- -
- 100%
- +
Состроив обиженное лицо, я попытался разжалобить родителей, сказав, что вот мол, у всех знакомых мне ребят уже есть велосипеды, и только я один на нашей улице как-бы «безвелосипедный».
На мою, конкретную, жалобу отец отреагировал очень интересно – он сделал вид, что в газете вычитал что-то такое любопытное, что ничего вокруг не видит и ничего не слышит.
А мама была так увлечена своим сериалом, что, действительно, могла меня и не услышать.
Вот ведь как мне не повезло!
Итак, первая моя несмелая попытка не достигла цели!
На следующий день я, опять же по совету Вовки, возобновил свою «атаку» на родителей. Теперь я поступил мудрее (не зря же говорят, что опыт приходит во время ежедневных тренировок).
Я выложил свою просьбу во время ужина.
Деваться родителям было некуда, и они обещали подумать.
«Ура-аа!» – прокричал я, не вслух конечно, довольный своим первым успехом на поприще «семейной» дипломатии.
И вот, через месяц, то есть в середине июля, мечта моя воплотилась в реальность.
Я стал полноправным владельцем новенького, отливающего всеми цветами радуги, велосипеда. Я стал владельцем несамоходного транспортного средства! Я стал «велосипедным!».
Посему, я поднялся в глазах товарищей и друзей на неимоверную высоту!
Глава вторая
Я шёл по тротуару и, держась за руль, катил свой первый в жизни велосипед, называвшийся громким именем – «Школьник», а мама и папа шли позади, вроде почётной свиты.
Я высоко держал голову, и с чувством собственной значимости, гордо посматривал по сторонам – теперь я ве-ло-си-пе-дист!
Ах, какое это музыкальное, ласкающее слух, слово. Вы только вслушайтесь в его волшебное звучание – Ве-ло-си-пе-дист! Это значит – я владелец несамоходного транспортного средства, так сказал папа!
Вла-де-лец!
Чувствуете музыку этого слова? Не чувствуете? Напрасно. А вот я чувствую, ещё как чувствую! Оно даже пахнет как-то по-особенному – настоящим велосипедом! Моим долгожданным «железным конём»!
Пока я оттирал его во дворе от заводской смазки керосином из баночки, возле ворот уже «толклись» пятеро или шестеро пацанов с нашей улицы. Они наблюдали, что я делаю так или не так, и по очереди комментировали. Я делал вид, что совершенно не слышу их «ум- ных» советов, и не замечаю их взглядов на мой велосипед.
Наконец я не выдержал постоянного за собой наблюдения и, подойдя к воротам, сказал папиными словами: «Велосипед нуждается в подготовке к эксплуатации». А потом, увидев, что мои товарищи не совсем меня поняли, добавил уже своими обычными словами: «Сегодня я выезжать не буду».
Только после сказанных мною слов, они начали потихоньку-помаленьку, один за другим, расходиться по своим, очень серьёзным делам.
Перевернув велосипед «вверх ногами», я стал крутить педали рукой, чтобы посмотреть как крутится заднее колесо…
Спицы, вначале видимые, постепенно, с увеличением скорости вращения, стали исчезать, и образовалось кольцо с пустым пространством посредине. Я заворожено наблюдал за этим чудом природы, и не мог оторвать взгляд от пустоты внутри колеса.
Увидев пустоту внутри колеса, я уж собрался было проверить эту пустоту пальцем, потом почему-то передумал. Я решил просунуть туда голову, чтобы посмотреть, что же там за пустотой, как услышал строгий окрик отца: «Не вздумай совать руку в колесо! Останешься без пальцев!»
Только после его окрика я пришёл в себя и, быстро отдёрнув руку, отодвинулся от притягивающей меня пустоты.
Глава третья
На следующий день, часов в десять утра, в ясный, восхитительный день, когда на голубом небе виднелись только пёрышки небольших облаков и ярко светило солнце, мы – папа, мама и я, вывели велосипед на улицу.
Я попытался (я видел, как это делает Толик) оседлать своего стального коня и помчаться, но тут же сверзился на землю вместе с велосипедом.
Тогда, папа и мама стали держать велосипед, а я уселся на сидение. Не получилось! Как только они отпускали велосипед, я тут же начинал заваливаться на бок…
Странно, подумал я, Толька же не падает!
