Сладкое холодное блюдо

Родители разрешали сыну приводить в дом шумные компании. Умные родители. Пусть молодежь шумит, зато – в поле зрения. А то думай, где там твое чадо бродит, чем занимается… Однажды я сидела в сумерках на камешке за кустами роз, воздухом дышала, звезды считала. А Игорь вышел на крыльцо вместе с девушкой. Сначала они негромко о чем-то говорили, потом она стала тихо смеяться. Мне так понравился ее мелодичный смех, что я невольно стала прислушиваться. Лучше бы я этого не делала… Цветистая речь Игоря свелась, по сути, к одному: чего время терять, пойдем на полчасика в укромное местечко. Слушать это не хотелось, но уйти я не могла, чтобы не обнаружить себя. Девушка еще немножко позвенела своим хрустальным смехом, и они все-таки куда-то удалились. Думаю, в беседку. Только после этого я перевела дыхание и тихонько прошмыгнула к себе в дом, радуясь, что осталась незамеченной.

Потом я в такие ситуации попадала еще не раз. Например, однажды осталась одна в кухне, мыла посуду. Из коридора вдруг послышался неясный шум. Я закрыла воду, прислушалась. Идентифицировать шум я не смогла и очень испугалась: не воры ли сюда влезли? Взрослые хозяева в отъезде, дома только сын с какой-то девушкой. Испугавшись, я юркнула в нишу между шкафом и холодильником. Может, не найдут меня?… Потом оказалось, что это Игорь целовал свою подругу, а заодно и раздевал. По дороге в кухню. Что им в комнатах-то не сиделось? Оказывается, пришли за выпивкой. Выпустив из рук полураздетую подругу, он полез в холодильник, достал две банки пива – и тут увидел меня. Я растерялась, он тоже. Потом приложил палец к губам – тихо! – и подмигнул. Подхватил пиво, подругу, и ушел к себе. Я опять еле-еле перевела дыхание. Испугалась, что нагоняй от него получу. За то, что подсматриваю. Хотя я не подсматривала, а просто посуду мыла.

Так бы и шла жизнь своим чередом, но вдруг в их семье что-то случилось. Я бы даже сказала – сломалось. Мать все чаще стала закатывать истерики без всякого повода, отец то бубнил что-то невразумительное, то просто отмалчивался, а Игорь старался поменьше бывать дома. Моя мама только горестно качала головой: нехорошо стало в доме. Она боялась, что ей откажут от места, и куда мы денемся? Снова ищи жилье, ищи работу…

Потом Яна Васильевна стала вести себя и вовсе странно: то уходила из дома и громко объявляла, что до вечера ее не будет, а через полчаса возвращалась, как ни в чем не бывало. То вдруг стала изводить маму мелочными придирками и все шипела ей в лицо, что она ничего подобного в своем доме не потерпит. То среди ночи врывалась в гостевой домик и, пересчитав нас по головам и убедившись, что мы все на месте, успокаивалась и уходила. Валерий Петрович стал совсем серым и больным, лежал в своей комнате, и мы его почти не видели.

А потом случилось страшное. Однажды Яна Васильевна вернулась с маникюра домой – и обнаружила Валерия Петровича в кровати мертвым. Она подняла такой крик, что сбежалась вся улица. Но соседи стояли за забором, во двор не заходили. Как же можно без приглашения войти к царю?…

А Яна Васильевна разбушевалась не на шутку. С криками: «Где эта мерзавка? Я сейчас из нее кишки выпущу!» – она схватила большой разделочный нож и ринулась к нам в домик. Дело было зимой, мама подхватила сильный грипп и два дня лежала с высокой температурой, не вставала. Поэтому я не пошла в школу. Надо было за мамой ухаживать, да и в барском доме прибраться.

Вбежав к нам, хозяйка кинулась к маме, занесла нож и стала ее колоть, резать, прямо кромсать на куски. Я закричала, стала хватать ее руку с ножом, но она так меня оттолкнула, что я отлетела в угол комнаты и больно ударилась головой о край стола. Настолько сильно, что потеряла сознание. А когда пришла в себя, увидела в нашем домике много людей. Одна незнакомая бабушка брызгала мне в лицо водой и хлопала по щекам. Я открыла глаза и с удивлением смотрела на толпу. Как все они здесь поместились?