Член палаты Мильтоун

Глава VII

В этот же вечер Берти Карадок, выйдя из курительной комнаты Монкленд Коурта и отправляясь спать, прошел по обыкновению в Георгиевский коридор, чтобы взглянуть на свой любимый барометр. Это вошло у него в привычку, и ежедневно перед сном он справлялся о погоде, так как все свое время зимой он тратил на охоту, а летом на скачки.

Молодой Губерт Карадок или Берти, как его называли в семье, был причислен к дипломатическому ведомству. В нем более, чем в ком либо другом из членов семьи, воплотились все ее качества и недостатки. Он был высок ростом, крепкого телосложения, с черными, гладкими волосами и правильными, но мелкими чертами лица, скрывавшего под маской равнодушия живость и решительность характера.

Это был умный, практичный и осторожный человек, умевший владеть собой и относящийся к жизни как к своей верховой лошади, которой он давал свободу лишь настолько, насколько это было нужно, чтобы никогда не терять над нею власть. Идеи не имели для него никакого значения, если только они не были связаны с непосредственным действием.

Приличный и вежливый по натуре, он требовал того же от других, но в тоже время всегда готов был нанести удар если ему казалось, что это нужно. Он был способен выказать стоицизм, когда это считал необходимым, и мог прощать только такие проступки и сочувствовать только таким страданиям, которые были известны ему по собственному опыту. Таков был младший брат Мильтоуна, в возрасте двадцати шести лет.

Увидев, к своему удовольствию, что барометр стоит высоко, он уже собрался идти к себе наверх, как вдруг заметил в конце коридора, у входа в переднюю, какие-то три мужские фигуры, идущие под руку. Это возбудило его любопытство. Когда фигуры вошли в круг света электрической лампы, то он увидал, что это был его брат Мильтоун и лакей, поддерживавшие под руки какого-то хромого человека.

Берти тотчас же поспешил к ним.

– Вы вывихнули себе ногу сэр? – спросил он. – Подождите минутку… Чарльз, принесите скорее стул.

Усадив незнакомца на стул, Берти завернул ему брюки и пощупал колено своими ловкими пальцами. В его движениях была какая-то ласковость, и его рука, привыкшая ощупывать суставы и сухожилия бесчисленного множества лошадей, очень умело и в тоже время нежно притрагивалась к больному колену.

– Гм, – сказал он. – Можете вы выдержать небольшую встряску? Ну ка подержи его сзади, Евстафий. Чарльз, садитесь на пол и крепко держите ножки стула, чтобы они не разъехались. Хорошо…

И, взяв руками больную ногу, он сильно дернул ее. Послышался такой звук, будто кто-то скрипнул зубами.

– Ну, приятель, мне не придется посылать за костоправом на этот раз – весело проговорил Берти.

Проводив своего неожиданного гостя в комнату в этом же коридоре, которую быстро превратили в спальню, оба брата оставили его на попечении слуги, а сами отправились в свои комнаты.

– Счастливо, дружище. – Сказал Берти Мильтоуну. – Он теперь расписался в получении, и уже больше не станет вредить тебе. Однако, я его хорошо дернул…

Известие о том, что Куртье находится в доме, распространилось в семье еще до утреннего завтрака через того из членов, кто имел привычку всегда все разузнавать и сообщать другим.

Маленькая Энн, явившись со своим обычным утренним визитом к матери, держась ручками за свой широкий пояс и подняв кверху свой задорный носик, поспешила сообщить ей новость:

– Дядя Евстафий привел вечером человека с вывихнутой ногой, и дядя Берти вправил ее. Вилльям говорит, что ему рассказывал Чарльз он сделал это.

И маленькая Энн заскрипела своими зубками.

– Этот человек живет в гостинице и Вилльям говорит, что лестница там слишком узка, чтобы внести его наверх. А если его колено опять сойдет с места, то он уже не в состоянии будет ходить иначе, как с палкой, в течение долгого времени… Могу я теперь к папе?

Агата в это время причесывалась и думала:

– Не знаю, хорошо ли делать такие низкие пояса …

– Подожди минутку… – сказала она малютке.

Но маленькая Энн уже исчезла. Ее звонкий голосок доносился из туалетной комнаты сэра Вилльяма, который судя по его репликам, должно быть брился в эту минуту. Когда же Агата, никогда не упускавшая законного предлога зайти к мужу, открыла дверь то уже маленькой Энн, там не было. Она побежала дальше со своею новостью.