Даа, сказала мама, после моих нескольких, плачевно закончившихся попыток прокатиться и показать класс. Видно сегодня у тебя, Сергей, ничего не получится. Дай-ка я тебе покажу, как это делается.
И она, действительно, показала!
* * *
Как вспомню этот случай, так сердце «кровью обливается», и в груди становится как-то нехорошо, то есть, холодно и дышать нечем.
Повиляв немного по тротуару, она выровняла движение велосипеда и, набирая скорость, помчалась по улице в сторону ближайшего перекрёстка.
Мы с папой побежали вслед за ней, но она, сильнее закрутив педали, стала удаляться от нас…
Потом…, потом – произошло невероятное…!
Она почему-то направила велосипед прямо на дерево!
Я в ужасе закрыл глаза, и даже, кажется, остановился, а папа…
Папа помчался за мамой быстрее ветра, и не напрасно…
Когда мы подбежали к месту столкновения велосипеда и мамы с деревом, то увидели – велосипед лежит с одной стороны дерева, а мама с другой стороны, и стонет.
Папа бросился поднимать маму, а я, обуреваемый нехорошим предчувствием, кинулся к велосипеду.
О горе, мне! О горе!
У моего, столь долгожданного, с таким трудом выклянченного, новенького велосипеда, был свёрнут на бок руль, а на переднем колесе красовалась такая огромная «восьмёрка», что оно еле прокручивалось в вилке.
От такой несправедливости жизни у меня навернулись слёзы на глаза, и только огромным усилием «мужской воли», я смог не зарыдать громко-громко, а лишь побледнеть самую малость, и застонать раненным зверем!
Посмотрев на маму полными слёз глазами, я увидел, что ей тоже здорово досталось.
Её платье внизу было порвано, а правая коленка была вся поцарапана, и кровь текла из открытых ранок.
Мне стало так жалко её, и велосипед конечно тоже, что, не удержавшись, хоть я и мужчина, горько заплакал.
Как отступающие французы после битвы под Бородино, мы – я с поломанным велосипедом и папа, поддерживая хромающую маму, возвращались домой.
Я боялся оторвать взгляд от земли и посмотреть на своих товарищей, встречавшихся нам на пути.
Мне бабушка как-то рассказывала про «Голгофу», так это, наверное, про меня.
Правильно говорят – «Не заносись высоко в своей гордыне – Бог накажет!». Так и получилось со мной.
Я вёл велосипед, и у меня в груди что-то болело.
Приковыляв домой, мы всей семьёй стали разбираться в случившемся.
Мама стала рассказывать, что она ехала, ехала и, нечаянно, наехала на небольшой камешек, валявшийся на её пути. Переднее колесо, само по себе, вдруг повернуло в сторону дерева, и она, не успев даже глазом моргнуть, как ударилась об него. В глазах засверкали звёздочки, а затем я оказалась на земле, и появилась боль в коленке.
Папа стал разбираться с велосипедом, и нашёл ведь причину такого, своеобразного его поведения.
Вот какой умный у меня, папа! – с гордостью подумал я, а потом мне стало так стыдно, так стыдно…
– Ты, Серёжа, гайку зажимного хомута на руле подтягивал? – спросил папа, и вопросительно посмотрел на меня.
Я, наверное, покраснел от стыда, потому что лицу вдруг стало жарко-жарко.
– ?!
– Ккк-а-ко-го хо-мм-уу-та? – проблеял я козлиным фальцетом.
– Вот этого хомута и вот эту гайку, – сказал папа, и показал пальцем на них.
– Ааа-а разве её нужно подтягивать? – несколько озабочено и окончательно смутившись, поинтересовался я.
– Конечно! Я ещё удивляюсь, как мама смогла столько проехать и не упасть раньше.
Мне оставалось только сконфуженно опустить повинную голову.
Вот таким, не совсем удачным, оказался мой первый, «Парадный» выезд на велосипеде.
* * *
Через пару дней папа сумел почти полностью избавить мой велосипед от «восьмёрки» на переднем колесе, и сам, своими руками, перепроверил затяжку всех гаек и винтов. Проверяя и подтягивая их, он при этом показывал мне, где, и что нужно проверять!
Прошла неделя после моего первого укрощения железного коня. И вот я, с великой радостью, улыбаясь во весь рот (то есть, от счастья «выставив наружу все свои зубы»), качу на своём, поблескивающем хромированными колёсами, велосипеде. А рядом со мной, то есть, бок о бок, катит Толик Волков, и мы ведём с ним серьёзный разговор о пользе прикормки для рыбы.
