- -
- 100%
- +
– А Дайру легче?
– А ты меня с рабом не равняй!
– Про тебя ходят слухи, что ты со всеми напарниками свары затеваешь…
– Просто успеваю первым! Как почую, что мне сейчас что-нибудь обидное скажут, или просто вижу, что глядят на меня сверху вниз… ну, я сам тороплюсь грубияна срезать. Мне и учитель говорил: если без драки не обойтись – бей первым!
Шенги хотел сказать, что он думает о напарнике, который норовит истолковать каждый твой взгляд как начало ссоры. Но его остановила теплая нотка в слове «учитель».
– Ты у кого обучался?
– У Джалидена Алмазного Ясеня из Рода Дейар! – гордо отчеканил Фитиль.
– У того, что погиб на Спутанных Тропах? Я слышал о нем много хорошего.
– Ха! Это был лучший в Гильдии Охотник! Уж получше тебя, даже не сомневайся!
– От него ты тоже в каждый миг ждал обиды?
– Да ты что, он же меня учил! Ну, строг был, выдрать мог… так это ж для моей пользы!
– Вот, – задумчиво сказал Шенги. – От других ты в каждом слове подвоха ищешь, а от учителя и трепка – не во зло… Слушай, а ты сам-то не думал взять ученика?
– Я?! – изумился Фитиль. – За каким демоном?
– Он глядел бы на тебя снизу вверх, а ты от него не ждал бы зла. А пока обучение идет, вы друг к другу привыкнете, к недостаткам притерпитесь… вот тебе и напарник!
– Да что ты за чушь несешь?
– Почему – чушь? Джарина так себе напарницу вырастила… Ох, глянь, мы же за разговором от наших совсем отстали. Давай-ка прибавим шагу!
Сбитый с толку Фитиль пошел быстрее, хотя только что собирался бросить Шенги и его дерзких сопляков. На ходу он размышлял над странными словами Совиной Лапы. Нет, на кой ему сдался ученик, а?!
* * *Пока Кудлатый пил вино и поглядывал в распахнутое окно, за ним самим зорко приглядывали двое незнакомцев: мрачный наррабанец с серьгой в ухе и тощий лысоватый тип, смахивавший на голодную шелудивую дворнягу.
Наконец Кудлатый потерял терпение, подозвал служанку, расплатился за себя и Щегла и встал из-за стола. И тут же у него на пути встал незнакомец, похожий на дворового пса:
– Приятель, с праздником тебя!
– И тебя, – учтиво откликнулся Кудлатый, но незнакомец не сделал движения, чтобы его пропустить.
– Слышь, добрый человек, рассуди наш с дружком спор. Он говорит, что ихний Гарх-то-Горх его даже из Наррабана здесь углядит. А я говорю: не может такого быть, чтоб всякие заморские боги в нашей земле власть имели. Ежели ты заморский бог, так ты у себя за морем командуй, верно? А он говорит…
– Я не жрец, чтоб о богах судить, – сухо отозвался Кудлатый, стараясь не сорваться на грубость. – В храм зайдите да жреца спросите. А меня пропусти, я спешу.
Назойливый собеседник не посторонился.
– Да что наррабанцу в нашем храме делать? Он по-нашему и понимает-то через два слова на третье, где уж ему со жрецом умные беседы вести… Так вот, я ему и толкую: ежели этот самый Гарх-то-Горх…
Терпение Кудлатого лопнуло. И все же ради праздника он не влепил настырному «богослову» так, чтоб тот кувыркнулся через стол. Просто подхватил болтуна под мышки, поднял на воздух, переставил в сторонку – и пошел себе к выходу.
Но тут в его локоть вцепилась смуглая ручища.
– Ты трогать мой друг? – с сильным акцентом вопросил мрачный тип с серьгой. – Зачем?
– Клешню убери, крокодил наррабанский! – возмутился Кудлатый, рывком выдергивая локоть из наглой пятерни.
