Где кончается ад? - 2
- -
- 100%
- +
— Я не все, Кайм, — грубо отрезала она, и задумчивость окутала её лицо. — Но я попробую. А ты все же должен встретиться с ней последний раз.
Серафина смотрела перед собой, её взволнованное дыхание успокаивалось, и хват напряженных пальцев на спинке лавки тоже.
— Ты впервые зовешь меня по имени.
— Настроение такое, — пожала она плечами. — Сентиментальное. Даже убивать тебя не хочется.
Я хмыкнул, глядя себе под ноги.
— Тем более тебе и так херово, мне приятно это видеть.
— Не удивлен.
Какое-то время мы молча сидели рядом, думая о чем-то своем.
— Ты когда-нибудь любила? — вдруг не выдержал я.
Её лицо словно пропустило разряд тока. Серафина пожевала щеку, а затем тихо и нехотя ответила:
— Да. И это приносит мне много боли.
В текущем времени…Интересно. Я кивнул в ответ.
— Почему ты ушел? — неожиданно спросила Серафина.
— Я не должен был. Это все…слишком. Она травмированный человек, который нуждается в любви. А я…
— Трахнул её и смылся.
— Нет, я же..
— Ой, не надо! Ты сбежал! Нагло и подло. Когда я увидела её, она умывалась слезами.
— Как она сейчас?
— Нормально, — сквозь зубы сказала Серафина. — Но о тебе, козле, до сих пор думает. Знаешь как это называют люди? Поматросил и бросил.
Она затравленно хихикнула, обнажив ряд белых зубов. Заправила за ухо светлые волосы, и принялась вертеть головой, разминая шею.
— В любом случае, попрощайся с ней. Может, хоть так ты спасешь ей жизнь, если оставишь в покое. Этим вечером на школьном стадионе ты должен поставить точку. Виола будет ждать тебя там. Придумай, что ты скажешь, ведь эта встреча должна стать последней. Я же подумаю, как можно получить защиту нашего мира для неё.
Серафина поднялась на ноги и спрыгнула с лавки.
— Почему ты сняла метку с её матери только сейчас?
Она застыла, и когда её спина напряглась, а голова медленно поворачивалась ко мне, я уже знал ответ.
— Я думала, это сделал ты.
— В это время я был с Виолой на море.
— Отлично, Кайм! — заорала она. — Если это не ты и не я, то у нас завелся ещё один добродетель! — Серафина почти зашипела от негодования и указала на меня пальцем трясущейся руки. — Это твоя вина! Ты безалаберно отнесся к её жизни ради своей похоти! Не знаю на что ты рассчитывал, но ситуация с каждой минутой становится всё хуже и хуже! Ты просто идиот!
Серафина подскочила ко мне и отвесила пощечину, от которой зазвенело в ушах. Она замахнулась ещё раз, но я схватился за её тонкое запястье, подтянул вверх, привлекая ее ближе к себе.
— Не смей меня трогать. Я терплю твое присутствие только ради Виолы. Говорю с тобой, унижаюсь, прося о помощи. Но все, чего я хочу — так это разорвать тебя на куски, а твои белые глазки отправить почтой вашему повелителю.
— Ты…ты… — Серафину откровенно трясло. В её глазах мерцал ужас, граничащий с истерией. — Ты трогаешь меня!
Стоило ей закричать это, как я разжал пальцы и выпустил её руку, и Серафина, не удержавшись на ногах, повалилась на асфальт.
Её голос сорвался на визг. Она тыкала пальцами в свою ладонь, в запястье, ища хоть малейшее покраснение, знак того, что её плоть отвергает скверну. Но кожа была чистой. Это осознание ударило сильнее любой пощечины. Она взглянула на меня так, будто я был зеркалом, в котором она увидела собственное ужасное отражение.
Дыхание сперло, я развернул ладонь внутренней стороной к лицу, рассматривал кожу, искал на ней признаки ожогов, ран и гнили. Ждал неимоверной боли от касания Серафины, пузырей, черноту, жжения, но ничего не было.
— Как это возможно? — подскочил я. — Любое варево лишь слегка снимает боль, но ничто не способно убрать последствия! Кто-то из нас должен был почувствовать! Как ты это сделала?!