АРЫСЬ
Но здесь произошло неожиданное и удивительное событие, память о котором до сих пор жива в сердцах людей
(Повесть о Ходже Насреддине)
Глава первая
Семнадцатого, утром, часов в девять, мы переезжали по мосту через широченную реку России – Волгу.
Мимо вагонного окна мелькали фермы железнодорожного моста, разделяя пейзаж на маленькие диапозитивы.
Видно было, как вниз по течению, старательно крутя красными большими колёсами, и пуская дым из белой с синей поперечной полосой трубы, казавшийся маленьким на таком расстоянии пароход, тащил связку плотов. Плоты, изгибаясь по фарватеру, были похожи на змею, а пароход на её голову.
Солнце в этот день начало палить с раннего утра (как-никак июль месяц).
Мы ехали в общем плацкартном вагоне битком набитом говорливыми пассажирами.
Детишки, играя в пятнашки, бегали по всему вагону, никого не слушая, налетая друг на друга, на взрослых и, даже чуть не сбили с ног проводницу, разносящую чай.
Отовсюду раздавались, то детский плачь, то чей-то безудержный хохот, а вскоре из какого-то отделения вагона послышалось исполняемое хрипло-пьяными голосами, пение:
«Ой, ты Волга, мать родная…»Ехать было тяжело, нам, во всяком случае. И вся тяжесть этой поездки, то есть связанные с ней неудобства, так говорила мама, лежат на совести папы, потому что он не позаботился своевременно приобрести билеты на скорый поезд.
Поэтому папа, видя мамину раздражительность, не спорил с ней, а только молчаливо, попивал чай.
На мой, неискушённый в таких вопросах, взгляд – это самая правильная позиция со стороны мужчины. Пусть себе вокруг бушует ураган слов, а ты помалкивай и попивай чаёк. А, когда словоизвержение выдохнется, выжди ещё чуток, и можешь вести интеллигентный разговор в духе – «я столько труда вложил чтобы…». И тебя благосклонно выслушают – ну, может, и не совсем благосклонно, но всё же выслушают.
Ближе к вечеру пересекли ещё одну крупную реку – Урал.
Теперь поезд шёл по территории Казахстана.
Наш поезд назывался почтовым. Я спросил у папы – почему почтовый?.. Хотя, и сам давно догадался, почему – сразу за паровозом были прицеплены два почтовых вагона.
Почему два? Наверное, писем и посылок с подарками много вёз этот поезд.
Папа как-то мне сказал: «В Азии, куда мы скоро поедем, проживает много людей, то есть, народностей: узбеки, казахи, китайцы, и ещё эти, как их – киргизы». Да, ещё кто-то, но я не запомнил. Их столько много, что одной моей головы не хватит, чтобы все они уместились в моей голове, но я, когда мы станем там жить, постараюсь выведать у папы, какие ещё люди там живут.
Мы останавливались у каждого полустанка, иногда даже посредине степи, пропуская встречные и обгоняющие нас пассажирские и грузовые поезда. И, больше, на мой взгляд, стояли, чем двигались. Стояли минут по двадцать-тридцать.
От наскучившего всем безделья и однообразия пути, пассажиры выходили из вагонов, и прогуливались вдоль поезда.
А вокруг степь, безоблачное небо, и жаркое солнце!
Изредка, очень высоко в небе, виделся летающий кругами, высматривающий добычу, орёл.
Ночь тоже не давала полноценного отдыха – в вагоне было очень душно. Он за день накалялся так, что даже внутренние вагонные перегородки были горячими.
Все пассажиры спали мокрыми от пота, и дышали открытыми, словно курицы на солнцепёке, ртами. А ещё, не давая спать, то тут, то там, по всему вагону раздавались, то чей-то натужный кашель, то кто-то храпел так, что становилось страшно. И всё время – то в одном конце вагона, то в другом, раздавалось постоянное ночное бормотание.
Давно позади осталось Аральское море, с его обилием на каждой станции и полустанке торговок в цветастых платьях и белых тюрбанах. Они, наверное, во всяком случае, я так решил, выходили к каждому проходящему пассажирскому поезду и приносили на продажу: одни вяленную и свежую рыбу, айран и кумыс; другие – горячие, круто наперчённые манты, или казахские лепёшки и курт.
