Великий нефритовый путь

5 августа. Команду будил в 6 часов. Переправились через Чуро: отсюда пошёл на работу. Чуро, там где его пересекает магистраль, не очень широк – сажень 20. Чуро всё время извивается, описывая почти правильные дуги. В этом месте в Чуро впадают две речки – по-видимому, золотоносные, ибо в их песке много кварца с серным колчеданом.

6 августа. Работать сегодня было очень холодно; на горах всё время идёт снег, и они уже стали совершенно белые. У нас же, хотя иногда и падают белые мухи, температура воздуха очень низкая, и надо ждать, что скоро тоже выпадет снег. По пути подо мной упал конь, и хорошо, что я не держал в это время своих ног в стременах, благодаря чему успел соскочить.

7 августа. Всю ночь не мог заснуть от холода. Утром вышел умываться и был поражён: всё приняло зимний вид. Всё кругом бело, вот так сюрприз! пошёл снег и покрыл всю долину. Вид совершенно зимний. Проводник настойчиво советует повернуть. Уверяя, что теперь зима уже установилась. Но я был уверен, что ещё настанут хорошие дни – уж очень была резкая перемена от жары к холоду.

…Команда начинает роптать, что им и холодно и голодно. Пришлось поставить их во фронт и сказать несколько слов о долге; при этом я им сказал, что я нисколько не отличаюсь от них ни пищей, ни образом жизни, но что я не думаю жаловаться, а напротив, даже очень доволен, что приходится испытывать такие затруднения.

9 августа. Команду будил в 4 часа. После завтрака сели на плот и пошли вниз по Чуро; путешествие было бы очень интересное, если бы не было так холодно и не шёл бы снег с дождём. Чуро очень извилист, много островов и порогов, местами стремнины, по которым наш плот нёсся с быстротой броненосца. Между командой нашлись люди, которые по службе спускались на плотах в Архангельске и поэтому отлично управлялись. Иногда приходилось в такой стремнине ложиться на плот, ибо он нёсся вдоль самого берега, с которого торчали сушины и коряги. Такое положение было очень неприятно, так как плот состоял из неплотно пригнанных брёвен, в пазах которых протекала холодная, как лёд, вода. Берега озера красивы, большое разнообразие красок; роскошная растительность у береговой черты. Шли по Чуро около двух часов, затем пристали к берегу, чтобы немножко отогреться. Погода ухудшилась, на горах свирепствовал снежный вихрь, у нас же шёл при сильном ветре дождь со снегом; нестерпимо холодно, настроение скверное, вызванное тем, что мы были все мокрые при таком холоде. Шли на плоту всего 5 часов, дошли до речки Сарта, вошли в эту речку, бросили плот. Вышли на берег, чтобы отогреться и напиться чаю, затем пошли пешком к месту работы; нет ничего отвратительнее, как идти во время дождя по тайге, где всё насыщено водой. Каждая травинка и куст обдает холодным душем; стоит пройти 10 шагов, как промокаешь хуже, чем если пробудешь 10 часов на сильном дожде.

10 августа. Почти всю ночь команда и я не спали, было страшно холодно, под утро повалил снег, костёр греет только ту часть тела, которая к нему обращена. В 3 часа сварили завтрак и в 4 часа были готовы выйти на работу. Все закоченели от холода. Несмотря на снег, пошёл работать. Но пришлось пережидать погоду, ибо сквозь идущий снег невозможно было делать отсчёта по рейке. В 5 часов 30 минут снег перестал, и я пошёл вперёд, пересекая болота. Передний речник встретил дикого оленя, которого не преминул убить. Эта находка была для нас большим подспорьем. В лагере матрос Фридрихсман тоже убил оленя. Я был очень рад.

Теперь мы были обеспечены мясом по крайней мере на месяц, следовательно, я мог, если позволит погода и обстоятельства, докончить работы. Приказал прекратить выдачу солонины и давать свежее мясо.

