- -
- 100%
- +
– Не гадость, а корни фиалки.
– О-ох! Не буду это пить!
– Я меду добавлю, – поспешила Нитха успокоить капризного больного. В голосе ее звучали материнские нотки.
– Посмотрим... – с недоверием протянул Шенги.
– Учи-итель! – проскулил Дайру. – Мне долго еще стоять? Плечи ломит, рука будто не моя...
– Держи, держи... А ты, Нургидан, расскажи, как выглядят пузыри-убийцы.
– Они такие... такие пузыри. С тремя щупальцами. И летают... В жару – высоко, в холод – еле-еле над землей... – начал Нургидан вытряхивать из памяти случайно застрявшие там убогие обрывки недавно прочитанного. Этому мучительному занятию он предпочел бы встречу с голодным пузырем-убийцей.
Дайру, стараясь отвлечься от своей пытки, зорко следил за Нитхой и поймал ее на промашке:
– Земляничного листа надо две пригоршни, а не одну!
– Одну, – бросила девчушка через плечо. – Это ты с липовым цветом спутал.
– Я? – ахнул Дайру, от обиды забыв о шесте, который сразу склонился к полу. – Да я сроду ничего не... вон на столе рецепт, там написано...
– ...что одну пригоршню! – перебила упрямая девчонка. – Нургидан, ты ближе к столу сидишь, глянь, что там лекарь нацарапал!
Нургидан с огромным облегчением прекратил свое бессвязное вяканье, подхватил со стола клочок пергамента, оставленный лекарем, и громко прочел:
– «Если хочешь узнать, кому была продана Аймерра, приходи в игорный дом ЈПуть по радуге“ сегодня вечером...»
– Э-эй, чего читаешь? – изумилась Нитха.
– Да, вроде не рецепт, – дошло до Нургидана. Он перевернул пергамент. – А, вот он где! Твоя правда, Отребье, земляничного листа надо две пригоршни.
– Постой, – изменившимся голосом перебил учитель и сел на постели. – Дай сюда!
Он повертел в пальцах обрывок пергамента. С одной стороны – перечень трав и кореньев, с другой – чужая записка, вовсе не касающаяся его, Шенги. Если бы не имя – Аймерра...
Охотник рассеянно велел Дайру отложить шест и отдохнуть, а Нургидану – перечесть то место в книге Лауруша, где говорится о пузырях-убийцах. А сам отвернулся к стене и натянул на голову край плаща. Ребята перешли на шепот, чтобы не потревожить учителя. Но Шенги не спал – его медленно и плавно нес поток воспоминаний.
* * *Аймерра Белая Роза... Имя было слишком ярким и пышным для худенькой, бледной, застенчивой девочки-подростка с большими серыми глазами.
Многие думали, что бедное дитя запугано суровым, недобрым старшим братом. Но Совиная Лапа был напарником Чингира, ходил с ним в Подгорный Мир, а там трудно таить друг от друга мысли и душу. Шенги знал, что угрюмый, резкий в суждениях Чингир живет ради девочки, служит ей каждым своим помыслом, каждым ударом сердца. А если зачастую строг с ней, так это потому, что не знает иного способа помешать злому и грубому миру запачкать этого ребенка.
Но Хозяйка Зла, старая гадина, терпеть не может, когда два человека становятся друг для друга смыслом жизни, и насылает на них черные напасти.
Когда Аймерре было шестнадцать, брат поселил ее у знакомого пасечника, чтобы мед и целебные травы помогли окрепнуть хрупкой, болезненной девочке. Добрая, приветливая семья, лес, цветы, птицы...
Кто ж мог угадать, что туда забредут из-за Непролазной топи остатки разбитой разбойничьей шайки, голодные, злые, с трудом оторвавшиеся от погони!
И запылал домик пасечника. И лег на пороге с двумя стрелами в груди хозяин, выбежавший с топором навстречу незваным гостям. А жена пасечника и Аймерра прожили еще день, хотя лучше бы им умереть сразу.