Мальчишки, все чумазые и загорелые до черноты, в разноцветных тюбетейках на стриженных под «ноль» головах, бегали вдоль состава с вёдрами и бидонами, полными холодной колодезной воды. Кружка воды – от трёх до пяти копеек.
Даже пятилетние девчонки и мальчишки, таща тяжелённое ведро вдвоём, предлагали купить «Су».
Я, вначале, не знал, что означает это слово, но потом догадался – раз несут воду и кричат «Су» – значит, это «вода» на казахском языке, а если суют тебе литровую банку с молоком, и кричат «Сут» – не иначе как, это молоко.
Поезд останавливался и пассажиры, выскакивая из вагонов, сразу попадали в «объятия», галдящей на разных языках, толпы.
Некоторые торговки бегали от вагона к вагону, и предлагали выглядывающим из открытых окон пассажирам, свой товар.
Было шумно и жарко, и это было лето то ли 1947, то ли 1948 года.
Глава вторая
Мы часто переезжали из одной республики в другую, с юга на север и с запада на восток. Такая работа была у отца.
Я очень любил его, и восхищался!
Одетый в военную форму – зелёная гимнастёрка или китель, застёгнутый на все пуговицы, тёмно-синие галифе и хромовые сапоги со скрипом, перетянутый портупеей, темноглазый и стройный, он выглядел очень мужественно.
Я не в него. Я в маму и её родню. У меня мамины серо-голубые глаза, тёмно-русые волосы на голове, и ходить так, как ходит отец – печатая шаг – я не умею.
Отец иногда делал мне замечание, он говорил: «При ходьбе не шаркай ногами, ты же не девяностолетний дед, и никогда, слышишь сынок, никогда не держи руки в карманах. Во-первых, это некрасиво, а во-вторых, ты же не уркаган какой-нибудь из подворотни! И ты не прячешь в карманах нож или кастет от собеседника?»
В принципе, у нас всегда было чемоданное настроение. Сейчас мы ехали в Текели.
Мы с братом лежали на верхних «полках» вагона, и рассматривали наплывающий навстречу поезду пейзаж – степи, степи!
Изредка, то там, то тут, неожиданно закручивался вихрь, неся тучу пыли, перекати-поле, и всё то, что попадалось ему на пути. Иногда он пересекал путь поезду и, остановившись на мгновение на протянувшихся до горизонта рельсах, словно ожидал его, но вдруг срывался не дождавшись, и ретивым жеребёнком уносился вскачь.
Часто встречались верблюды и ослики.
Любопытно было видеть, как маленького росточка ослик на тоненьких ножках, вёз на себе огромную копну сена, или верхом на нём сидел громоздкий человек. И на человеке этом был надет цветной толстый халат и шапка-малахай, опушённая рыжим мехом степной лисицы.
Говорят, здорово от жарких лучей солнца помогает.
Однажды на каком-то полустанке, мальчишка, сидя верхом на верблюде, решил устроить гонки с нашим поездом.
Ну, куда ему было тягаться с железным конём, который гремит железом и изрыгает клубы дыма и пара.
Проиграв соревнование он, я видел через вагонное окно, чему-то радостно засмеялся, и умчался в жаркую даль степи, где волшебным маревом шевелился воздух.
Под стук колёс мы засыпали, под стук колёс мы вставали на следующий день.
Так проходил день за днём.
Долго мы ехали, я уж совсем измаялся, но наконец-то настал долгожданный день, когда наш поезд, замедляя ход и подавая гудки, подошёл к какой-то станции.
Я подумал, что наша утомительная поездка закончилась, но папа сказал, что здесь у нас пересадка на другой поезд.
Я не очень хорошо запомнил само здание вокзала. Запомнилось только – одноэтажное белое здание с небольшими окнами, выступающий на перрон выходной тамбур, и надпись на фронтоне – «АРЫСЬ».
Поезд, который должен был везти нас дальше, уходил ближе к вечеру, а сейчас перронные часы показывали лишь два часа и сорок семь минут местного времени.
Отец с мамой разместили нас – меня и брата, бабушку, и все наши вещи, в углу, между выходным тамбуром и стеной здания вокзала. Они решили, что на перроне будет прохладней, чем в здании вокзала.
А мне с братом только того и надо было.
Ну, что можно увидеть внутри вокзала – расписание движения поездов, да чахлый фикус в углу? Зато на перроне… есть где глазу разгуляться!