11 августа. Сегодня старший матрос доложил мне, что команда жалуется, что им не хватает хлеба, что вообще они голодают. По возвращении в лагерь поставил команду во фронт и объявил им, чтобы они прекратили всякие жалобы на недостаток пищи и требование выдачи полной порции, так как они отлично знают, что я экономлю провизию только потому, что у нас её очень мало, и если бы у меня был её полный запас, то я, конечно, был бы рад давать больше, чем положено. Начинает чувствоваться некоторая напряжённость нервов, вызванная, очевидно, скверной погодой; вот уже 7 дней то дождь, то снег, то холодно; ночью просто замерзаешь, приходится спать, не раздеваясь, и на голову надевать башлык. Скоро выйдет запас сухарей, придётся послать вперёд на лабаз за последним оставшимся мешком. Команду приходится будить в 6 часов. А в 7 вечера уже нельзя работать, потому что мы идём теперь в узком ущелье и среди глухого леса, так что в это время уже приходится возвращаться назад, ибо становится совершенно темно.

12 августа. Идёт дождь. В 11 часов выглянуло солнце и стало греть. Показалось голубое небо. К 13 часам стало жарко. Появились опять мошка и комары; досталось нам от них сегодня как никогда, ибо мы не ожидали такого сюрприза и были все без сеток. Я чуть не смалодушничал, хотел бросить работу и бежать от комаров.

13 августа. Мои предположения оправдались, небо прояснилось, стало тепло, в долине снег стал таять и скоро совершенно исчез. К тому времени мы дошли до того места, где лес стал заметно реже, стали попадаться открытые поляны, дорога пошла в узком ущелье.

Погода стала опять хмуриться, небо закрылось облаками, дорога всё время идёт по болоту, много ручьёв, некоторые болота очень глубоки, лошади проваливаются выше брюха. Ущелье всё суживается, горы принимают форму отдельно стоящих пирамид.

Поспели кедровые орехи, команда их уничтожает в огромном количестве, называя шишки «таёжными яблоками».

15 августа. Сегодня, идя с работой, стало заметно, что подымаешься в гору. Чуро стал маленькой речкой, в него почти на каждом шагу впадают ручьи. Слева по течению впадает река Айяхчевконь тремя рукавами, очень мелкая, но течёт с большой высоты по огромным каменьям. Так что вся состоит из водопадов; очень шумит. Ущелье совсем сузилось. Чуро течёт в стыке гор. Тропа идёт по косогору по каменной россыпи, дорога очень опасная для коней. Во многих местах щели между камнями, замаскированные мхом. Часто вступаешь, думая, что под ногами твёрдая почва, а оказывается только тонкий слой мха, конечно, сейчас же проваливаешься. Почти вся команда и я посдирали себе кожу на руках и ногах при этих падениях. В одном месте прошли через недавний обвал; картина представляет самый дикий характер: нагромождены огромные каменные глыбы. Вековые деревья, толщиною более обхвата, превращены буквально в мочалку, а некоторые превращены в муку. Весь этот хаос покрыт густым слоем каменной пыли.

Чуро шумит очень сильно, вблизи от него трудно говорить, надо кричать, вода красивая. Прозрачная и зелёного цвета.

17 августа. Вышли наконец на открытое пространство почти без леса и в холмах – отрогах от ближних гор; лес совершенно кончился и начались кустарники и стланик кедр. Все эти холмы соединены между собой высокими и низкими перешейками. Разобраться в лабиринтах этих холмов и оврагов почти нет возможности. Картина этой местности очень красива. Горы остроконечные, и многие имеют по несколько верхушек в виде отдельных пиков. Есть горы, у которых до семи таких пиков. Все эти горы покрыты глубоким снегом. Деревья и кустарники теперь совершенно голые, т. е. листья уже опали. Чуро извивается среди этих холмов.