Сэр Вилльям стоял в раздумье один. Это был высокий, солидный человек с неподвижным лицом и проницательными глазами, в которых, однако, никто не находил ничего замечательного, кроме его собственной супруги.

– Этот парень, Куртье, пойман за ногу. – Сказал он Агате. Не знаю, что скажет твоя мать об этом? Враг очутился в нашем лагере…

– Ведь, он, кажется, свободомыслящий? Вряд ли…

Но сэр Вилльям, продолжая ход своих мыслей, прервал ее:

– Во всяком случае, что касается Мильтоуна, для него выгодно было привести врага сюда.

– Я думаю, нам придется выказать ему любезность, – проговорила Агата со вздохом. – Я пойду скажу матери.

Сэр Вилльям улыбнулся.

– Энн уже позаботилась об этом, – возразил он.

Энн, действительно, позаботилась, Усевшись в амбразуре окна, позади зеркала, за которым сидела Леди Валлейс, Энн говорила:

– Он упал из окна из-за красного перца, который бросили в него. Мисс Уоллес говорит, что он «заложник». Что это значит, бабушка?

Когда шесть лет тому назад слово «бабушка» впервые коснулось ушей леди Валлейс, то она с испугом подумала: «Бог мой! Неужели правда, я бабушка»? Это был удар, и, казалось, в этом слове заключался конец очень многого. Но стоический героизм женщин, гораздо скорее мужчин, мирящихся с неизбежным, скоро пришел к ней на помощь, и она, не в пример своему супругу, никогда уже не морщилась, слыша это название.

Однако, она ничего не ответила на вопрос маленькой Энн, отчасти потому, что Энн не надо было отвечать, чтобы поддерживать разговор. К тому же леди Валлейс была слишком занята своими собственными мыслями.

«Этот человек был ранен. Мы должны оказать ему гостеприимство потому, что оскорбление нанесено нашими же арендаторами», – думала она.

Однако, все же немного трудно быть любезной с человеком, который явился в эту местность со специальной целью восстановить избирателей против ее же собственного сына. Конечно, могло быть хуже. Это мог быть, например, какой-нибудь нонконформист-радикал. Ну, а этот мистер Куртье, во всяком случае, человек интересный и пользующийся известностью. Конечно, она должна позаботиться о том, чтобы ему было хорошо у них и удобно… Притом же можно было бы осторожно выведать у него относительно той женщины… Если он принял их хлеб-соль, то это обяжет его в политическом отношении. Насколько она могла судить об этом типе людей, они смотрят на гостеприимство с восточной точки зрения…

Леди Валлейс, как способный организатор, тотчас же оценила практическое значение такого факта. Как бы ни был ни желателен этот инцидент, все же в нем была и некоторая комическая сторона, не ускользнувшая от леди Валлейс, ум которой был склонен юмористически относиться ко всему, что не шло в разрез с ее интересами и философией.

Голос Энн снова прервал ее размышления.

– Я пойду теперь к тете Баб, – проговорила она.

– Хорошо, только поцелуй меня прежде…

Маленькая Энн подняла свое личико, и ее вздернутый носик коснулся тонких губ леди Валлейс…

Когда Куртье вышел в тот же день из своей комнаты на террасу, опираясь на палку, то первое, что он увидел, были три павлина, разгуливавшие по лужайке около статуи Дианы, вдали, позади высоких деревьев, виднелись луга и холмы, пастбища и огороды и, наконец, море, образующее мерцающую линию на горизонте. Все было окутано золотистым туманом, придававшим какой-то призрачный вид отдаленными предметами. Высокие трубы и стены фарфоровой фабрики в долине, на расстоянии пяти миль, казались издали укреплением какого-нибудь старинного итальянского города. Зной точно висел в воздухе и кругом царила тишина послеобеденного часа.

Куртье испытывал странное ощущение, очутившись в этой обстановке.