Сложив вещи в кучу и загородив их двумя чемоданами, отец приказал нам сесть на них, никуда не отлучаться, и «ворон не ловить». То есть, в переводе на понятный язык – смотреть в оба!
За старшую, в нашей небольшой, но ответственной группе, оставили бабушку (не могли же они, в конце-концов, такое серьёзное дело – как охрана нашего семейного имущества, доверить таким несерьёзным людям, как мы с братом). И пошли заком…, закомпо…, постировать билеты.
Зачем людям придумывать такие мудреные слова, не понимаю? Намного проще было бы сказать – мы пошли в билетную кассу поставить печати на билетах, и понаделать множество дырочек в них. Вот так сразу было бы понятно, а то…, закомпо…, да ну его, совсем язык сломаешь, пока выговоришь!
Но мы то с братишкой сразу поняли, почему это бабушку назначили старшей по команде, а не, допустим, меня, мужчину! Понятное дело – чтобы присматривать за нами, а не за вещами.
Чего за ними смотреть? У них же нет ног как у людей. Куда поставили или положили их, там они и будут находиться до скончания века! Во всяком случае, я так думаю.
Мы с братом сидели на чемоданах, и таращили глаза на всё, что вокруг нас происходило. А происходило много чего интересного.
По железнодорожным путям, а их на станции было несколько, туда и сюда, окутанный то дымом, то паром, посвистывая и погукивая, бегал маневровый паровозик «кукушка». Он подхватывал вагоны по одному, а то и по два-три сразу и, то увозил их куда-то, то сцеплял друг с другом, перетаскивая с одного пути на другой.
Он трудился, словно пчёлка собирающая нектар, и на наших глазах, из отдельных вагонов: гружённых песком, углём, досками, и какими-то ящиками; а на одном вагоне даже стоял взаправдашний танк – составлял целые поезда.
Потом к ним подкатывал огромный паровоз, и увозил куда-то за горизонт.
Это было настолько захватывающе и интересно, что мы, совершенно обо всём позабыли. И так увлеклись наблюдением за паровозиком, что даже не обратили внимания на подошедший к перрону пассажирский поезд.
И лишь когда он, как рассерженный гусь, зашипев тормозами и полязгав буферами, остановился как раз напротив нас, и закрыл весь обзор, вот только тогда мы перевели взгляд на него.
Проводницы вагонов открыли двери. Протёрли тряпками поручни, и лишь после всех этих процедур на перрон стали выходить с чемоданами и сумками в руках, пассажиры.
На перроне, оказывается, уже давно толпились уезжающие, провожающие и встречающие.
И почему это мы раньше их не замечали? – подумал я. И тут как стрельнет в голове фейерверком: так ведь люди есть везде, их много, а вот паровозов, да ещё таких маленьких – раз-два и обчёлся!
Успокоив свою совесть таким рассуждением, я стал наблюдать за пассажирами. Оказывается здесь, на перроне, сейчас тоже происходило много чего интересного. Кто-то спрашивал – где остановился седьмой вагон, а кто-то прощался с родными и друзьями.
Всюду раздавался говор. Слышно было, как кто-то плачущим голосом всё повторял – «Ванечка! Ванечка, как же я без тебя?» А с другого конца перрона донеслось – «Коля! Билеты не потерял? Смотри у меня, уши оборву!»
Уезжавшие люди, похватав сумки, чемоданы и мешки, сталкиваясь и натыкаясь, друг на друга, бегали по перрону вдоль поезда, надеясь в этой толчее быстрее остальных попасть к своему вагону и, главное, угадать, где же он остановился?
Провожающие следовали за ними, создавая ещё большую толчею и неразбериху.
Мне даже смешно стало смотреть на них. Такие большие дяденьки и тётеньки, а сообразить не могут, что первый вагон всегда сразу за паровозом прицеплен…, то есть, сразу за почтовым вагоном. Это даже мы с братом знаем.
Такую картину, или очень похожую на неё, мы видели на любом вокзале, большом или маленьком – роли не играет.
Папы с мамой всё ещё не было. Я, раскрыв рот, наблюдал за происходящей вокруг нас кутерьмой, и совершенно забыл о наших обязанностях, думаю, и брат тоже.
Бабушка тоже была далеко от «Мира сего». Так она говорила, когда чем-нибудь увлекалась. А она увлеклась, она читала какой-то изумительный, как она потом сказала, роман, и так её захватили происходящие в нём события, что даже забыла о своей привычке – почёсывать нос.