Наррабанец тут же забыл об обиде, нанесенной другу: появилась более животрепещущая тема для беседы.
– Я не крокодил! – возопил он, апеллируя к трактирному сброду, притихшему в предвкушении веселой драки. – Все посмотреть – я не крокодил! У крокодил есть зубы и хвост, а у меня нет хвост…
– Зубов у тебя сейчас тоже не будет! – рявкнул Кудлатый и от души врубил заморскому зануде.
Тот растянулся на столе.
– Да куда ж это годится – в такой день драться? – возмутился кто-то из угла. Вместе со словом увещевания в Кудлатого полетело оловянное блюдо. От блюда он увернулся, но на пути уже встали двое моряков, которые не прочь были поразмяться.
Некоторое время трактир оглашался звуками ударов, звоном посуды, треском мебели, воплями и вдохновенными тирадами, в которых Безликие поминались в таких выражениях, что любого жреца хватил бы удар. «Шумное веселье» сбросило на время оковы праздничного благочестия и зажило полнокровной яркой жизнью…
Когда потасовка угасла, Кудлатый (единственный из участников схватки, кто остался на ногах) пошел к двери, не обращая внимания на восхищенные взгляды тех, кто предпочли остаться зрителями.
В дверях его остановил Аруз.
– А платить?! – Пузо хозяина возмущенно колыхнулось под фартуком. – За посуду, за скамью разбитую!..
– О чью башку скамья разбилась, тот пусть и платит.
– Стражников позову!
Угроза подействовала на Кудлатого. Он извлек из кошелька несколько медяков, сунул трактирщику и поспешно вышел.
Аруз задумчиво глянул ему вслед:
«Крепкий парень. Может, взять его вышибалой, когда поймет, что остался без дружка?..»
А Кудлатый, не подозревая, что ему подыскали работу, пересек двор, задержался у входа в сарайчик, прислушался – вроде тихо? – и позвал:
– Эй, голуби, хватит ворковать!
– Голуби – на голубятне! – отозвался раздраженный женский голос. – Заходи, тут некому мешать!
Встревоженный мужчина распахнул дверь, остановился на пороге, окинул взглядом сарайчик и вопросительно обернулся к певице, которая сидела с ногами на деревянном топчане и переплетала растрепанную рыжую косу.
– Тоже мне голубь! – негодовала она. – Все перья бы выдрать этому голубку! Обнимать женщину – и называть ее чужим именем! Как ему, бесстыжему, еще никто глаза не выцарапал?
Лисонька говорила все громче, все взволнованнее: она представляла себе, как на дне земляной ямы бьется пленник, пытается освободиться от веревок, яростно мычит сквозь кляп. Чтобы заглушить это мычание, слышное только ей, женщина почти кричала:
– И на кой она ему, эта черномазая паршивка? Была бы хоть девка видная, а то ведь плюнуть не на что!
– Где Щегол? – тихо и страшно спросил Кудлатый.
– Где-где… к паскуде заморской побежал! Она сейчас у Лауруша гостит, так и…
– Врешь! Я со двора глаз не спускал…
– Так-таки и не спускал? – расхохоталась Лисонька. – А он хвастался, что тебя отвлекут, а ему знак дадут, что путь свободен. И еще сказал, что ему няньки надоели!
Коротко выругавшись, верзила шагнул назад и захлопнул дверь. В сарайчике стало почти темно, только сквозил свет в щели меж досками. Лисонька перестала возиться с косой, зябко обхватила себя за плечи. Хотелось подойти к яме, приподнять плетеную крышку, заглянуть внутрь… но было страшно: вдруг Кудлатый вернется!
А Кудлатому не пришлось даже идти в трактир, чтобы проверить слова Лисоньки. Возле дома стояла бочка с дождевой водой, а над нею пристроился болтливый «богослов» – смывал кровь, сочащуюся из глубокой ссадины на скуле. Сейчас он не выглядел дружелюбным простаком: зло шипел, черными словами поминал Хозяйку Зла и все ее козни.