С Мильтоуном он два раза встречался у миссис Ноель, и, хотя они совершенно расходились друг с другом, но, тем не менее, Мильтоун не был ему неприятен. Семьи же его он совершенно не знал и не питал к ней никаких чувств. С тех пор, кик он вышел из Вестминстерской школы он начал странствовать по свету, и перевидал множество стран. В сущности, у него не было никакого классового чувства и ему также было непонятно, что можно ненавидеть аристократию только потому, что это – аристократия, как непонятно было и чувство почтения к ней. Все его чувства группировались около двух главных потребностей его натуры: любви к приключениям и ненависти к тирании всякого рода.

Крестьянин, истязающий свою жену, лавочник, эксплуатирующий своих служащих, пастор, присуждающий своих прихожан к мукам ада, пэр, презирающий своих арендаторов, – все были одинаково противны ему. Он видел прежде всего индивидов, и класс не имел значения в его глазах. Лишь случайно он сделал то классовое обобщение, которое вскользь бросил Мильтоуну, когда они виделись в последний раз у миссис Ноэль. В эту минуту его приключение, благодаря которому он очутился в плену в лагере врага, скорeе даже забавляло его и возбуждало его любопытство. Население кругом хорошо отзывалось об этой семье Карадоков. По-видимому, между ними и их арендаторами существовали добрые отношения. Не было заметно особенной нужды среди фермеров и дома не были слишком плохи. Во всяком случае Менклендские фермеры, если не поощрялись к улучшению своего положения, то, во всяком случае, удерживались на известном уровне благосостояния.

Если нужно было перекрыть соломой крышу, то это часто делалось без отговорок, если кто-нибудь из обитателей уже не мог работать от старости, то все же он не попадал в рабочий дом. В неурожайные годы фермерам порой немного сбавляли арендную плату. Фарфоровая фабрика, хотя и управлялась автократически, но все же не чужда была либеральных принципов.

Правда, что лорд Валлейс, хотя и считался весьма твердым защитником политики: «назад к земле», но сам не выказывал ни малейшего расположения поощрять крестьян селиться на его земле и не продавал им ни одного участка. Без сомнения, он не делал этого по той причине, что считал более полезным для Монкленда оставаться в руках его прежнего владельца. Это убеждение было так прочно у него, что он даже поручал своему агенту скупать участки, расширяя таким образом свои земельные владения.

Однако, Куртье, слушая все эти рассказы и сплетни про Карадоков большею частью пропускал их мимо ушей. Он был плохим политиком и принимал к сведению лишь то, что было ему интересно, всегда идя к своей цели собственным путем.

Стоя на террасе замка у любуясь видом, который открывался перед ним, Куртье вдруг услышал звонкий голосок и увидал маленькую девочку в большой шляпе с широкими полями, которая должна была бы защищать от солнца ее личико. Но шляпа была далеко сдвинута на затылок и лицо было открыто. Девочка направлялась к нему, протягивая ручку. Он взял ее и осторожно пожал, отвечая:

– Благодарю вас, я здоров, а вы?

Большие веселые детские глаза с любопытством рассматривали его перевязанную ногу.

– Болит она? – спросила девочка.

– Не до такой степени, чтобы стоило говорить об этом.

– У моего пони нога по рылась волдырями. Дедушка пойдет посмотреть, что с ним.

– Да?

– А теперь и я пойду. Надеюсь, что вы скоро выздоровеете. Прощайте.

Затем вместо маленькой девочки на террасе появилась статная цветущая женщина в сером платье из какой-то жесткой материи. На ней не было ни шляпы, ни перчаток, ни каких-либо украшений, за исключением маленьких часиков, усыпанных бриллиантами и колец на пальцах. Она рассматривала Куртье с несколько надменным видом, не лишенным, однако, комического оттенка. Протянув ему красивую, но вовсе не маленькую руку, она проговорила:

– Я должна извиниться перед вами, мистер Куртье.

– О нет! – отвечал Куртье.

– Я надеюсь, что вы себя чувствуете хорошо. Позаботились ли о вас как следует?

– Больше, чем следует.

– Это в самом деле, большое несчастье. Но благодаря ему мы имеем возможность познакомиться с вами. Я читала вашу книгу.

Куртье показалось, что взгляд ее говорит ему:

«Да, книга остроумная, занимательная и хорошо написана. Но идеи!»

– Это очень мило с вашей стороны, – отвечал он.

Но в словах леди Валлейс, сказавшей:

«Я, правда нисколько не согласна с вами, вы знаете», – уже слышалась какая то жестокость, как будто она поняла, что он внутренне подсмеивается над нею.