Наконец поезд поглотил, как кит макрель, уезжающих, выплюнул из своего чрева провожающих и, загудев, гусеницей пополз от перрона.
Провожающие, оказавшись вновь на перроне, стоя напротив вагонных окон, докрикивали последние – «Прощай!», или «Не забывай писать! Я буду ждать от тебя письма»
Медленно, набирая скорость, казалось, он готовился к длительному марафону, поезд покидал вокзал.
Постепенно перрон начал пустеть, и очень хорошо было видно, как вагоны, один за другим, проплывают мимо нас.
Из окон вагонов выглядывали уезжающие пассажиры, и с кем-то, ещё находящимся недалеко от уходящего вдаль поезда, прощально махали рукой, а другие продолжали уже немой разговор, и что-то писали в воздухе пальцами. Несколько опоздавших пассажиров пытались на ходу вскочить на подножки вагонов.
Вот показался последний вагон поезда с красным фонарём на металлическом кронштейне.
За ним бежали, пытаясь догнать, два слишком отставших пассажира. У одного из них в руках был зелёный армейский вещевой мешок, ну, точь в точь, как наш.
Я, помню, ещё удивился такому совпадению. Мы в таком мешке держали сухари и сало: «Мало ли, что может случиться в дороге, – сказала мама, собирая мешок перед поездкой. А, с такими, „нескоропортящимися“ продуктами можно продержаться некоторое время».
Кстати, я вспомнил, она называла его аварийный Н.З.
Увидав двух бегущих, отставших от поезда пассажиров, бабушка отвлеклась от книги, и принялась просить Бога помочь им.
Мы с братом тоже переживали за них.
Наконец, одному из них удалось ухватиться за поручни убегающего вагона, и подать руку своему товарищу.
Оба поднялись на заднюю тормозную площадку.
Уф-ф! Не знаю, как кто, а я так переживал за них, так переживал, что, по-моему,
даже на какое-то время дышать перестал.
Паровоз ещё раз загудел, словно прощаясь со станцией, городом и нами, а догнавшие вагон два счастливых пассажира, с удобством устроившись на тормозной площадке последнего вагона, словно прощаясь, помахали нам рукой, и насмешливо, как-будто издеваясь, заулыбались.
Наверное, это мне показалось.
Облегчённо вздохнув, мы стали наблюдать за происходящим дальше.
Бабушка сотворила молитву Николаю Угоднику, поблагодарив его за помощь чуть не отставшим от поезда пассажирам, и вновь принялась за свой роман.
Через некоторое время пришли мама и папа.
Выстояв немалое время в очереди, они смогли закомпостировать билеты на нужный нам поезд – до его прихода оставался ещё час – и мама предложила перекусить.
Доставая сумку с продуктами, мама обратила внимание на отсутствие вещевого мешка с сухарями и салом.
На строгий, учиненный мамой допрос, я и брат только хлопали глазами, а бабушка разво- дила руками.
В конце-концов, сопоставив факты, мы ужаснулись от догадки – куда подевался наш рюкзак…
Пришлось сознаться, что мы увлеклись наблюдением за поездом, рассказать, как переживали за отставших двух пассажиров, как бабушка молилась Николаю Угоднику…, и что наш рюкзак, наверное, едет совсем в другую сторону, чем надо.
Мы виноваты, заканючили мы с братом, пытаясь избежать полагающегося нам заслуженного наказания.
Выслушав наш сбивчивый рассказ, папа и мама вначале нахмурились, а потом, первым папа, а за ним и мама, весело расхохотались…
Мы с братишкой, избежав полагающейся нам серьёзной взбучки за ротозейство, тоже стали смеяться, но аккуратно, не слишком демонстрируя нашу радость.
А бабушка, прыская в сухонький кулачок, всё повторяла: «Ах, ироды! Ах, ироды!»
СЫНОК, ГЛАВНОЕ – НЕ БОЯТЬСЯ!
…Что же было потом? – спросил он.
Потом это солнце погасло, и наступила ночь.
(О. Ларионова «У моря, где край земли»)
Глава первая
…Лошади медленно поднимались на очередной взгорок. Они взмокли – на губах висела желтоватая пена. Чтобы лошадям было легче добраться до вершины, мы помогали им, как могли. Мы – это папа, мама, дядя Григорий и, конечно же, я.