За этим занятием он не услышал шагов за спиной. И был поражен, когда ему на загривок легла крепкая пятерня, пригнула, макнула в воду…
Кудлатый подержал свою добычу головой в бочке, дал бедняге как следует пробулькаться, затем извлек наружу, немного подождал, глядя, как тот отплевывается.
– Ну, все? Можешь понимать, о чем тебя спросят?
Незнакомец кивнул. Куда только делась его говорливость!
– Вы с дружком не просто так ко мне прицепились, верно? Кто-то вам велел меня отвлечь?
– Да пошел ты…
Сильная рука вновь пригнула голову грубияна к самой воде.
– Я ж тебя башкой в бочку воткну, а вытащить забуду! – предупредил Кудлатый заботливо.
– А чтоб тебя… пусти! Да пусти, отродье Болотной Хозяйки!
Кудлатый позволил пленнику разогнуться. Тот потер рукой свой загривок:
– Чуть шею не сломал… силен, демонская рожа!
– Ты на вопрос отвечай, а то мы с тобой уже полбочки расплескали.
– Что?.. А, ну да… Дал он нам с Гайхором по серебрушке. Велел за тобой приглядывать, а как к двери пойдешь, так чтоб отвлечь малость…
– Ничего себе малость! У твоего Гайхора кулак, что купеческая гиря… Но кто заплатил-то?
– Да сопляк, которого ты при себе таскаешь… сын он тебе или кто… Пока ты на певицу глаза пялил, он нам успел деньги сунуть.
– Сын? Ну уж нет! – с чувством произнес Кудлатый. – Был бы у меня такой сын, я бы его… – Взгляд на бочку с водой подсказал завершение фразы: – Я бы его маленького в корыте утопил!
И направился через двор к воротам.
Где живет Лауруш – узнать будет несложно. А бесстыжего мальчишку, храни его Безликие, надо найти как можно скорее. Жабье Рыло не раз давал понять, что его терпенье на исходе… а ну как оно именно сейчас и лопнет, терпенье это самое?!
* * *Аруз заглянул в сарайчик, сердито бросил певице:
– Что расселась? Иди пой, люди ждут!
Лисонька, не сказав ни слова, вылетела из сарайчика и побежала через двор к трактиру.
Не так уж там нуждались в ее пении. Вон как матросня на дюжину хриплых голосов горланит «Вдовушку из Ашшурдага»! Но девушка понимала: что бы ни происходило сейчас в сарае, лучше ей этого не видеть и не знать.
Понимала она и другое: Аруз оттого злится, что ему не нравится происходящее. Уж так он надеялся, что Щегол возьмется за ум, поладит с Жабьим Рылом – и в Аргосмире появится вор из тех, о ком песни поют: лихой, умелый, наглый. Сам бы озолотился и Арузу дал хорошо заработать!
«Ох, дурак ты, Щегол, дурак! – стонала про себя Лисонька. – Ну кто же прет Жабьему Рыло поперек норова?!»
Почти то же самое говорил сейчас Аруз, склоняясь над ямой в углу сарая:
– Ох, дурак ты парень, дурак! Еще моли богов, что Жабье Рыло не велел развесить тебя по кускам от Гуляйки до Гиблой Балки. В назидание прочим, чтоб уважали «ночного короля»!
Дверь со скрипом отворилась, на пороге встал невзрачный мужичонка в холщовых, совсем не праздничных штанах и рубахе:
– Готов груз-то, хозяин? А то ехать надо, пока улицу не перекрыли.
Подтолкнув мужичонку, чтоб посторонился, в сарай вошел сын Аруза – крепкий молчаливый парень. Мало кто из завсегдатаев знал его имя, а некоторые считали хозяйского сына немым. Аруз был весьма доволен характером своего отпрыска.
Ни о чем не спрашивая, он снял плетеную крышку, которую уже немного сдвинул отец, спрыгнул в яму и деловито поднял на руки связанного пленника. Аруз помог сыну, а мужичонка топтался за спиной трактирщика, держа наготове два больших мешка.