Чингир и Шенги прибыли на исходе этого страшного дня. То, что было дальше, врезалось в память Шенги, которому прежде не приходилось убивать людей. Хотя эти... разве они были людьми!
А потом горели погребальные костры и взывал к богам доставленный из города жрец. Печальные хлопоты легли на плечи Шенги: от окаменевшего, с потухшими глазами Чингира не было никакого толку. Он молча глядел перед собой, словно пытаясь понять нечто такое, что доступно лишь богам.
Когда Совиная Лапа поднес факел к краю погребальной пелены, на которой лежало тоненькое тельце, за спиной его раздался глухой невыразительный голос:
– Бедная малышка! Совсем молоденькая, не старше моей Аймерры...
Шенги сразу понял, что произошло, и, похолодев, обернулся.
Чингир глядел на струйки огня, поднимающиеся по еловым поленьям, со спокойным сочувствием постороннего человека:
– Ты хорошо сделал, что помог с похоронами. У бедняжки ведь никого из родни, да будет милостива Бездна к ее душе! А мне, прости, пора. Надо найти, кому эти гады продали мою сестренку.
Не зная, что сказать и чем помочь, Шенги смотрел в глаза, где поселилось безумие...
С тех пор судьба развела Охотников. Стороной до Шенги доходили слухи: Чингир продолжает ходить в Подгорный Мир, причем удачно. Свой дом продал, странствует из города в город и везде расспрашивает работорговцев о девушке по имени Аймерра.
* * *От воспоминаний Совиную Лапу отвлек радостный визг Нитхи и веселый голос:
– Скорее дверь закроем, а то как бы нам больного хуже не простудить! Ну и ливень! Хорошо сейчас тем, у кого крыша над головой!
Шенги сел на постели, заулыбался. Возле двери тощий парень, веснушчатый и рыжий, сбросил с плеч плотную рогожку, которой укрывался от дождя.
– Промок? – приветливо спросил Шенги. – Плесните-ка вина, пусть согреется!
Дайру бросился к стоящему на столе кувшину. Вошедший излучал такое добродушное обаяние, что всем хотелось сделать для него что-нибудь хорошее или хотя бы сказать доброе слово. Был он рабом и помощником лекаря, которого звали Керусай Сломанная Стрела. Причем, по общему мнению горожан, помощник знал свое дело лучше знаменитого, но стареющего лекаря.
Парень с удовольствием осушил чашу и благодарно поклонился Шенги.
– Ну и как тут наш больной?.. Лучше, лучше! Я так и знал! Будь дело серьезное, хозяин бы сам пришел, а раз меня прислал, стало быть, больной на поправку идет!
– Я снадобье сварила! – гордо заявила Нитха. – Как в рецепте сказано!
– А я с порога запах почуял! – смешно, как кролик, задвигал носом парень. – С таким уходом Совиная Лапа в постели не залежится! Как горло? Глотать не больно?
Быстро осмотрев пациента, помощник лекаря заявил, что много чести для какой-то жалкой простуды справиться со знаменитым Шенги. И всякая плавучая пакость тоже пусть не хвастает, что победила Подгорного Охотника, даже если ей удалось тяпнуть его за пятку или повыше.
– Сам знаю, что скоро встану, – кивнул Шенги. – Но я спросить хочу... Глянь-ка на этот пергамент, да не на одну сторону, а на обе.
Парень в недоумении сдвинул густые брови, затем круглая физиономия просияла:
– А, это! Что ж тут непонятного? Мой хозяин – человек бережливый, не станет выбрасывать пергамент, что попал в руки. Текст можно соскоблить и написать что-то свое. Скажем, рецепт для пациента посолиднее, кому клочок бумаги совать неудобно.
– Я, значит, из солидных? – усмехнулся Шенги.
– А кто-нибудь смеет в этом сомневаться?
– Ладно-ладно... Не знаешь, что было раньше на той стороне, где рецепт?
