволить сейчас. Когда ее глаза щипало от не пролитых слез. Когда ее сердце щемило в груди.

Но были вопросы, которые следовало решить. И она осознала, впервые поняла по-настоящему, что эти вопросы ей придется решать в одиночку, даже если Томас выздоровеет.

Если. Слишком много «если», подумала она. Томас ей больше не муж, но мысль о том, что он умирает, была ей слишком невыносима, и Эмили отогнала ее.

– Глупый ты сукин сын, – прошептала она Потом она вытащила из сумочки маленькую черную записную книжку и нашла номер Криса Лебо, адвоката, который представлял ее интересы во время бракоразводного процесса Набрала номер на мобильном телефоне; он снял трубку с третьего гудка.

– «Сэвидж и Винтер», – сказал он.

– Привет, Крис, это Эмили Рэнделл, – ответила она, и ее взгляд устремился к неподвижному телу Томаса и дальше, за окно. – Как дела?

– Работы по горло, Эмили, – отозвался Лебо. – Чем могу помочь?

Эмили помолчала Ее взгляд снова вернулся к Томасу. Она вгляделась в его лицо. В неподвижные веки. Томасу не снятся сны – сейчас. Может, никогда больше не приснятся.

– Произошли кое-какие события, о которых тебе следует знать, – начала она. – Я хочу оформить единоличную опеку над Натаном.

Она почти услышала, как Лебо чуть не ахнул от изумления.

– Ничего себе, – сказал адвокат. – Может, тебе лучше начать с самого начала?

Под конец дня, большую часть которого она провела в палате Натана, в скудеющем свете читая ему вслух сказки братьев Гримм, Эмили сообразила, что целый день не проверяла автоответчик. Она снова открыла свой телефон и набрала домашний номер. Сообщений оказалось семь: два от Джо, два от Лорены, одно от сестры Томаса – она только назвалась, – и еще два от Франчески Кавалларо. Она все еще пытается заключить сделку с «Фокс» и хочет знать, с кем ей поговорить. Ей неловко беспокоить Эмили в такое нелегкое время, но сделка может быть важна для будущего Натана.

Во всяком случае, так она сказала.

И Эмили не сомневалась, что она искренне так думала, но для Франчески на кону стояло нечто большее. Во-первых, ее комиссионные, разумеется. Однако не следовало забывать еще и тот факт, что, насколько Эмили было известно, Фрэнки никогда еще не участвовала в столь крупной сделке. «Фокс» – настоящий гигант. И ей хотелось удостовериться, что сделка не расстроится. Эмили не могла ее винить.

Тяжело вздохнув и покачав головой, Эмили набрала номер Франчески, ожидая услышать автоответчик. Для нее стало неожиданностью, когда на том конце линии ответил живой человек.

– Франческа Кавалларо.

– Э-э. Привет. Фрэнки, это Эмили.

– Эмили, спасибо, что перезвонила, – в ту же секунду ответила Франческа. – Как Томас?

– В настоящее время состояние стабильное. Каков долгосрочный прогноз, они пока не знают, – сказала Эмили.

Франческа тяжело вздохнула; Эмили услышала это по телефону.

– Пожалуйста, держи меня в курсе, ладно? Что же касается этого, другого дела, прости, но я не знала, кому еще позвонить, и это…

– Крупная сделка. Да. Я понимаю.

Слова Эмили прозвучали холодно, но больше от рассеянности, чем от враждебности.

На другом конце провода повисло долгое молчание. Наконец Франческа сказала:

– Знаешь что? Это подождет. Зря я позвонила. Я просто подумала, надо довести это дело до конца.

Эмили различила в голосе собеседницы боль, и это пробило ее броню. Она поступила глупо. Франческа печется о Томасе. Не только о его работе или своих комиссионных. Она боится за него.

– Послушай, Фрэнки, давай договоримся вот как, – сказала Эмили, и ее голос начал понемногу окрашиваться эмоциями. – У меня есть доверенность на ведение дел Томаса, – призналась она. – Ты заключаешь сделку на самых лучших условиях, какие сможешь выбить, а я подпишу ее вместо Томаса. Мне понадобится одобрение его адвоката, но не думаю, чтобы Ким стала возражать. Единственное условие. Все, кто участвует в сделке и в производстве сериала, должны прочитать книги.

Франческа хмыкнула.

– Не могу же я вставить это в контракт, – заупрямилась она.

– Тебе придется, – сказала Эмили. – Не так уж это и много, Франческа. Если они хотят работать над «Обманным лесом», то должны хотя бы ознакомиться с первоисточниками. Все, что они станут делать потом, это их дело.