Это противоречило всему, что я знал за тысячелетнее существование. Прикосновение должно было доставить немыслимую боль, следы, которые нельзя убрать никакой силой.
— Это не я. Я не знаю! Так быть не должно! Неужели все потому что он…
Она не закончила, оборвала предложение и накрыла ладонью рот. Из распахнутых глаз лились слёзы, а изо рта грозился вырваться плач, смешанный с безумием.
— Это невозможно! Ты что-то делаешь со мной! Или…или это все тот яд, та жидкость, которую… — выдохнула она, зажмурившись, но какое-то осознание пришло сразу же. Серафина понимала о чем говорит, знала причину этой аномалии.
На мгновение воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь нашим взволнованным дыханием. Шум города пропал, будто мир с интересом наблюдал за актом кощунства, который мы совершили.
— Я стала такой, как ты!
Выплаканная фраза прозвучала так жутко, что внутри все похолодело. Серафина вскочила на ноги и исчезла, оборвав нашу встречу.
Я хлопал глазами, смотря в одну точку. Прикосновение ангела к демону обязано закончиться дикой болью. Так устроены наши миры.
Так себе демон. Может, в этом дело?
Это было странно. Противоестественно! О подобном не писали в книгах, не рассказывали в барах. Каждый знал, это попросту невозможно. Но я своими глазами видел — ни на Серафине, ни на мне не осталось и следа! Я держал её руку в своей без боли и малейшего жжения, а на щеке так и не появилось ничего, что могло бы свидетельствовать о её прикосновении.
Я прошелся ладонью по лицу, совершенно не понимая, к чему это приведет.
Виола была на трибуне стадиона, ходила туда-сюда вдоль ряда сидений, обняв себя руками. Порыв летнего ветра принёс её запах. Сладкий, свежий и тёплый.
— Я ждала, что пойдёт дождь, когда ты окажешься здесь, — выпалила она, повернувшись. — В моем мире.
Перед глазами вспыхивали картинки ночи, её раскрасневшееся лицо, идеальная фигура, мои ладони на её коже. Какая же она красивая!
Мои глаза смотрели всюду, но только не в её. Стыдно, тоскливо. Я знал, что увижу в них и боялся этого. Впервые мне было страшно узнать, какую боль я причинил человеку.
— Я не хотел, чтобы о моем появлении стало известно. Уже давно я это скрываю.
— От меня? — спросила она, закусив щеку.
Виола куталась в спортивную кофту на молнии, будто ей было холодно в этот жаркий вечер. Но я понимал, ей отчаянно хотелось закрыться, чтобы я не мог снова заставить её страдать.
— Нет.
Мы молчали, стоя друг перед другом. Одни на всём стадионе. Прекрасная рыжеволосая нимфа со своим ангелом-хранителем. Она не говорила, но я будто слышал её мысли. Вопросы, которые терзали разум Виолы с того дня, когда я сбежал из постели как перепуганный пацан. Мы оба сейчас стояли друг перед другом треснутые, напуганные и влюбленные…
— Виола, — выдохнул я. — Я даже не знаю, как мне все объяснить.
Все, что я хотел, это обнять её. Прикоснуться к её губам, вдохнуть аромат кожи. Почувствовать, как она дрогнет, прижмется ко мне, поделится своим светом со мной. Я хотел быть с ней. Как ангел-хранитель, друг, мужчина.
— Не думаю, что ты можешь как-то сделать хуже, чем есть.
Я не выдержал, посмотрел в прекрасные ореховые глаза. Прочитал в них все то, чего так боялся. Узнал, как сильно ранил её, унизил и предал. Тот, кто должен был защищать, тот кто сам дал это обещание, оказался не тем, каким она его видела. Виола продолжала держаться за образ классного парня, но не отрицала мою суть. Я исковеркал само понимание ангелов и демонов, сбил её с толку. Принёс в её жизнь опасность.
— Прости меня, мне правда жаль. Но…
— Я для тебя ребенок, — закончила она за меня мысль.
Рассказать ей про Лориэна я не мог. Это сделало бы её жизнь ещё сложнее. Знать, что находишься на крючке у самого хозяина нижнего мира, который ради того, чтобы приструнить меня, может сотворить с ней такое зло, что мне и не снилось, будет для Виолы настоящим кошмаром. Да и сам я вряд ли смогу оставить её, зная о страхе, который поглотит ее следом. Но каждая минута, проведенная рядом с ней, заставляет Лориэна принять решение.