– Конечно, знаю! Сам соскабливал текст, а на обороте – поленился. Там была записка хозяина постоялого двора «Золотой кубок». Заболела приезжая Подгорная Охотница. А из слуг оказался под рукой только один с Проклятых островов, плохо знал наш язык. Пришлось взять письмо, которое перед этим принесли кому-то из Охотников, и на обороте нацарапать записку к лекарю.
– Как звали женщину?
– Не помню, господин. Тяжелый случай отравления, даже мой хозяин и то не сумел ее спасти.
Сочтя тему исчерпанной, парень поклонился Шенги и принялся наставлять учеников, какие снадобья давать больному внутрь, а какими растирать грудь. Охотник не слушал, уйдя в свои мысли.
– Дейзана, – сказал он вдруг, прервав рассуждения помощника лекаря о целебных свойствах медвежьего жира. – Дейзана, она была напарницей Чингира. Я с ним когда-то за Грань ходил.
– Чингир? – нахмурился парень. – Этого помню! Можно сказать, у меня на руках умер. Он зарезал молодого Авимета из Рода Гайуруш, собственно, они друг друга... Помню, родственники Авимета подняли шум, а они люди влиятельные. Моего хозяина чуть не съели: почему к юному Авимету не сам побежал, а раба послал? А он не посылал, я случайно рядом оказался: танцовщица на гвоздь наступила, ранка загноилась, я мазь накладывал. А тут крики, гам, визг! Эти два ревнивых дурня почти сразу скончались. Я делал что мог, замотался вверх-вниз по лестнице бегать.
– Почему вверх-вниз? – насторожился Шенги.
– Ну как же... Авимет умирал в комнате Черной Азалии, на ковре – я на кровать переносить запретил. А Охотник скончался на заднем крыльце.
– На заднем крыльце? Почему?
– Откуда мне знать, господин мой? Наверно, хотел сбежать, да сил хватило только до крыльца.
Шенги вспомнил рассказ Черной Азалии. Не вяжется все, ох, не вяжется! Да еще это письмо...
В памяти всплыли слова Хранителя: «Согласится ли кто-нибудь из людей Гильдии приехать в это злосчастное место?» И впрямь злосчастное! Зло свивается, сплетается вокруг, словно незримая паутина, в первую очередь опутывая Подгорных Охотников!
Но если есть паутина, то есть и паук. И уж Шенги расстарается – доберется до мерзавца и все лапы ему из брюха повыдергивает!
11
– Ну куда столько кладешь, куда, кобыла ты вьючная! Нам же все эти припасы и тащить! На плечах тащить, понимаешь? Хоть окорок оставь!
– А у нас в Наррабане говорят: «Уходишь в путь на день – бери еды на три дня!»
– Отстань от нее, Отребье, пусть возьмет окорок! Я же первый его и смолочу! Знаешь, какой у меня аппетит в дороге?
– Да-а, а как завтра мешки нести, так небось опять мне горбатиться?..
Шенги усмехался, вслушиваясь в разноголосицу за дверью. Надо же – Дайру возражает Нургидану! Меняется мальчик. Каким сюда явился – словно мышонок, чудом вырвавшийся из лап кошки! Потом чуть оттаял, но все же остался напряженным. Даже шутил с серьезным лицом. Изредка появлялась улыбка – робкая, неуверенная, готовая в любой миг исчезнуть. А теперь, смотри-ка, дразнит Нитху, спорит с Нургиданом! Глядишь, и в драку полезет. И давно пора, не все ж исподтишка пакости устраивать!
Охотник нахмурился. Правильно ли он делает, что тащит ребятишек в Подгорный Мир осенью? Чем ближе к зиме, тем неустойчивее Грань... Ничего, они ненадолго! Надо выяснить, как ученики перенесут переход. Некоторые не могут пройти за Врата, тут уж надо подыскивать другое ремесло.
Взгляд скользнул по столу, по неубранной посуде – за сборами взволнованные мальки забыли обо всем на свете.