Тайгой мы прошли 79 вёрст. Дальше работа пошла значительно быстрее, просек уже не надо было рубить – местность пошла холмистая, долина совершенно сузилась, так что река Чуро течёт в стык подошв гор.

В 6 ½ часов подошёл к становищу тунгусов, был встречен оглушительным лаем собак. Становище состоит из трёх юрт. Кочуют три семейства, которые и вышли к нам навстречу.

18 августа. Работа сегодня была очень интересная. Надо было разобраться в целом лабиринте холмов и оврагов. Чуро в этом месте принимает в себя почти из каждой расселины в скалах по ручью. Эти ручьи благодаря сильно тающему снегу вздулись и страшно шумят. Внизу в долине снег совершенно сошёл. Чуро тоже шумит и пенится.

19 августа. Дошёл до перевала рек Чуро – Большой Кункудери – провизии к этому времени у меня осталось только на десять дней; погода опять испортилась. Снова пошёл снег… Опять пропали два коня. Кони начинают сильно худеть и слабнуть…

Не успели пройти трёх вёрст, как с утра чудный день стал портиться, задул очень сильный ветер, а затем от NO стала подниматься тёмная туча и в час дня при сильном ветре туча налетела так быстро, что я еле успел убрать инструменты. Пошёл сильный дождь. Облака стали спускаться всё ниже и ниже – неслись с огромной быстротой. Я приметил, что одно облако прошло расстояние между горами, определённое на планшете в 2 версты, в 2 минуты. Скоро облака спустились до такой высоты, что мы очутились среди быстро несущихся облаков – точно попали на небо. В это время начали уже подниматься на самый перевал; впереди виднелась, когда расходились облака, стенка, что, собственно, и есть перевал. К моему счастью – снега было мало, местами было видно даже траву. Чуро здесь круто поворачивал вправо и принимал вид ручья.

Через 7–8 дней я уже должен буду, даже если и хорошая погода, повернуть назад; мы к этому времени останемся без хлеба и почти без мяса.

20 августа…Сегодня у нас 12-й лагерь по счёту от реки Ангары.

21 августа. Подъём на перевал в сторону реки Чуро довольно крутой. Сам перевал представляет из себя горку, соединяющую между собой два горных хребта. Между этими хребтами имеется площадка в 150 саженей ширины. Пройдя которую начинается спуск в долину реки Большой Кункудери. Склон в эту долину более пологий, чем в сторону реки Чуро. Большая Кункудери берёт начало с правой стороны перевала из расселины горы и составляется множеством впадающих в неё ручьёв. Большая Кункудери благодаря такому множеству ручьёв сразу почти становится большой рекой, между тем как река Чуро вёрст 8–9 от перевала ещё имеет вид ручья. Всё время пришлось идти по воде, а вода холодная, ноги совсем закоченели. Потом пошли каменные осыпи; по ним идти всё равно что по острым ножам.

Вид с перевала на обе долины очень интересный. Горы совершенно голые; большею частью все покрыты каменной осыпью и обросли лишаями всех цветов. Прошёл перевал и спустился в долину Большой Кункудери.

22 августа. Вышел на работу совершенно больной, но, пройдя вёрст 5, стал чувствовать себя гораздо лучше. В одном месте, переходя через Кункудери, я оборвался с камня и упал в воду; хорошо, что сегодня хороший день, температура +20 и я мог обсушиться на воздухе. При падении зашиб себе ногу.

В 7 часов, когда стало уже темнеть, убрал инструменты и пошёл в лагерь. Сегодня для меня день неудачен! Опять пришлось принять холодную ванную. Конь, на котором я ехал, переправляясь вброд через одну речку, – споткнулся. А может быть, завис между камней, только мы с ним полетели в воду. Течение очень сильное, хорошо, что я не бросил повода, а то пожалуй бы течением могло сильно ударить о камни. С помощью команды удалось выбраться и высвободить коня. Ужасно было неприятно. Нервы совсем сдали.