– Мы нуждаемся совсем в другом, – прибавила она – в проповеди военных подвигов, особенно мы в праве их ожидать от бывшего воина.

– Поверьте мне, леди Валлейс, что эти подвиги лучше оставить людям с более нетронутым воображением.

Она бросила на него быстрый взгляд и сказала:

– Во всяком случае, я думаю, что вы не так уж страстно увлекаетесь политикой…. Кстати, вы знаете мисс Ноэль? Какая прелестная женщина.

Но Куртье ничего не успел ответить ей, потому что она обратилась молодой красивой девушке с голубыми глазами и золотистыми волосами, которая вошла на террасу, высокая и стройная, в костюме для верховой езды.

– А, Баб! Моя дочь Барбара мистер Куртье, – сказала леди Валлейс, представляя их друг другу.

Тонкие пальчики, обтянутые перчаткой, на мгновение очутились в руке Куртье. Она улыбалась.

– Мильтоун уехал в город, мама, – говорила она. – Агата просила сейчас отправиться в Бекландбюри с его поручением. Я поеду на автомобиле и могу заехать на станцию за бабушкой.

– Возьми же с собой Энн, а то она никому здесь не даст покоя, – сказала леди Валлейс. – Может быть и мистер Куртье не прочь был бы проехаться? Ваше колено не очень болит?

– Нет! – отвечал Куртье, не спуская глаз с прелестного видения.

Никогда, даже будучи семилетним мальчиком, он не мог равнодушно смотреть на красивую женщину. Он всегда испытывал при этом чувство непритворного восхищения, как перед истинным произведением искусства. И теперь, увидев такую красивую девушку, какой он, пожалуй, никогда в жизни не встречал, он готов был поехать хоть на край света, несмотря на боль в ноге. Было что-то обаятельное во всем ее существе и в ее улыбке, когда она заговорила с ним, точно угадывая его чувства.

– Хорошо, теперь надо отыскать Энн, – сказала она.

После недолгих, но очень энергичных поисков маленькая Энн была, наконец, найдена… в автомобиле. Инстинкт подсказал ей, где ей надо быть.

Автомобиль выехал на дорогу. Энн, сидевшая между Куртье и Барбарой, молчала, заинтересованная поездкой. Молчал и Куртье, но его внимание не было приковано к живописным видам, раскрывшимся перед его глазами. Он думал о девушке, сидевшей рядом с ним, ему хотелось разгадать ее мысли.

Маленькая Энн первая прервала молчание.

– Верно, это был не очень прочный дом, тетя.

Куртье посмотрел по направлению ее маленького пальчика и увидал развалины небольшого домика, возле большой статуи человека, высеченной из камня.

Очевидно, этот каменный человек властвовал над этим холмом раньше, чем появились на нем люди из плоти и крови.

– Дом этот выстроил глупый человек, не правда ли, Энн? – сказала Барбара.

– Он еще жив?

– Нет… Он умер сто лет тому назад.

– Зачем же он выстроил этот дом?

– Он ненавидел женщин… и крыша упала и придавила его.

– Отчего же он ненавидел женщин?

– Оттого что он был чудак.

– Что такое, чудак, тетя Барбара?

– Спроси у мистера Куртье.

Смотря прямо в глаза девушке, светившиеся задорной насмешкой, Куртье отвечал: – Чудак, это такой человек, как я.

Он услышал легкий смех и заметил, что Энн с любопытством рассматривает его.

– А дядя Евстафий тоже чудак? – спросила Энн.

– Вы теперь знаете, что думает о вас Энн, мистер Куртье, – обратилась к нему Барбара, – Энн, ведь, ты любишь своего дядю Евстафия?

– Да, – отвечала Энн, устремив глаза в пространство.

Но Куртье смотрел в сторону, через ее голову, не покрытую шляпкой. С каждой минутой ему становилось все веселее и веселее. Трудно было поверить, что она принадлежит к семье Карадоков, что она сестра Мильтоуна, до такой степени велико было различие между ней, жизнерадостной и обаятельной, и ее братом, скрытным и серьезным, с аскетической наружностью. Но разница была также громадна между нею и ее сестрой Агатой и братом Берти…

Автомобиль, спустившись с холма, проехал мимо маленьких вилл и серых рабочих домиков предместья Бекландбюри.