За столом только что сидел знатный гость – сам Хранитель. Очень, очень любезно с его стороны! Второй раз навещает Охотника. Первый визит пришелся на время, когда Шенги едва переломил ход болезни, перестал метаться по кровати и в бреду звать Ульниту. При попытке встать головокружение валило Охотника на постель, но вместо ясного лица под короной пшеничной косы он уже видел озабоченные мордашки учеников. И говорить мог разумно. Во всяком случае, хотелось надеяться, что Хранитель не примет за плод горячечного воображения все, что Совиная Лапа вперемежку с кашлем сообщил о водяных ежах, пролазах и убийстве в игорном доме.
И сегодня Тагиарри, задумчиво вертя чашу с вином, рассказал, что провел расследование, увы, без результатов. К происшествию в игорном доме Урихо не имеет отношения – ушел до убийства. Охотник это подтверждает, не так ли? Что касается событий у озера, не осталось в живых ни того, кто хотел о них предупредить, ни того, кто пытался осуществить грязное дело... хотя Шенги не видел, как тот человек запускал в озеро водяных ежей, верно? История мерзкая, но концы обрублены. Возможно, под пытками Урихо стал бы многословнее, но...
«Понимаешь, – Хранитель поднял на собеседника умные, грустные глаза, – в молодости я обжегся. Казалось, что раз все ясно и вот он, злодей, так надо хватать его и прижать крепче! Он во всем признается, справедливость восторжествует, зло будет раздавлено! У меня, молокососа, была в руках власть – реальная, тяжелая. И я имел случай видеть, как под каленым железом люди берут на себя черную вину и идут на эшафот. А потом, когда ничего не исправишь, вдруг выясняется...»
Хранитель замолчал, допил вино и перевел разговор на здоровье Шенги, а затем распрощался.
Охотник, которому ни разу (не считая поединков) не приходилось решать, жить или умереть человеку, понял одно: из-за судебной ошибки, допущенной Хранителем в юности, мерзавец Урихо избежит крепкого, жесткого допроса. Очень, очень жаль!..
В невеселые размышления ворвался со двора пронзительный голос Нитхи:
– Нельзя к нему! Он болен и лежит! Ну как некоторые люди не понимают...
Кого это она так свирепо гонит, мартышка наррабанская?
Плеснулась догадка – невероятная, немыслимая, но заставившая вскочить с постели. Хорошо, что рубаха чистая... и побриться догадался...
Шенги вышел на крыльцо. Хмурый осенний день с отвычки показался ослепительным.
Не может быть, но так оно и есть!
Разъяренная Нитха, похожая на встрепанного воробушка, теснила к воротам женщину в длинном плаще с наброшенным на голову капюшоном.
– Нитха, что ты вытворяешь? Кто так гостей встречает? Заходи в дом, красавица!
Черная Азалия, обогнув потерявшую дар речи девчонку, плавно пересекла двор, с улыбкой взошла на крыльцо, перешагнула порог.
– Что девчушка гонит – не беда, – певуче сказала она, – а вот рад ли мне хозяин?
И откинула на плечи капюшон.
Вместо ответа Шенги наполнил чашу и с улыбкой протянул гостье. Пока та мелкими глотками пила вино, Совиная Лапа незаметно приглядывался к женщине. Что-то в ней изменилось... исчезла напористая, откровенная готовность идти в атаку... ох, да она же смущается! Даже если это фальшивая застенчивость, все равно ей очень, очень к лицу! Не роковая соблазнительница, а вдовушка-соседка, забежавшая проведать больного. Только узелка с угощеньем не хватает.
Словно угадала его мысли! Из-под плаща вынырнула смуглая ручка с полотняным узелком.
– После болезни полезно полакомиться. Мой господин так исхудал!
И скромно положила узелок на край стола. Вот хитрюга!
– Ну, если там лепешка с медом!.. – с шутливой строгостью рыкнул Шенги.