…Кункудери имеет две вершины – одна берёт своё начало у перевала, а другая с левой горы от перевала. Обе эти вершины разделяет огромная гора в виде шатра: до места слияния вершин они текут с большой высоты и по очень заметному уклону. На расстоянии пройденных 10 вёрст в Большой Кункудери впадает 4 значительные реки и несколько мелких речушек.

Местность, по которой течёт Большой Кункудери, очень отличается от местности, по которой проходит р. Чуро. Чуро течёт среди девственного леса. Берега большею частью – песчаные, и между берегом и подножием гор есть долины. Большая Кункудери течёт (та часть, по которой я шёл) среди голой равнины, даже кустарник, и тот невысокий, но зато вся долина занята самой рекой и завалена сплошь камнями. Путь от перевала Чуро до перевала Кункудери – очень тяжёл для коней – кормов совсем нет и камни отбивают им ноги, почти все кони хромают, подков прямо не напасёшься. Приходится ковать несколько раз в день.

23 августа. Сегодня опять чудесный день – тепло, +22 градуса. Ни одного облачка, и дует хороший ровный ветер. Работать одно удовольствие. Если бы не болела у меня нога. Просто не даёт ни идти, ни ехать, еле иду с работой. Ехать хуже. Купил у матроса сапоги, набил их войлоком и таким образом могу идти кое-как, а тут всё время приходится идти с камня на камень, просто беда.

24 августа. Вдоль реки, по которой и теперь идём, растёт чудный лес – вроде того, как на Чуро. Нога у меня сильно болит. Еле хожу. Вскоре мы подошли к подъёму на перевал. Подъём оказался очень трудный…Местами приходится взбираться почти на отвесную стенку – настолько отвесную, что надо взбираться с помощью рук и ног. Лошадь еле может подниматься.

25 августа. Завтра я должен возвращаться назад – иначе придётся остаться без мяса. Сухари и крупа ещё кончились вчера. Нашёл туман с сильным ветром. Решил однако остаться до завтра, – может быть, ещё рано утром успею кончить работу.

Корм для коней совсем пропал. Кони голодны и сильно исхудали. Сегодня велел дать им последний овёс. Итак, завтра я поворачиваю, придётся идти дней 6–7 до Ангары. Провизии тоже нет, осталось только немного мяса. Люди сильно отощали, даже заметно, как все похудели. Стали не лучше коней, у которых торчат кости. Но зато кончили работу и выполнили свой долг.

26 августа. Четвёртый пункт стоит ниже перевала и есть точка соединения работ моих и Я. М. Иванова. Она обозначена сложенной из камней пирамидой с шестом, на котором прибит флаг и сделана надпись: «Астрономический пункт 1902 г. Байкальская экспедиция». Рядом другой стоит, на котором делали наблюдения Ахматов и Педашенко. Радом навалил груду камней, в которую воткнул свою рейку, прибил к ней доску с надписью: «От этого пункта до реки Ангары, до того места, где начинается тропа на р. Чуро, по магистрали (по просекам) всего 126 вер. 480 саж. Гидрографическая экспедиция Байкальского озера».

27 августа. Вернулись люди, посланные за мукой, и к нашему приходу уже испекли лепёшки из неё. Всего вышло 2 пуда 4 фунта. Я никогда не ел с таким аппетитом хлеб, как эти лепёшки: они нам показались очень вкусными. Напечённых лепёшек хватит нам дня на четыре.

29 августа. Сегодня приходится выдавать по самому маленькому кусочку мяса и хлеба. Этим пайком можно только чуть-чуть заморить голод. Настроение команды мрачное. Идут молча, почти нет улыбок.

30 августа. У нас провизии остались одни крошки. Идёт дождь и туман. Сегодня прошли более 20 вёрст. Команда усталая, а главное голодная, утоляем голод чаем.

31 августа. Ночью шёл снег. Опять всё приняло зимний вид. До 12 часов дал команде, чтобы они разобрались в своих вещах и бросили всё, что только не нужно им.