– Вот и славно, – приговаривал он. – Мешок на голову, другой на ноги… да репой сверху, репой… чтоб не барахтался… вот и славно будет, вот и хорошо…
Сын трактирщика дернул уголком рта: парня злила бестолковая болтовня помощника, за которой был скрыт страх.
Но сам Аруз из-за этого не волновался. Конечно, мужик есть мужик, куда ему геройствовать! Такие только и годятся, чтобы выращивать репу да капусту на огородах за городской стеной. Но молчать он будет. Вот успокоится малость – и заткнется. У него с рыбаками из слободы обмен: овощи на рыбу. Чтобы угодить соседям, не сорвать меновую торговлю, мужик согласился подвезти до берега опасный груз.
На дворе закутанного в мешковине пленника положили на дно телеги и умело пристроили сверху мешки с репой. Теперь бедняга не мог пошевелиться, хотя и насмерть его не придавило. Опасность задохнуться ему тоже не грозила: живой груз был уложен так, что лицо было прижато к длинной щели в днище телеги. Можно было дышать, хоть и сквозь мешковину. Прибрежные контрабандисты давно занимались тайной работорговлей, неплохо научились обращаться с добычей.
Возле телеги крутился курносый беспризорник Чешуйка. Сын Аруза и крестьянин не обращали на него внимания, а трактирщик спросил мальчишку:
– Ну что, оголец?
– Улицу еще не перекрыли, только принесли загородки и сложили кучей! – бодро доложил маленький разведчик. – Рога трубили только один раз, король еще далеко.
Аруз понимающе кивнул. После того как шествие подходило к одному из храмов, сигнальные рожки разносили весть об этом по всему городу.
– И порядка нету, – хихикнул мальчишка. – Сотник с утра празднует, только что притащился, никак своих людей вдоль улицы не расставит… Уж поторопитесь!
– Зайдешь попозже, накормлю тебя, – кивнул мальчишке Аруз. И прикрикнул на сына, который закреплял мешки веревками: – Пошевеливайся!
Разумнее бы подождать, пока пройдет процессия, а еще лучше не спешить до вечера. Но Аруз боялся, что Кудлатый вернется, догадавшись, что его обманули. Кудлатый – это вам не Щегол… да и не было от Жабьего Рыла никакого приказа насчет Кудлатого.
Наконец лохматая лошадка, такая же малорослая и крепкая, как ее хозяин, тронулась со двора. Когда телега проезжала мимо трактирщика, Аруз нагнулся и негромко, но отчетливо сказал в кучу мешков:
– Легкого тебе плавания, Щегол, да хозяина хорошего!
Толстяк не видел, как изменилась за его спиной чумазая мордашка беспризорника.
До сих пор мальчишка был уверен, что в телеге – какой-то невезучий горожанин, который протрезвится только на борту корабля. И что ему за дело до забулдыги, которого сейчас увезут к морю, в тайное убежище контрабандистов…
Но – Щегол?!
Такой веселый, смелый, приветливый!
Щегол, который при каждой встрече давал Чешуйке по медяку, а сегодня расщедрился на серебро!
Мальчишка сам не заметил, как ноги вынесли его за ворота вслед за телегой, медленно продвигающейся по запруженной народом улочке.
Нет, Чешуйке и в голову не пришло схватить за рукав первого встречного «крысолова» и закричать: «Вон там, под мешками – человек!» Беспризорник всегда помнил, на чьей он стороне в противостоянии стражи и трущоб.
Но – Щегол?!
Мальчишка бежал за телегой, и слезы закипали в его серых глазах.
В это время у Лунных Садов дважды пропел рог. Тут же сигнал подхватили другие рога, понесли дальше и дальше весть о том, что король вошел во второй храм.