– И как ты собираешься проследить за этим? – не веря своим ушам, спросила собеседница.

– Никак. Но если в процессе я выясню, что кто-нибудь не читал книги, я их засужу.

– Даже Томас никогда не просил об этом.

– А надо было. «Обманный лес» – это волшебство. И капелька гениальности. Дела дошли до того, что мне приходится задаваться вопросом: может быть, это все, что оставит после себя Томас Рэнделл.

Она больше не могла говорить. Не находила слов. Томас всегда смотрел на Натана как на своего наследника. Теперь это может не осуществиться.

Эмили вклинила «до свидания» в невнятные возражения Франчески и повесила трубку. Она выдохлась. Для одного дня на нее свалилось больше чем достаточно. Взглянуть в лицо реальности – убийственная необходимость. Эмили пожалела, что не может погрузиться в неведение. Но нет способа отгородиться от ужасной правды того, что случилось с ее уже расколотой семьей.

Кроме того, который избрал Томас.

И Эмили ненавидела его за это. Во всяком случае, хотела ненавидеть. Но как можно ненавидеть того, кого любишь?

Джо оставил ей сообщение, чтобы она поужинала с ним в «Хорзфезерс», если хочет. В семь вечера. Когда Эмили вышла из больницы, была половина шестого, и она ехала домой на автомате. Она столько раз проделывала этот путь, что могла проехать милю и не помнить об этом. Ее подсознание способно было самостоятельно вести машину, как двигало ее пальцами, когда она печатала.

Красный свет на перекрестке Мэйн-стрит и Бродвея привел ее в чувство. Эмили поморгала, поняла, что терпеть не может песню, которую крутили по радио, и грохнула по кнопке переключения радиостанций, чтобы не слышать ее. На волне, на которую она переключилась, передавали безобидный легкий рок, и она снова поехала на автопилоте.

Левый поворот на светофоре снова привел ее на подъем к Мэримаунту. Эмили сбросила газ, чтобы свернуть направо, к Таппан-хилл, и заметила какое-то движение в зарослях деревьев слева. Ветви качались, хотя ветра совсем не было, но главное… кто-то продирался сквозь деревья.

Она притормозила, вгляделась в заросли и попыталась сфокусировать зрение на том, что там шевелилось. Это могло быть что угодно, но, несмотря на то, что тягостные события дня заслонили все, необычное утреннее происшествие мгновенно всплыло в ее памяти. Странное лицо за окном квартиры Джо.

И все же в зарослях, похоже, ничто не двигалось. Сзади Эмили стремительно нагоняла какая-то машина, поэтому она свернула и поехала по дороге, которая шла мимо школы. В зеркале заднего вида что-то шмыгнуло через дорогу, но когда она попыталась приглядеться попристальнее, все исчезло.

После этого, несмотря на всю ее осторожность и внимательность, Эмили больше ничего не увидела.

– Что, потихоньку сходим с ума, да? – спросила она себя вслух, выворачивая на дорожку к дому.

Но едва она переступила порог, как заперла дверь за собой на замок. А когда снова садилась в машину, чтобы отправиться в бар «Хорзфезерс», то спешила, и глаза ее перебегали от одной ночной тени к другой.

В темной палате Натана Рэнделла доктор Фредерик Гершманн, щурясь, в тусклом свете луны разбирал записи в карточке мальчика. Там не было ничего нового, ничего такого, чего бы он не видел. Он повесил карточку обратно на крючок и постоял, глядя на мальчика, трогательную фигурку с пластырем на глазах.

Он должен пребывать в полном сознании. У него нет совершенно никаких причин находиться в коме. И все же он лежит без движения.

– Интересно, ты меня слышишь? – спросил он Натана. – Представляешь, что творится здесь, в реальном мире?

Натан должен пребывать в полном сознании, и, судя по деятельности его мозга, он в нем и пребывал. Доктор Гершманн не стал говорить об этом его матери именно в таких выражениях, но так оно и было. Он не реагировал ни на какие внешние раздражители и во всех отношениях находился в коме.

Но каким-то образом Натан Рэнделл пребывал при этом в полном сознании.

Когда несколько часов назад Томас наткнулся на тропку-царапку, он едва замечал стрекот вездесущих сверчков, который, казалось, окутывал лес, но пока они шли, шум сильно поутих и в конце концов, когда Путаный путь привел их в самое сердце Большого Старого сада, песня сверчков совершенно прекратилась.

Сада не было. От него остались бесконечные ряды обугленных пеньков, торчащих к небу. Жуткое это было зрелище, и тишина лишь усиливала впечатление.