Сегодня, проходя место, где Чуро сходится с Чуроканом, мы издали заметили, что с того берега Чурокана подходит к реке дикий олень. В этом месте обе реки так шумят, что если надо что-нибудь сказать, то приходится кричать. Поэтому, мы, будучи закрыты лесом, были не видимы оленю, а из-за шума рек он нас не слышал. Я и команда так обрадовались, как ещё не были рады никому, и чтобы его не напугать, я и ещё один матрос стали к нему подкрадываться, буквально ползя на животе. Наконец оставалось сажен 100, и надо было уже стрелять, ибо олень стал тревожно прислушиваться. Я прицелился и выстрелил. Олень сначала подпрыгнул, сделал два скачка, я уже думал, что промазал, а на лице всей команды можно было прочесть сильное огорчение, но вот олень, сделав два скачка, упал, потом опять вскочил – сделал ещё один прыжок и уже на берегу свалился. Сию же минуту чуть не вся команда побежала за ним, бросаясь в воду, забыв, что она холодная. Перешли реку, взяли оленя и принесли, оказалось, что я совершенно верно попал, т. е. попал туда, куда целился. По приходе на ночлег сварили себе ужин из этого оленя – давно уже мы не ели досыта.

1 сентября. Утром засолили оленя. Чистого веса вышло 2 пуда 8 фунтов. Буду давать теперь команде два раза в день суп.

2 сентября. Пришли на Ангару. По приходе первым долгом пошли к лабазу смотреть, есть ли провизия – оказалось, что там лежат провизия и письма. Из бумаги начальника экспедиции узнал, что мне предлагается доставить, употребив все усилия, заказы по Ангаре в Дагары и затем, если позволит время, прежде чем спускаться по Ангаре, произвести съёмку участка от Нюрундукана вниз на 20 вёрст. Из следующих писем я узнал, что мичман Любимов только что сегодня же, 2 сентября, окончил эту съёмку и незадолго до меня ушёл вниз по реке.

16 сентября. В 5 часов встретили пароход «Святой Иннокентий». Подали ему буксир. С этого момента я прекращаю свой дневник. Воздав Господу благодарение за успешное окончание и выполнение возложенной на меня работы и за благополучное окончание похода, считаю своим долгом принести глубокую благодарность команде, разделявшей со мной все трудности работы, и благодаря усердию которой я мог выполнить столь трудную задачу…»

Вигдор перелистнул последнюю страницу. За окном уже начинало смеркаться. Он и не заметил, как пролетело время. «Какие сильные люди! – подумал он. – Нужно про Белкина и его команду статью писать, напомнить о их отношении к делу. Долг! Этот лейтенант всё время думал о долге! Крутой мужик! И никто не знает об этой пусть и небольшой, но такой тяжёлой экспедиции».

Скрипнула дверь.

– Вигдор, Вигдор, – позвал голос, вырывая его из плена роившихся в голове мыслей.

– Ну Вигдоша, музей закрывается, пора, дорогой, на выход.

– А картины, – умоляющим голосом произнёс Вигдор. – Мне бы хоть глазком на Белкина взглянуть.

– Сегодня никак. Все хранилища и зал уже сданы под охрану. Только тебя и эту комнату пока ещё никто кроме меня не охраняет. Хочешь – завтра, ну в любой другой день.

Вигдор вздохнул:

– И то верно. Прочитанное надо бы переосмыслить. Хорошая подготовка к будущему походу.

Глава 8

Первые находки

Сколько точного ходу до устья Верхней Ангары, никто не знал. Знатоков не сыскали, бывалых землепроходцев в городе не осталось, поразъехались по разным службам государевым. А те, кто что-то слышал, кажись, выдумывали разно, дабы в глазах расспро-сников подняться и выглядеть поважнее. Кто пять дён, кто все десять насчитывал. Ни карт, ни лоций тоже не было. Откуда же, коли все самостийно ходили по морю, чутьём да опытом всё определяли.