А вскоре шествие вновь двинулось на запад. Гремела музыка, чинно выступали придворные и их жены в нарядах пышных и ярких, как розы дворцовых теплиц. Издали бросались в глаза парадные камзолы дворцовой стражи. Плыли над толпою три паланкина – золотой, черный, перламутровый. Шесть прекрасных всадниц, улыбаясь, бросали на носилки зерна, а в толпу медь. И дрались из-за монет веселые прохожие, и была эта драка частью праздника, а музыка все гремела и гремела, и мерно, чуть заметно покачивались над толпой паланкины с тремя правителями Гурлиана…
2
– Храм, безусловно, красив, – учтиво признал Рахсан-дэр, глядя на здание, украшенное развевающимися полотнищами и похожее на корабль под всеми парусами. – Ваш бог, повелевающий ветрами, несомненно им доволен. Но мы с Нитхой-шиу лишим себя удовольствия узреть его внутреннее убранство.
Сходную тираду Рахсан-дэр произносил еще у храма Того, Кто Колеблет Морские Волны, поэтому все только кивнули в ответ.
– Я вижу вывеску книготорговца, – продолжал вельможа. – Мы с Нитхой-шиу проведем там время с пользой. Ты с нами? – снисходительно обернулся он к Дайру.
Юноша просиял. В храм ему вход заказан, а в лавку одному соваться было неудобно.
– Вот и славно, – кивнул Шенги. – Да, если в толпе потеряем друг друга – встретимся в таверне «Лепешка и ветчина». Там и перекусить можно будет.
– Ну, мы-то с Нитхой-шиу не потеряемся! – обиделся старик.
* * *Хозяин книжной лавки скучал в одиночестве и бранил себя за то, что не догадался запереть лавку в явно неприбыльный день. Ну, кого сегодня интересуют рукописи?
Поэтому появление пожилого наррабанца с девочкой-родственницей и со слугой торговец воспринял как дар судьбы и в знак уважения перешел на родной язык гостя. По-наррабански купец говорил бегло и правильно, чем сразу заслужил симпатию Рахсан-дэра.
На прилавок легли старинные свитки и более поздней работы бумажные книги. Хозяин понял, что ему повезло даже больше, чем он ожидал: гость оказался не высокомерным невеждой с тяжелым кошельком и пустой головой, а человеком, влюбленным в историю, запечатленную на пергаменте.
Сам торговец считал себя (и не без оснований) глубоким знатоком именно наррабанской истории и литературы, поэтому спор, вспыхнувший над прилавком, не имел ничего общего с вульгарным торгом. Книга – это вам не пучок петрушки в зеленном ряду.
– Да сожрут меня гиены, почтенный, если этот сборник стихов относится к году Летучей Рыбы Багрового Круга. У нас в Наррабане даже младенец, едва научившийся лепетать, скажет, что поэтический стиль «узор дождя» появился позже, в годы Белого Круга, когда творили великие Ракхад и Зарраш, да просияют их имена сквозь века внукам и правнукам нашим!
– О мой многоученый гость! Младенцу, едва научившемуся лепетать, простительна подобная ошибка. Но твои благородные седины красноречиво говорят о муд– рости. А потому взгляни на эти строки о строительстве Великого Канала. Разве имеется в виду не Бездонный Канал между реками Тхрек и Шерчи?..
Нитха, заскучав, отодвинулась к открытой двери. Оттуда виден был храм и идущие к нему прохожие – зрелище для нее куда более интересное, чем куски старого пергамента.
Вот толстая нарядная мамаша ведет двух малышей, а те норовят приотстать и за маминой спиною дать друг другу пинка.
Вот расфуфыренная, вся в лентах и кружевах девица идет, высоко подняв голову и не глядя по сторонам, а за нею торопится парень, забегает то справа, то слева, что-то говорит, но надменная красотка его не слушает. Поссорились, видно.
Вот два циркача с медведем на цепи, за ними – стайка счастливых ребятишек… Ну, тут уж девочка едва удержалась на пороге!..
Но вдруг впереди, там, куда стремились нарядные прохожие, возникло смятение, послышались крики… и Нитха увидела, как меж тревожно трепещущими полотнищами-«парусами» потянулись струи дыма.