– Что ты, господин мой! Шутка, сказанная дважды, уже не шутка! Там пирог с рябиной.
– Гадость эта рябина! – раздался от входа звенящий яростью голосок. – Нельзя ее больному!
Шенги удержал себя от убийства и очень ровно спросил маленькую нахалку:
– Какого болотного демона тебе здесь нужно?
– Я за метлой... двор подмести...
– Метла на кухне, у очага. Запомни сама и передай мальчишкам: кто сейчас сюда сунется – сгоню со двора! Поняла? Брысь!
Хлопок двери был коротким и злым, как ругательство.
Черная Азалия мягко, понимающе улыбнулась и обвела взором зал:
– А девочка спит вот здесь, верно?
– Да, за этой занавеской. Это у нас «женская половина».
Глаза актрисы подернулись влажной дымкой.
– «Женская половина»... ах, милая девочка, соблюдает обычаи родины! Я-то давно забыла... Но я догадалась не из-за занавески. Где еще висеть единственному зеркальцу, как не над ее постелью?
– Зеркальце? – удивился Шенги. – Как-то не замечал! Сам даже бреюсь без зеркала, привык.
Женщина легко прикоснулась кончиками пальцев к гладко выбритой щеке Охотника. Тронула и опустила руку. Короткая ласка всколыхнула душу мужчины.
– Девочка ревнует, – потупив глаза, глухо сказала красавица.
– Детские игры, – ответил Шенги. – Придумала себе героя.
И, положив левую руку на плечо женщине, он ласково и властно привлек ее к себе.
* * *– А ну, вон отсюда! Расселись, бездельники, подметать мешают! – рычала Нитха, багровая от злости. – Нет чтоб воды принести или дрова в поленницу сложить!
– Ты, Дайру, ее слушайся, она вэшти! – назидательно сказал Нургидан, не двинувшись с края колодезного сруба, на котором удобно устроился.
– Пенек лопоухий, дармоед, лодырь! – перенесла Нитха внимание персонально на него. – Утопила бы тебя в колодце, да воду портить жаль! Утхару нхэри, рагтха!..
– Хорошо, что я наррабанскому не обучен, – безмятежно бросил Нургидан куда-то в пространство. – Если б я, как дурень, чужие языки долбил, пришлось бы сейчас вставать, гоняться за ней по всему двору...
– А вот я тебя метлой – поймешь без перевода!
– Взбесилась, – убежденно и печально заключил Нургидан.
– Хуже, – уточнил Дайру. – Тяжелый случай: беспросветно влюблена. Как говорят у них в Наррабане...
И резво сорвался с места, улепетывая от растрепанной фурии с метлой наперевес.
– Караул! – вопил мальчишка на бегу. – Убивают! Жизни лишают! Уа-ау! Наррабан пошел войной! Ко мне, единоверцы!
Но его единоверец хохотал так, что чуть не опрокинулся со сруба в воду.
Кошкой взлетев на крышу кухни, Дайру свесился вниз и сообщил преследовательнице, что от несчастной любви есть хорошее средство – как следует поголодать. И он, Дайру, из дружбы готов героически взять на себя ужин Нитхи.
– Дурак! – ответила девочка, гордо вскинула голову и ушла за конюшню. Там, вдали от насмешливых глаз, она швырнула метлу на землю и дала волю слезам.
* * *Темно-красное платье грудой лежало на полу у постели. Смуглая рука, словно легкая птица, опустилась на мягкие складки материи. Красная река скользнула вверх по стройным ногам женщины, по круглым коленям и замерла. Черная Азалия, уже перехватившая платье поудобнее, чтобы одеться, вдруг забыла о нем, обернулась к Шенги, улыбнулась медленной улыбкой женщины, которая довольна собой и любовником.
А Совиная Лапа испытывал чувства человека, который переплыл ревущий горный поток и теперь наслаждается покоем и гордостью за свое крепкое, сильное тело.