Томас шагал рядом с Брауни, стараясь не отставать от великана гризли, и смотрел, как под медвежьей шкурой перекатываются мускулы. В них была мощь. Сила, которую Томас не мог даже вообразить. Но все же Брауни был таким дружелюбным, что Томас гадал, сможет ли гризли, когда ему настанет время исполнить свою роль, обратить эту невообразимую силу в насилие. Томас очень надеялся, что обойдется без этого. Подобный поступок уничтожит медведя, как пить дать. Но если без этого им не вернуть Натана, что ж, он надеется, что Брауни не подведет.

– Наш Мальчик! – взволнованно сказал мистер Тилибом, поспешно нагоняя их, как это постоянно происходило на первом отрезке их путешествия. – Ты бы так гордился Брауни, если бы увидел, как он танцует. Он помнит все, чему ты его научил, и у него так здорово получается.

Колокольчик засеменил за ними, позвякивая на бегу. Томас мог отключиться от звона, но не от голоска маленького полосатого существа. Порой он нес чушь, но иногда говорил что-то по-настоящему дельное. Эта порция бормотания не относилась ни к тому ни к другому, но его слова глубоко задели Томаса.

Это его вина, он понимал это. Или, по крайней мере, во многом его вина. Впрочем, ответственность лежала не на нем, нет. Они могли бы предотвратить все случившееся, если бы только попытались. Но Томас знал, что он бы мог остановить это. Мог не дать ничему этому ни зайти так далеко, ни произойти вообще. В том, что стало с ними теперь, не было его подлинной вины, но он мог бы изменить это.

– Я люблю вальс, – сообщил Брауни, подтверждая оценку Тилибома. – Но мне ужасно хотелось бы выучиться танцевать танго.

На мгновение печаль едва не захлестнула Томаса снова. Потом его кольнула абсурдность происходящего, и он улыбнулся во весь рот. Он со смешком покачал головой и похлопал Брауни по спине.

– Дай мне только вернуть моего мальчика, – сказал он. – А потом, обещаю, я научу тебя танцевать танго.

Брауни широко улыбнулся, демонстрируя длинные ряды огромных острых сверкающих зубов. Любой другой при виде этой ухмылки в ужасе бросился бы наутек. Томас лишь негромко засмеялся и покачал головой.

– Мы спасем его, Наш Мальчик, – сказал Брауни, и его улыбка чуть померкла.

Они шагали в молчании, лишь позвякивание язычка Тилибома нарушало тишину. Мертвый, почерневший сад по обеим сторонам дороги казался призрачным, как будто духи деревьев ночью явились на свое прежнее обиталище. Очень скоро все следы веселья испарились из мыслей Томаса и стерлись с его лица.

Через четверть мили он остановился, огляделся по сторонам.

– Это первый пост, верно? – спросил он. – Я узнаю его.

– Верно, верно, Наш Мальчик, – подтвердил Тилибом. – Первый пост стражей. Был. До того, как…

Мистер Тилибом вгляделся в Путаный путь, как будто ему только что пришло в голову, что если они продолжат свое путешествие, то выйдут к дымящемуся пепелищу его родного городка, где тела его друзей и родных превратились в угли. Он остановился на полуслове, обхватил голубое брюшко ручками и больше ничего не сказал.

Томас не стал поддерживать разговор. Вместо этого он принялся сердито оглядываться вокруг. В свете рыжих звезд он разглядел, что слева свалено несколько обугленных древесных оболочек. Без лишних слов он свернул с тропинки и двинулся в мертвый сад. Секунду спустя Брауни и Тилибом поспешили за ним.

На пятьдесят ярдов углубившись в сгоревший лес, Томас остановился. Он оглядел поваленные деревья, потом взглянул на Брауни. Кроткие глаза гризли встретились с его собственными, в них ясно читался невысказанный вопрос.

– Я знаю, запах гари заглушает все остальное, – сказал Брауни Томас, – но ты не улавливаешь запаха Краснолиста?

Медведь распрямился во весь свой рост, который составлял весьма внушительные восемь с половиной футов, и принюхался. Он устремил свой взгляд поверх обугленных верхушек деревьев, на которых никогда больше не родятся яблоки. Тилибом перестал шевелиться и потому затих.

Некоторое время спустя Брауни снова сгорбился.

– Точнехонько с северо-востока, – подтвердил он. – Не больше чем в паре сотен ярдов.