Михей, отряженный для сбора путевой информации, воротившись с рыночных площадей да гостиного двора, отчитывался перед Ефимием: ни монахи в монастыре, ни купцы, что на базаре, ни рыночные смотрители, ни яндашевские, которые по случаю в Иркутск приехали, толком ничегошеньки сказать не могли. Дескать, всё от ветра зависит да духов Байкала. Ну об этом и так известно было – коли дует попутно – ходу меньше, а если батюшка Байкал завредничает, или, пуще того, осерчает… поболе. Ефимий слушал, молчал, в долгие расспросы не вступал. Коли завредничает, не дай-то бог… легко утащит к себе одной волной!

…Коч отошёл от причала в Лиственничном без проводин и напутствий – секретное задание воеводы, и нечего привлекать внимание посторонних. Мало ли кто по Байкалу ходит, мало ли по каким таким делам.

Ветра не было никакого – шли на вёслах. Поперву скрипели они в своих уключинах нещадно, словно жалобились на свою натруженность, а потом, напитавшись какой-то особой лодочной масляной пропиткой, ветром, брызгами, вроде как свыклись, словно срослись с бортами. Если и поскрипывали, то уже не жалобно, не просяще, без натуги и безнадёги, приняв эти два размеренных движения – к себе и от себя.

С воды суша выглядит совсем иначе, чем если ты на ней или даже забрался на высокий холм или дерево. Все дорожные неровности словно бы сливаются, уходят из виду; ленточки дорог, словно гладкие ремешки, опоясывают строения и насаждения и вслед за ними уходят в распадки, скрываются в полях, в траве, выныривают и вновь прячутся от глаз. И кажется, что крыши изб подравнялись повдоль, и окошки, с раннего утра ещё прикрытые ставнями, тоже на одной высоте выстроились в линейку, а неохватные листвяки, словно солдаты, уж очень аккуратно вросли между строениями. И даже дымок из печей, которые поутру уже затопили домовитые хозяева, поднимается ровненько, словно кто подравнял. И лишь разнится серыми «подпалинами», если в топку закинули трухлявое полешко.

Михей работал на вёслах в паре с Кирьяном, Хват с Андреем, Ефимий держал руль коча.

– Старшой, когда приваливать будем? А то без обеда скоро добежим до устья, – нетребовательно и даже чуть лениво поинтересовался Михей.

Ефимий, погружённый в свои мысли, не ответил. Он привалился плечом на руль, без особых усилий время от времени двигал его вправо-влево, словно боялся сойти с водной «обочины» и наблюдал за берегом, вдоль которого они шли. Ни там, на берегу, ни на воде не было и намёка, что кроме них есть кто-то ещё.

– Старшой, – не унимался Михей, – н е забудь, нам ведь камешков надо собрать, нефритов разных, яшм, лазуритов. Как дашь команду чалить к берегу, так сразу и начнём мешки набивать.

– Греби, собиратель, – цыкнул Кирьян. – Пока погодка в помощь, нам идти надо. Или забыл, как нас по морю носило?

– Забудешь тут, как же, всё нутро вывернуло, изболелось после.

– Ну так и греби.

Михей замолчал, но ненадолго:

– Слышь, Андрей, что за камень-то такой нефритовый? Про яшму, лазурит слыхал, цена у них видная. А у этого зелёного?

– Так то у китайца спрашивать надо. Наш атаман рассказывал, а он от прикащика слыхал, что нефрит, он же каш, непростой камень.

– Каш?

– Ну да, так его монголы называют.

– Слышь, старшой, коли одну букву в конце добавить, есть сразу охота. Был каш, а станет каша! Да, поесть бы не мешало…

Ефимий снова ничего не ответил. Делать стоянку по всему было рановато. Но без ветра на вёслах и правда отмахали несколько часов кряду, и гребцы явно стали уставать. Нет-нет, да и шлёпалось длинное весло коча вскользь, поднимая кучу брызг, и тогда крики неслись в сторону гребца, который допустил неловкость.