– Мы подъезжаем сейчас к избирательному бюро, – сказала Барбара. – Вы, ведь, зайдете, наверное, в бюро, Мистер Куртье? Остановитесь, Фриц!

И прежде чем Куртье успел ответить, автомобиль остановился у дома, на котором красовалась надпись: «Выбирайте Чилькокса!».

Куртье вошел, хромая в комнату, в которой пахло краской, но он не замечал этого, потому что принес с собой аромат юности, цветов и полей. В комнате, служившей, очевидно, для собраний избирательного комитета Гемфри Чилькокса, сидели вокруг стола трое мужчин. Самый старший из них, с маленькими серыми глазками и большой бородой, тотчас же подошел к Куртье.

– Мистер Куртье, кажется? Рад видеть вас. Очень огорчен был нанесенным вам оскорблением. Хотя…в известном отношении это нам принесло пользу. Да, конечно. Бесчестный поступок. Я не удивлюсь, что из-за него они потеряют сотню другую голосов. Последствия не замедлят обнаружиться…

Какой-то худощавый, довольно представительный господин подошел к ним, держа в руках газету.

– Неприятные последствия для них налицо, – сказал он. – Почитайте-ка это.

Он протянул газету, на первой странице которой крупными буквами было напечатано:

«Оскорбление, нанесенное лицу, пользующемуся известностью. Вечернее приключение лорда Мильтоуна».

Куртье прочел газетную заметку. Наступило зловещее молчание, которое прервал человек с бородой:

– Один из наших приверженцев, должно быть, видел, что произошло и тотчас же помчался на велосипеде в редакцию и написал свою заметку, которая и была напечатана. Здесь не делается никаких указаний на леди, а только сообщаются факты. Впрочем, этого совершенно достаточно, – прибавил он сурово. – Я думаю, что Мильтоун получил по заслугам, сэр. Повторяю, газета не высказывает никаких обвинений, а передает только факты. Остальное добавит положение этой леди. Я тут ничем помочь не могу, да и правду сказать, сэр, не хочу. Очень хорошо, что мы в нашей общественной жизни не обнаруживаем распущенности нравов…

Однако, заметив что-то особенное в лице Куртье, он спросил с живостью:

– Вы знаете эту даму?

– Да, я знаю ее с детства, и каждый, кто скажет о ней что-нибудь дурное, будет иметь дело со мной.

Худощавый человек ответил с чувством:

– Поверьте, мистер Куртье, что я вполне вам сочувствую. Мы ровно никакого отношения не имеем к этой заметке. Это один из таких случаев, из которых извлекается выгода помимо собственной воли. В высшей степени неприятно, что она вышла вместе с лордом Мильтоуном на луг. Вы же знаете, каковы люди!

– Не знаю, не знаю, – упрямо проговорил другой член комитета. Если лорд Мильтоун желает проводить свои вечера у одиноких дам, то пусть пеняет сам на себя! Куртье обвел взглядом комнату, сидящих в ней людей и, наконец, сказал:

– Эта заметка обрывает все мои отношения с избирательной кампанией… Где находится редакция?

Не дожидаясь ответа, он взял газету и вышел хромая из комнаты. Несколько мгновений он простоял на крыльце, отыскивая в газете нужный ему адрес, а затем заковылял по улице.

Глава VIII

Барбара сидела, облокотившись на подушки, возле маленькой Энн и дожидалась своего спутника. Несмотря на то, что она принадлежала к кругу, в котором рано вступают в светскую жизнь, в ней все же было что-то детское, жизнерадостное и та порывистость, которая так нравится в детях.

Однако, она довольно пренебрежительно посматривала на своих сограждан в Бекландбюри, замечая их взгляды, украдкой бросаемые в ее сторону. Впрочем, в эту минуту она думала не о них, а о своем новом знакомом, которого ожидала, сидя в автомобиле. Он был существом другого мира.

Она встречала много мужчин, но такого еще не видела ни разу. Приятно было находиться в обществе этого умного человека, жизнь которого была богата приключениями всякого рода. Те писатели и даже члены литературной богемы, которые были приняты в ее кругу, в сущности, были только «священнослужителями двора», присутствие которых признавалось необходимым для того, чтобы аристократия всегда была осведомлена относительно последних произведений литературы и искусства.