Чтобы она смогла продолжать жить, мне придётся лгать. И эта ложь будет ужасной для нас обоих.
— Да. Я думал, что все будет иначе, но ты все тот же звереныш. Игрушка, питомец. Не знаю, что ты себе придумала. Неужели любовь? — я ухмыльнулся, и шрам на лице растянулся, уродуя лицо. И впервые я видел ужас в её глазах. — Демон и ты. Смешно.
— Ты врешь.
— А ты пытаешься убедить себя в обратном. Виола, детка, все, что я хотел, — продолжал я, давясь выговаривая каждое слово. — Трахнуть тебя. Очередную наивную дурочку. Но с тобой ведь пришлось бы повозиться. Вспомни хотя бы твои нелепые попытки доставить мне…
— Замолчи, Кайм, — резко выпалила Виола, и по её щекам потекли слёзы. — Я не верю ни единому твоему слову.
— Звереныш, — с железом в голосе проговорил я, схватив её за подбородок. — В твоей матери метка демона. Как ты думаешь, от кого такой подарочек?
Я выбил из легких Виолы весь воздух. Ее мир рушился на моих глазах. И это было чертовски больно.
— Нет.
— Ты упрямишься, — я провел рукой по щеке Виолы, стирая слёзы. На мгновение палец дрогнул, замер. Но я смог перебороть свою слабость, и оставить на ее щеке лишь ледяной след своего прикосновения. — Если хочешь, я заставлю тебя в это поверить. Показать?
Она замотала головой, сделав шаг назад.
— Пусть так, — гордо заявила она, вытерев рукавом лицо. — Говори, продолжай врать! Я знаю, что я чувствовала.
— Ты чувствовала лишь то, что я хотел, — рявкнул я, вызывая в Виоле остолбенение. — У меня нет больше времени на развлечения с тобой. Ты мне наскучила. Так что, иди домой и поплачь там как следует.
— Значит, я тебя больше не увижу?
— Только если я передумаю и захочу тебя наконец убить.
Ни одна из сказанных фраз не входила в мой план. Я отрепетировал речь, полную эмоций и чувств. Признаний и собственных страхов. Главной целью было успокоить невинное сердце, дать какую-то надежду. Смягчить наше расставание. Но когда я увидел её взгляд, полный любви и нежности, осознал, что это станет настоящей ошибкой.
Виола должна меня возненавидеть и забыть. Выжечь из своей памяти. Сама, без вмешательства моих сил. Это и есть залог её безопасности.
— Дуй домой, Виола. Мамочка заждалась.
Она смотрела на меня, заливаясь слезами. Как же мне хотелось сгрести ее руками. Вымолить прощение за весь сказанный мною бред. Исправить все, что я натворил.
— Кайм, — прошелестели её губы. — Обними меня в последний раз. Пусть это и игра, заверши её с честью.
— У демонов нет чести, глупышка.
— Ты не такой как все.
Я рассмеялся. Ветер закружился по стадиону, поднимая пыль. Мы стояли в эпицентре этой бури. Демон и человек. Разбитые, несчастные, влюбленные.
Виола распахнула рот, увидев за моей спиной чёрные, как уголь крылья. Рваные, острые. Мерзкие.
— Твоя мать тоже видела их. В тот момент, когда я убивал её сожителя. Нравится? Похож ли я на ангела?
— Нет.
Все стихло так же быстро, как и началось, изумляя Виолу еще раз.
— Не жди меня. Не рассчитывай, что я как собачонка буду бегать к тебе. Женщин, настоящих, взрослых и умелых, в вашем мире достаточно. Так что скучать не буду. Беги домой.
Виола посмотрела на меня не с ненавистью, а с бесконечной печалью. Она больше не плакала. Закрылась, спряталась.
— Прощай, Кайм, — тихо сказала она. — Я тебе верю. Я верю, что ты именно тот урод, которым сейчас притворяешься. И мне тебя очень жаль.
Она прошла мимо, и я с силой вдохнул аромат пшена и яблок, любви и обиды. Пытался запечатлеть в памяти, чтобы тайком, пока никто не видит, вернуться к ней хотя бы мысленно.