Но погода на Байкале словно бы специально дразнила путешественников. Есть хотите, устали? А вот вам солнца, спокойной воды, без грозы и ветра. Успевай, лови момент, двигай по своей надобности. Ежели разбушуется море – беда.

Будет счастье, коли в бухту, укрытую от ветров, успеешь забраться. А сколько куковать в ожидании небесного разрешения на ход, того никто не знает.

Ещё через пару часов, когда солнце вошло в зенит и стало припекать нещадно, Ефимий закрепил руль, достал где-то раздобытую карту, долго вертел её, глядя то на берег, то снова на неё, видимо, пытаясь обнаружить что-то, и наконец дал команду грести к берегу. Потом развернул руль так, что коч, описав полудугу, пошёл к бухте, которую Ефимий назвал Обухеихой.

С воды берег бухты выглядел сурово и неприступно. Казалось, громадные скалы закрыли всю сушу. Местами из камня торчали деревья, изогнутые, покорёженные в борьбе с твердыней, где, по идее, ничего расти-то и не должно. Ан на тебе – как-то укоренилось, поднялось наперекор ветрам и стужам. Между скалистыми отрогами, уже ближе к берегу, можно было разглядеть распадки, которые уходили вверх. У воды они начинались прогалинками, поросшими травой и кустарником, потом сужались со стороны распадка и терялись где-то там, между хвойниками, осинниками и березняком.

Именно к одной из таких прогалинок и подогнали коч. Пристали недалеко от подножия высокой скалы, коч крепко привязали к ближайшему дереву.

– Славное местечко, дремучая тайга, – оглядев пятачок берега, строго оценил Михей. – Ну ничё, счас костерочек, кипяточек, иван-чаем заправим. Кирь, а Кирь, может, наудишь из воды рыбки, тогда ушицы похлебаем.

– Осмотреться бы надо, старшой!

– Осмотрись, Хват, а как же. Поди, тут и заночуем.

– Я тоже, значица, осмотрюсь, – п одхватил Михей. – П о бережку пройдусь, на камешки гляну, а ну как угляжу чего.

– А то как же, углядишь! Чтоб Михей не углядел, так быть не может, – стал подтрунивать Хват.

– Угляжу, а что? Не лес валить, работа для зоркого глаза. Оно, конечно, и потапычей кому-то гонять надо, но углядеть – это дело тонкое, не всякому дано.

Хват ничего не сказал, знал – Михея не переговоришь. Пусть себе зубоскалит, в походе настроение иной раз поважнее еды будет.

Пока Андрей разводил костерок, Кирьян достал нехитрую байкальскую снасть и пошёл по берегу, оценивая рыбацким своим чутьём, где надёжнее будет закид сделать. Михей отправился в противоположную сторону, туда, где серая скала спускалась к самому урезу воды. Узкая полоса гальки вперемешку с песком отделяла её от Байкала.

«Скала да и скала, – подумал Михей. – Ничего особенного». Растительность на ней всё-таки сумела взять своё. Рядом с мхами, травой, цветами приспособилась и сосенка. Сил распушиться, разлапиться скальник ей, разумеется, не дал, но как-то умудрилась она обмануть его, а может, и вовсе победить – и зацепиться, прорасти. По всему было видно, непросто давалось ей скальное житие – изогнулась вся, искривлякалась от ветров, словно кто специально ломал и корёжил. Сосенка хоть и никудышняя для корабельного дела, а как маячок, видна была издалека. Присмотрел её Михей издалека, ещё когда на воде были. А когда ближе подошёл, долго стоял перед ней, словно это священное дерево. Чем-то поразила она немало повидавшего Михея. Отчего-то подумалось о себе, о товарищах, которых мотыляет по земле уже который год. Тоже вот зацепились избами за острожную землю, мечтами, как оно всё будет хорошо. Успеть бы, не искривиться.