Да что за женщина была в его объятиях?! Пантера, вулкан, землетрясение! Неужели это она сейчас смотрит на него кротким, нежным взором, остановив на коленях утонувшие в красной материи руки?
То, что произошло, нельзя было назвать счастьем – слишком близко к Бездне... Но Шенги знал, что никогда не сумеет этого забыть.
Кольнула мысль: повторится ли это когда-нибудь?
А почему он сомневается? Конечно, повторится!
– Проводи меня, – сказала Черная Азалия. – Темнеет. Пока дойду, ночь будет.
Надо же, и впрямь стемнело! Значит, ему лишь показалось, что время остановилось.
* * *Ведь не темная улица, не черные силуэты домов, не скользящий по небу месяц причиной тому, что с каждым шагом мужчина и женщина становятся все более чужими друг другу? Однако так оно и есть! Словно идут не рядом, а прочь друг от друга.
На Шенги вновь нахлынули неясные подозрения. Он не стал расспрашивать певицу о письме, понимая, что в любом случае она отопрется от этого клочка пергамента. Спросил о другом:
– Стража вас трясла после убийства?
– Ой, не говори! Этот твой Киджар... видишь, даже имя запомнила... ко всем приставал! Даже из меня потроха выгрыз, хотя я наверху была, ничего знать не знала, пока шум не поднялся. Зачем-то спрашивал про Урихо: кто с ним знаком, нет ли у кого с ним дел. А какие у нас, у девочек, дела?
– И у тебя, стало быть, никаких? – полушутя-полувсерьез спросил Шенги строгим, как на допросе, голосом.
– Ой, пропади он! Взял, дурак, привычку: усядется возле сцены и во все горло мне подпевает. Верблюд паршивый! Хоть бы слух был, а то голосит, как петух, которого лиса за крыло сцапала! Двух нот верно не возьмет! Но щедрый, ничего не скажешь.
И быстро, кокетливо повернула голову к спутнику. Лица не разглядеть было в тени капюшона, но Шенги отчетливо представил себе насмешливую, намекающую улыбочку и вздохнул. Не забыть с первой добычи подарить ей браслет или колечко.
Такой Черная Азалия нравилась ему меньше. И возникало смутное ощущение, что он угодил в ловушку, только еще не понял, в какую именно.
– Завтра на рассвете я иду в Подгорный Мир.
– Правда? Да хранят тебя боги!.. О, мы пришли, «Путь по радуге» за поворотом. Нет-нет, проводи до дверей, девочки обзавидуются.
* * *Как видно, не только девочки из игорного дома не спят по ночам. Когда Шенги возвращался, его окликнули из-за забора соседнего дома.
– И ты здравствуй, почтенный Вайсувеш, – ответил Совиная Лапа соседу. – Что так поздно на ногах? Заработался?
– Ты бы, Охотник, поосторожнее! – не отвечая на вопрос, многозначительно отозвался чучельник. Его круглая голова торчала над забором, словно насаженная на кол. – Прошлым вечером над твоим двором реяли огромные крылья!
– Спасибо за предупреждение, – сказал Шенги, уверенный, что чудаковатому Вайсувешу все померещилось. – Скажу моим мышатам, чтоб ночью по двору не шастали.
И пошел было прочь, но был остановлен странным голосом за спиной – напряженным, чуть привизгивающим:
– Как это ты сказал? «Мои мышата»? Про детей, да? Мне нравится... я запомню.
Шенги недоуменно обернулся, но над оградой уже не торчал шар головы – Вайсувеш исчез.
12
Крошечный постоялый двор неподалеку от Издагмира выглядел настолько неказисто и неприветливо, что ни один мало-мальски приличный путник не шагнул бы через порог, ну, разве что гроза или снегопад загонят в такое сомнительное место. Но даже гроза, бушующая за окном, не сделала бы уютной грязную комнату, освещенную полудохлыми огоньками двух светильников и густо провонявшую кислым вином и квашеной капустой, которую хозяин щедро клал во все блюда, вероятно, чтобы заглушить вкус несвежего мяса. Обычно посетители были под стать заведению – побирушки и бродяги, с которых хозяин брал вперед плату за еду, вино и ночлег. (Причем не только медью, но и вещами. И никогда не спрашивал, откуда эти вещи взялись.)