– Дайру! – вскрикнула девочка и выбежала на улицу.
А почтенный наставник, забыв о вверенной его заботам знатной девице, спорил с торговцем о том, какой из наррабанских каналов тот самый, воспетый в стихах.
В разгаре спора Рахсан-дэр заметил у своего плеча восторженную физиономию Дайру, который с упоением внимал каждому слову.
Рахсан знал мальчишку три года, ценил его начитанность и ум и даже тайком пытался купить его у Бавидага – увы, неудачно. И сейчас старику захотелось удивить собеседника. Он ухмыльнулся и по-наррабански спросил Дайру:
– Что ты думаешь об этом свитке, малыш?
Торговец растерянно замолчал: при чем тут слуга, место ли ему в ученой беседе?
Дайру не подвел Рахсан-дэра. Все-таки он был сыном смотрителя анмирской библиотеки, помогал отцу разбирать, «лечить» и переписывать рукописи. И сейчас, вспомнив отцовские слова, он учтиво ответил:
– Я мало знаю о каналах, господа мои. Но вот эта буквица… – Дайру, не касаясь пальцем пергамента, указал на красочную миниатюру – заглавная буква «тхи», увитая виноградной лозой. – Она высотой в пять строк, а известно, что не только в году Летучей Рыбы, но вообще до конца Багрового Круга буквицы принято было рисовать высотой в три строки и гораздо проще. Крупные буквицы ввел в начале Белого Круга – точнее, в году Крокодила – знаменитый художник Аххар из Горга-до, он же и усложнил орнамент…
У книготорговца отвисла челюсть.
Рахсан-дэр рассмеялся, одобрительно взъерошил белобрысые вихры Дайру и хотел сказать торговцу что-то ехидное…
Но тут и послышался вскрик девочки.
Дайру первым очутился на пороге, завопил: «Нитха-а!» – и кинулся вслед за мелькающим в толпе ярким покрывалом.
Рахсан-дэр выбежал следом, в панике завертел головой. Но Нитхи было уже не видно.
* * *А в это время в храме Того, Кто Хранит Неразумных Тварей, дела пошли немного веселее. В кошеле на поясе Шерайса уже бойко позвякивало несколько медяков, а стоящий в темном углу берестяной короб до половины наполнился съестными приношениями.
Нищим у входа тоже перепало немного меди. Они горланили, выставляли напоказ свои увечья, моля о милосердии. И все-таки жрец не мог отделаться от странного ощущения: что-то было не так. Он не смог бы объяснить, что именно не так, но время от времени ловил на себе холодные выжидающие взгляды. Словно сидела у порога злобная, но хорошо обученная собака, ожидающая лишь команды, чтобы броситься и разорвать.
Может, это из-за появления бродяги со сломанным носом?..
Шерайс с досадой отогнал от себя мысли, не подобающие праздничному дню, и с приветливым лицом обернулся к вошедшим в храм мужчине и женщине средних лет.
Не понравились они жрецу. С первого взгляда не понравились. Вроде бы и одежда праздничная, и узелок у женщины в руках… а в глазах нет выражения, которое Шерайс сегодня видел почти у каждого: мол, вот я какой молодец, богов не забываю! У этой парочки вид был настороженный и злой, словно они всю дорогу в храм бранились меж собой, а на пороге святилища ссору на время оставили.
Женщина – костлявая, остролицая – шла на шаг позади мордастого, набыченного супруга. Но именно на ней, не красивой, не юной, задерживался взгляд. Муж казался заурядным по сравнению с этой особой.
Почему Шерайсу казалось, что от нее веет опасностью? Что было причиной? Сухой блеск темных глаз? Быстрое, резкое движение, когда ее окликнул муж? Не просто повернула голову – шевельнулись плечи, все тело… Коротко дернулась на голос – и снова застыла.