Рыжий хвост мелькал все дальше и дальше, а я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, вновь исчезнув из моей жизни.
Глава 2
Кайм
Я прошел в большой зал, где Лориэн будто забился в угол, стараясь скрыться в тенях собственного жилища.
— Ты хотел меня видеть? — спросил я, привлекая его внимание.
Но Лориэн не удостоил меня взглядом. Лишь покосился и махнул рукой, указывая на соседнее кресло. Медленно я опустился в него, сразу же утонув в мягком бархате.
Я готовился к очередной схватке с хозяином, где моим оружием были бы внимательность, логика и холодный разум. Но, посмотрев на его отрешенное выражение лица, я понял, что в этот раз битвы не произойдёт.
— Помнишь то время? — спросил он, приподнимая бокал в руке.
И в этот миг воздух в зале изменился. Алая жидкость сверкала в отблеске ламп, и с движением бокала всюду расползалась волна аромата — густая, как дым погребальных костров, и сладкая, как обещание власти.
— Неужто то самое? — выдохнул я, и изумление смешалось с предвкушением.
— Последний экземпляр. Правда, пришлось добавить побольше воды, оно обжигает горло, слишком терпкий вкус.
Лориэн склонился к столику и наполнил бокал для меня. Жидкость, вязкая, как кровь, медленно заполнила его, и я поймал себя на том, что затаил дыхание.
Это было как путешествие в прошлое. Финики, шафран и мёд. Терпкое пожарище разливалось сладостью прошлых триумфов. Я позволил себе на некоторое время задавить ненависть к Лориэну, воспоминания о недавних событиях, тоску по Виоле. Мне нельзя думать о прошлом, я должен сохранить предельную внимательность в настоящем, чтобы не допустить промахов, которые могут стоить ей жизни. Я качнул бокал в руке, и события другого прошлого, того, где были только я и Лориэн, вспыхнули в моей памяти.
— Сок жизни, — улыбнулся я, проваливаясь в воспоминания. — Так ты его называл?
Лориэн довольно кивнул и повернулся к дубовому комоду, рассматривая один из любимейших антикварных трофеев — терракотовый рельеф «Царица Ночи».
— Ты нашёл ее?
— Уже давно. Разве мог я оставить ее людям? — притворно возмутился Лориэн, проводя пальцами по воздуху так, словно боялся прикоснуться к святыне.
Ассирийское вино, выдержанное в смоляных кувшинах, пахло пылью военных походов и запекшейся кровью. На языке оно разворачивалось как древний свиток, выбивая из меня почти что молитвенный стон.
— Оно оживает, когда в него вливаешь холодную воду, — заметил Лориэн, завороженно рассматривая игру гранатовых бликов в бокале.
— Вино похоже на то воплощение. Твою власть. Крепкий и терпкий вкус, разбавленный кровью и слезами покоренных народов.
Лориэн прикрыл глаза, откидываясь на спинку кресла.
— Один из моих любимых моментов в истории. Пожалуй, лучшее воплощение.
— Согласен, — ухмыльнулся я.
Треск камина, запахи прошлого и легкий градус вина возвращали нас обоих туда. В воплощение, которое было самым длительным в моей жизни. Оно лишило меня разума, уничтожило душу, изменило историю. И сейчас, позволив себе вспомнить былое, я отпустил реальность, в которой Лориэн стал моим врагом.
— Я часто вспоминаю то время, Кайм. Воспоминания будоражат меня. Мир так сильно изменился. Да и не только мир, — послышался его тихий голос. — А ты? Ты помнишь?
Та часть меня, которая была черной, мерзкой, охочей до крови, лелеяла те годы. Ведь там я был собой.
— Будто это было вчера.
Для Лориэна это никогда не было игрой. Он поставил себе цель, и шёл к ней несколько десятилетий. Он вырастил для себя сосуд, направляя его предков, врагов, саму природу.
Артаксар взошел на престол, перечеркнув прошлое, изменив будущее. Его боялись, ненавидели, им восхищались.
Отец Артаксара подготавливал почву, укрепляя позиции страны. Он был дипломатом, военным. Построил ту колесницу, которой затем стал управлять великий царь, его сын. Стал для него образцом для подражания, но истинный путь тот узрел лишь в момент слияния с хозяином нижнего мира.