Сейчас, несмотря на висящую за окном сетку дождя, за столом сидели всего двое гостей, неспешно поглощали тушеного зайца с неизменной капустой и время от времени бросали взгляды на дверь.
Тот, что помоложе, носил кличку Вертел, поскольку был тощим и долговязым и в прошлом имел отношение к уважаемому поварскому ремеслу. Второй – здоровенный, плечистый, обвитый тугими узлами мышц – был прежде кузнецом и гордо именовал себя Каршихоут Драчливый Пес из Семейства Чатухарш. В кругах, где он сейчас вращался, не принято было трепать направо и налево свое настоящее имя, даже если оно имелось. Все новые знакомые кузнеца давным-давно обзавелись кличками (зачастую против собственного желания). Но кузнец резко пресекал всякие покушения на имя, данное ему отцом. А тот, кто с одного удара кулаком загоняет гвоздь в столешницу по самую шляпку, может звать себя как пожелает.
– Где их демоны носят? – нарушил молчание младший из бродяг. – Сил нету дожидаться и отраву жрать! Этот заяц – преступление против кулинарного искусства!
Его массивный сотрапезник некоторое время молчал, давая услышанному время докатиться от ушей до мозга. Затем уставил взгляд в миску и недоуменно прогудел:
– Заяц как заяц. – Помолчал, подумал и веско уточнил: – С капустой.
Вертел посмотрел на упомянутое блюдо с видом придворного художника, разглядывающего трактирную вывеску, намалеванную пьяным маляром.
– Капуста! Да за такую капусту повара на болото надо, канавы рыть...
И тут же предусмотрительно заткнулся, потому что к столу приближался хозяин постоялого двора, человек суровый, не выносящий критики в адрес своего заведения и свято исповедующий принцип «не нравится – не жри».
– Ночевать будете? – спросил он, ставя на стол глиняный кувшин с вином.
– Нет, – ответил Вертел. – Дождемся своих и уйдем.
Взгляд хозяина задержался на добротном кожаном поясе второго гостя. Если бродяги передумают, пояс можно будет взять в уплату за ночлег.
– Зря, – снизошел хозяин до уговоров. – Слыхали, что говорят? Утром еще труп нашли, в клочья изодранный. Древняя Сова летает! Ночью шляться... – Оборвав фразу, он отошел, предоставив посетителям самим сделать вывод из сказанного.
На молодого бродягу эти слова произвели впечатление. Он со страхом оглянулся на распахнутое окно, за которым сгущалась тьма.
– Была б у меня кузница, – мечтательно пробасил его приятель, – я бы по чужим углам не...
Вертел закивал и поспешил налить Каршихоуту вина. Ему совсем не хотелось в сотый раз выслушивать историю об утраченной кузнице – единственную историю, которую кузнец рассказывал не сбиваясь и без долгих пауз после каждой фразы.
Парень и без того знал, что кузнец крепко задолжал соседу. Договорился по-хорошему, что будет ежемесячно платить проценты. И платил. Но потом была ссора из-за ерунды, и гад сосед потребовал, чтобы Каршихоут немедленно вернул долг целиком, даже если придется продать кузницу. Кузнец вспылил, разорался на полгорода, врезал паскуде, что самое глупое – при свидетелях врезал! Потом плюнул и ушел. А наутро соседа нашли зарезанным. Каршихоут струсил и ударился в бега.
Молодой бродяга неодобрительно покосился на приятеля, уткнувшегося в чашу с вином. Да если бы у него была кузница, или поле, или дом... хоть что-нибудь, что он называл бы своим! Разве он сбежал бы? А этот здоровяк даже не пытался побороться за то, что ему дорого. А теперь хнычет!