«Щука, – подумал Шерайс. – Ой, щука…»
Муж женщины, приветствовав жреца, завел с ним разговор о кобыле, которая недавно ожеребилась:
– Вот, стало быть, ежели жеребенка благословить, чтоб не болел… его надобно в храм доставить? Или как?..
– Совсем это не нужно! – объяснил Шерайс. – Достаточно принести жертву вином и зерном, а я вознесу молитву.
Мужчина сделал шаг в сторону, и Шерайсу, чтобы оставаться лицом к собеседнику, пришлось повернуться. Теперь он стоял спиной к жертвеннику. Почему-то меж лопаток пробежал холодок, мелькнула глупая мысль: вот сейчас женщина ударит в спину!
Что за вздор…
– Вином да зерном – оно понятно, – продолжал гудеть мужчина. – А только не крепче ли будет дело, ежели скотинку малую сюда представить?
Шерайс снова начал растолковывать непонятливому владельцу жеребенка, что многие и впрямь приводят животных в святилище, это вообще единственный храм, куда можно привести неразумную тварь… но зачем, если боги одинаково хорошо видят жеребенка и в храме, и в хлеву?..
Договорить жрец не успел.
Полутемный храм озарился разом, до самого купола. По ноздрям ударил запах – смесь горелой ткани с какой-то кислятиной. Шерайс не успел ничего сказать, не успел даже обернуться, как женщина прокричала:
– Пожар!
В этом крике не было ни растерянности, ни страха. Он прозвучал, как призыв к бою. И тут же за порогом взревели ответные голоса:
– Пожар!
– Храм горит!
– Гнев богов на нас, люди!
Спутник «щуки» схватил Шерайса за руку и поволок к двери. Женщина вцепилась в другую руку. Жрец в растерянности пытался упираться, но непрошеные спасители были сильнее. Краем глаза Шерайс увидел немыслимое зрелище: огненный фонтан, вставший над жертвенником. Искры парили в воздухе и пчелами впивались в сухое дерево стен.
Мужчина и женщина вытолкнули Шерайса на улицу, в возбужденную галдящую толпу. И тут к жрецу вернулся голос:
– Люди, несите воду! Во имя Безликих, не дайте храму сгореть!
Толпа всколыхнулась. Кто-то кинулся к соседним домам, кто-то уже волок ведро от ближнего колодца, попробовали выстроить цепочку, но она распалась… все было нескладно, недружно, нестройно… а из окон уже валили клубы дыма, пробивающиеся изнутри языки пламени лизали оконные рамы.
Серыми сухими листьями носились в толпе нищие. И каждый рассыпал вокруг себя горькие злые слова:
– Храм, а горит хуже амбара… не заступаются боги-то…
– В светлый день… в праздник… нету нам милости…
– Сами виноваты, прогневали… на корабли тратимся, заморские земли вздумали искать… про свои не думаем…
Попытки спасти святилище стали совсем жалкими. А пламя уже лизало край крыши.
Шерайс, глядя, как гибнет то, что было сутью его жизни, сказал негромко и жалобно:
– А ведь просили же мы денег у короля… Будь храм каменным – не сгорел бы…
Рядом возникла смуглая рожа со сломанным носом, взметнулись черные сальные патлы:
– Что ты сказал, святой человек? Окажи милость, повтори… – И во весь пронзительный голос: – Эй, за– ткнулись! Жрец Шерайс скажет мудрое слово!..
Ну, тишина перед горящим храмом не воцарилась. Но люди поблизости, как ни странно, замолчали, обернулись к жрецу и нищему.
Шерайс почувствовал, что угодил в нелепую ситуацию. Но промолчать было немыслимо – а косноязычных и тупых жрецов просто не бывает, таких и в ученики не берут!
– Я сказал этому доброму человеку, – с привычным достоинством произнес Шерайс, – что напрасно король отказал городскому жречеству в средствах на возведение каменных храмов. Конечно, правитель обязан думать и о других нуждах страны, в том числе и о строительстве кораблей, но боги – это боги, и я…