— Ты должен быть там рядом со мной, Кайм, — говорил тогда Лориэн. — Я хочу, чтобы ты своими глазами увидел мощь, которой мы можем одарить живых.
И я пошел за ним. Тогда, я бы немедля сделал все, что угодно. Я верил в его идеалы и в самого хозяина. Для меня существовал лишь один путь, кровавый и полный криков. Последних криков.
Воплощение Лориэна и Кайма.
Ассирийский царь Артаксар и его правая рука Шаррукту.
Артаксар выхаживал по залу, останавливаясь лишь для того, чтобы в очередной раз взглянуть на дым, что затянул горизонт. Писарь склонился над свежей глиняной табличкой, усердно вжимая в неё стилус.
— Напиши, — не оборачиваясь, сказал царь. — Я, великий царь Артаксар, прошел по земле мятежников, оставляя за собой лишь угли. Я сравнял их города с землей, а на развалинах посеял пепел их детей. Мой новый щит украшает кожа их вождя, и он принимает на себя удары, предназначенные мне.
Стилус замер на миг, а затем заскользил по глине, оставляя на ней ровные ряды знаков, похожих на ряд копий.
Каждое слово царя, отточенное и жестокое, навечно врезалось в мягкую глину, которая следом, после обожжения, обретет твердую плоть.
Царь составлял свой собственный памятник ужаса, который просуществует целые тысячелетия.
— Шаррукту! — раздался его громкий бас, ударившись о каменные стены. — Входи! Я ждал тебя!
— Мой царь, — склонил я голову перед Артаксаром, вдыхая смесь запахов — крови, дыма и воска, что всегда витали возле него.
— Доволен ли ты?
После очередного набега на мятежный город я был волен сам вершить судьбы выживших. Это была моя награда, подарок царя.
Таких было мало. Несколько женщин, — их отдавали нашим воинам, и ещё меньше мужчин, которые показали себя не хуже наших. Они удостаивались чести сразиться со мной в последнем бою и умирали с оружием в руках, как и подобает воину. И в этом была наша последняя милость.
— Добавь, — обернулся царь к писцу, и его глаза блеснули огнем. — Любимец Бога, царь Артаксар своими руками сдирал кожу с вождя.
— И крик того был слаще музыки! — добавил я.
— Пиши, пиши! — подхватил следом царь, и его пальцы сжались в кулак, будто он вновь ощущал под ними трепет живой плоти.
Писарь корпел, выводя символы, преображая наши слова в торжественную речь, усыпанную эпитетами и восхвалениями. И когда все было готово, Артаксар лично сверился с записями и вынес свой вердикт. Его молчание было тяжелее горы, и юный писарь сжался, готовясь к худшему.
— Достаточно! — довольно кивнул он, а следом послышался расслабленный выдох юнца.
Царь рухнул на трон с резными ножками в виде львиных лап, и на мгновение по его лицу рябью прошлась усталость. Факелы на стенах играли в тронном зале, бросая всюду тени. Шкура убитого тигра, что лежала подле его ног, казалась живой. Шерсть шевелилась от легкого сквозняка, будто зверь дышал во сне. Стены зала украшали барельефы, которые утверждал сам царь: вот он лично на колеснице, запряженной львами, следом шествие пленных с дарами.
Дворец был прекрасен, подстать ему самому. Вход охранялся гигантскими крылатыми быками из камня. Спереди казалось, что они стоят, а сбоку — идут, символизируя вечное движение. Такое же, как у моего царя.
Он покорял город за городом. Не оставлял в живых мятежников. Он считал, что лучше всего показать силу сразу.
— Я уничтожу один город, — говорил он. — Спалю его дотла. Но следующие пять покорятся мне!
— Ты закончил с пленниками? — нахмурив свои густые брови, спросил царь.
— Я благодарю тебя за такой подарок, — поклонился я. — Закончил. Каждый утолил свой голод.
На мгновение я увидел на его лице улыбку Лориэна, и ответил своей — кривой ухмылкой Кайма.
Царь не любил брать пленных. Он желал уничтожить каждого, кто осмелился высказать свой протест. Пленники были редкостью, подарком для военачальника, жест доброй воли царя и дьявола, обитавшего в нём.
— Тогда мы должны готовиться к взятию Уру-Намтара! — громыхал Артаксар, ударяя большой ладонью по подлокотникам.