Но Куртье был человеком действия прежде всего. На него нельзя было смотреть с той снисходительной симпатией, какую всегда возбуждали в ней люди, известные только своими идеями и тем, что они воплощали их только кистью и пером.

Увидев, как он тяжело хромает, идя по улице, она почувствовала к нему глубокую жалость.

– Вам нельзя доверять, как я вижу, – сказала она, когда он уселся возле нее, и автомобиль быстро покатился по дороге. – Почему вы оставались там так долго?

Куртье угрюмо молчал, и Барбара почувствовала себя обиженной его нелюбезностью. В первый раз в жизни ей оказано было такое явное невнимание.

«Хорошо же, хорошо, голубчик!» – думала она, но, взглянув украдкой в его сторону, заметила что-то такое в его лице, что заставило ее забыть свою обиду.

– Куртье? – спросила она. – Случилось что нибудь плохое?

– Да, леди Барбара, нечто очень неприятное, – ответил он – человеческий язык это такая пошлая, отвратительная вещь.

Барбара инстинктивно поняла в чем дело, и, взглянув ему прямо в глаза, через голову Энн, сказала:

– Что-нибудь, относящееся к миссис Ню?

Получив утвердительный ответ она быстро спросила:

– И к М…?

Куртье кивнул головой.

– Я этого ожидала, – сказала она. – Ну и пусть себе болтают. Кому какое дело? Она заметила, что он одобрительно посмотрел на нее, и добавила:

– Это совершенно неважно.

Автомобиль остановился у станции, и они увидели маленькую, серенькую фигурку леди Кастерлей, выходящую из дверей. На лице старой леди почти не было заметно признаков утомления после продолжительного путешествия. Она кивнула головой шоферу и Куртье:

– Здравствуй, Фриц, – сказала она. – А это вы, мистер Куртье? Я знаю вашу книгу и не одобряю ваши идеи. Вы опасный человек. Как вы поживаете? Я должна взять с собой эти два чемодана. За остальными вещами можно прислать повозку. Садись впереди, но смотри, не запылись, Энн!

Но Энн уже сидела возле шофера, воспользовавшись давно желанным случаем.

– Гм, – произнесла леди Кастерлей, усаживаясь. – Вы повредили себе ногу, сэр. Сидите, пожалуйста… Мы можем тут поместиться втроем… Теперь, моя дорогая, я могу поцеловать тебя. Как ты выросла.

Обменявшись поцелуем с бабушкой, Барбара взглянула на Куртье. Они сидели теперь близко, касаясь друг друга, но ей казалось, что он совершенно не замечает этого.

– Как чудно пахнет у вас здесь! – воскликнула леди Кастерлей, с жадностью вдыхая свежий, душистый воздух, напоенный ароматом лугов и лесов. – Кстати, мистер Куртье, чтобы не забыть. Что это за миссис Ноэль, о которой столько говорят здесь?

Барбара вздрогнула. Как он поведет себя? Теперь то он должен показать себя в настоящем свете. Бабушка, в самом деле, ужасна!

– Очаровательная женщина, леди Кастерлей, – спокойно отвечал Куртье.

– Без сомнения. Но мне уже надоело слышать это. Какова ее история?

– Разве у нее есть история?

– Ха!.. – воскликнула леди Кастерлей.

Барбара чуть-чуть прикоснулась к руке Куртье.

– У нее есть прошлое, во всяком случае, – настаивала старуха.

– Не для меня, леди Кастерлей, – сказал Куртье.

Снова Барбара незаметно и ласково прикоснулась к его руке.

– Это все очень таинственно, – продолжала леди Кастерлей. – Я должна узнать это. Ты знакома с ней, моя дорогая? Ты должна повезти меня к ней.

– Дорогая бабушка. Ведь, если бы у людей не было прошлого, то не было бы и будущего.

Леди Кастерлей положила свою маленькую ручку, напоминающую кошачью лапку, на колени своей внучки.

– Не говори глупостей и не преувеличивай, – сказала она. – Вы все тут слишком широко смотрите на вещи…

За обедом уже все знали новость. Сэру Вильяму сообщил об этом местный агент в Ставертоне, где речь лорда Гарбинджера была несколько раз прервана грубыми замечаниями. Единственный член семьи, ничего не слышавший о том, что было напечатано в газетах, был лорд Деннис Фиц-Гарольд, брат леди Кастерлей.