Краснолист плакал. Он стоял в небольшом ручейке, который когда-то отделял Большой Старый сад от остального Обманного леса. Он служил противопожарной полосой, и Краснолист содрогался при мысли о том, что могло бы случиться, не будь его здесь. Урон был огромен.

Но еще страшнее была неопределенность. Краснолист не мог решить, что делать. Что, если он вернется на свой пост, а пожар начнется снова? Он подумал, что, пожалуй, следует доложиться капитану Толстосуку, но ветер донес до него слух, что Толстосук ушел. Покинул Обманный лес. Этого лесным стражам попросту не дозволялось. Нарушение служебного долга и все такое прочее.

Уж кто бы говорил.

Впрочем, в конечном счете Краснолист просто испугался. У него было немало веских причин для страха, но мысль о том, что он может струсить, была столь чужда стражу, что он был в состоянии лишь стоять столбом, запустив корни в ручей, и ронять слезы.

Он не заметил странную компанию, которая показалась из сгоревшего сада чуть ниже по течению ручья от места, где он стоял. Равно как, погруженный в жалость к себе самому, не слышал, как они приблизились к нему по берегу ручья.

– Ты покинул свой пост, Краснолист, – раздался голос.

От неожиданности Краснолист слегка всплеснул корнями и обернулся к ним. Среди них был Брауни. Гризли всегда нравился Краснолисту, но в настоящий момент вид у медведя был крайне недовольный, даже сердитый. На плече у него сидел колокольчик, и увидеть его было для Краснолиста огромным облегчением. Он полагал, что все его сородичи погибли в пожаре, который опустошил край Колокольчиков и Свистулек.

Ему не пришло в голову задаться вопросом, почему гризли несет колокольчика на плече.

Краснолист был не слишком смышлен. Впрочем, ума у него хватало, чтобы по крайней мере понимать это.

С ними был еще третий. Это он говорил. Гнев на его лице нельзя было спутать ни с чем другим. Он казался знакомым, этот третий. Но нет, этого просто не могло быть.

– Стоять! – произнес Краснолист, распрямляя ветви. – Я – Краснолист из лесных стражей. Не делай резких движений, а не то тебе несдобровать.

– Хорошенький страж, нечего сказать, – заметил третий.

Краснолист обиделся, хотя и не считал, что пришелец погрешил против истины. Он уставился на гризли, который опустил колокольчика на рыхлую землю у ручья. Потом осторожно взглянул на третьего, не зная, как отвечать на такой гнев.

– Знаешь, я ведь могу тебя арестовать, – произнес он наконец.

– Ты идиот, – сказал пришелец.

Краснолист задрожал. Это уж слишком. Теперь он разозлился. С криком досады, унижения и даже отчасти ярости он замахнулся на человека одной из верхних веток. Брауни отпихнул человека в сторону, поднырнул под занесенную ветку и громко заревел Краснолисту в лицо.

– А ну прекрати, дубина – прорычал он.

Краснолист замер.

– Ты что, не узнаешь его? – спросил гризли.

– И не думаю, – признался Краснолист.

– Это же Наш Мальчик, – сказал маленький колокольчик.

– Этого я и боялся, – сознался лесной страж.

Он задрожал, потом овладел собой и распрямился, глядя сверху вниз на медведя, колокольчика и на Мальчика. Мальчик смотрел сердито, но Краснолист изо всех сил старался напустить на себя храбрый вид. Не то чтобы Наш Мальчик мог что-то ему сделать, как-то ему повредить. Но то, что он покинул свой пост, явно рассердило Нашего Мальчика. Хуже, Краснолист разочаровал его.

Ведь это Нашему Мальчику впервые пришла в голову мысль о лесных стражах – давным-давно.

– Простите, – сказал Краснолист, пристыженный собственными мыслями.

– Одного извинения недостаточно, – ответил Мальчик. – Ты бросил свой пост, но ты поступил не хуже, чем остальные. Где они все? Как весь этот… кошмар мог произойти, а стражи не положили этому конец? Вы здесь для того и поставлены! Как мог шакал Фонарь…

– Огонь, – быстро вставил Краснолист. – Это все огонь. Фонарь пускает его в ход, чтобы запугивать нас. Раздвоенный Ствол и Короткая Ветка… – Лесной страж быстро глянул в сторону маленького колокольчика. – Они сгорели в пламени, когда пытались остановить огонь, который шел на край Колокольчиков и Свистулек и Большой Старый сад.

Ветви дерева поникли.

– Я бежал, – признался он.

– И теперь ты здесь, – прорычал Брауни. – Ты остался в живых, чтобы сражаться дальше. Пожалуй, это самое лучшее.