Зловещая ирония состояла в том, что название обозначалось как «город судьбы». Что ж, посмотрим, на чьей стороне будут их боги.
Уру-Намтар раскинулся на высоком берегу реки, прямо у горного перевала. Они контролировали караванный путь, были богаты, горды и почти мертвы.
— Их воины упорны, — говорил я, хотя уже видел их сломленными. Никто не способен выстоять против нас.
— Отправь к ним послов, — прорычал царь. — Пусть покорятся мне! А если нет…
Его последние слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как мёд, смешанный с ядом.
Три царских посла были казнены через сутки после прибытия в Уру-Намтар. Артаксар с ледяным восторгом принял от меня, своего военачальника, эту весть. Он будто ждал, когда мятежники самостоятельно вынесут себе приговор.
Наше войско, словно лавина, сметало деревни на подступи к городу. Огонь поглощал дома, крики людей смешивались со звоном стали и ржанием скота. Воздух стал густым от запаха гари, крови и страха.
Артаксар, восседая на своем Нисейском коне, чья шкура отливала золотом в зареве пожаров, медленно проезжал по улицам.
Нискалум, как эталон боевого коня, ступал гордо, величаво задрав голову. И молчание вокруг было красноречивее любых криков.
Осада города была подготовлена до мельчайших деталей. Мы окружили Уру-Намтар тысячами заостренных кольев, увенчанных головами убитых деревенских жителей.
Всю ночь я, стоя в темноте, освещенный факелами, выкрикивал имена тех, кто будет казнен, когда мы войдем в город.
— На рассвете вы станете учить своих детей познавать этот мир по крикам! — неслось в ночную тишину. — Ваша кожа станет украшать наши щиты! Смотрите! Смотрите друг на друга! Уже завтра вы лишитесь глаз! А следом и жизни!
Мой голос был первым клином, вбиваемым в их волю.
Артаксар терпеть не мог слабость и предательство. Каждого перебежчика, который снабжал нас информацией, он после убивал собственными руками. Заставлял их страдать, молить о пощаде, и они молили, верили в снисходительный взгляд царя, даже не задумываясь, что милосердие царю неведомо.
Я вдыхал их страх: ледяной, колючий. Упивался им, предвкушая будущее. Кровь в венах закипала, ноги сами несли меня в бой. Каждый шрам на теле воина Шаррукту словно распалял нас обоих.
Воплощение с Лориэном кардинально отличалось от всех прочих. Слияние с человеком было молниеносным. Никакого сопротивления или отторжения. Это было не подчинение, а признание. Он вдыхал мою силу, как свежий воздух, позволял управлять телом и разумом. Шаррукту не уступил, он пригласил меня встать подле, почтенно склонив голову и растягивая рот в зловещей ухмылке.
— Чувствуешь? — спросил Лориэн губами Артаксара. — Запах смерти! Она возле, кружится и выжидает.
— Все на благо нижнего мира, — поклонился я хозяину.
— Человек не знает истинной ценности жизни, — разочарованно произнёс он. — Стремления и желания затмевают все. Войны, убийства — только это имеет для них смысл.
— Как и для нас, — вставил я, удивляясь маске задумчивости, возникшей на лице царя.
— Для нас тоже не существует выхода, — чуть тише сказал он, поглаживая бороду, заплетенную в косички. — Мы делаем то, что от нас ждут. Я прославил имя Артаксара, я прославил себя самого. Я исполнил их желания, Кайм. И я продолжу это делать, отвечая на их мольбы.
Шли последние приготовления, приближая горожан к их смерти.
Тараны обшивали шкурами, вымоченными для защиты от огня, лазутчики приносили сведения о сокрытых входах, пехота и лучники отоспались, получили еды, вина и женщин, и, предвкушая дары царя за будущую победу, стояли наготове.
Лориэн в облике царя всегда принимал участие в набегах. «Делай то, что приказываешь своим людям» — и для него это были не пустые слова.
Артаксар, чьи глаза заволокла тьма, восседал на золотом коне. Я, облаченный в чешуйчатую кольчугу, был, как всегда, по правую руку от него. Здесь и в нижнем мире. Всегда и где угодно.
На рассвете под стенами города, мы оба чувствовали людской страх. Они знали, что умрут. Правда, не представляли как именно.