- -
- 100%
- +
Ещё не всё потеряно, решил я, и отправился разыскивать автостанцию.
Оказывается, она и железнодорожный вокзал расположились по-соседству, на одной площади.
* * *
Побродив немного по привокзальной площади и вокруг здания вокзала, я приметил трёх бомжей: двух мужчин неопределённого возраста и женщину, как видно здорово страдавших от перепития. У меня созрел план: чем болтаться в автобусе с сомнительными удобствами, не лучше ли прямо отсюда сесть в поезд и с комфортом ехать в Москву?
Выполнению этого замечательного плана мешало только одно препятствие…, вернее, два – у меня не было паспорта, чтобы купить билет, но зато был страх, что меня ищут, и долго ещё будут искать. Но всё же я решился – рисковать, так рисковать, сказал я себе! Говорят: «Кто не рискует, тот не пьёт шампанское!» Вот я и решил рискнуть, хотя в награду бутылку шампанского, я думаю, мне не предложат, ни сейчас, ни в ближайшем обозримом будущем!
– Что, ребята, колосники горят? – как-бы, между прочим, поинтересовался я, присев рядом с ними на привокзальную скамью.
– А тебе какое дело, дед? Проваливай, не мешай отдыхать порядочным людям, – совершенно пропитым голосом проскрипел, худой донельзя бомж.
Наверно он болен чахоткой, подумал я, вон как щёки покрылись румянцем. Даа, от такой жизни не только туберкулёз, а что угодно можно подхватить…
А, ведь точно, туберкулёзник – окончательно утвердился я, когда он надрывно и надолго закашлялся, а затем прикрыл рот рукавом, потерявшей цвет куртёшки.
– Так, что, болезные, подлечить вас, или сами справитесь?
При последних моих словах на лицах бомжей появился интерес к моей персоне, а женщина, вот уж женская природа, быстро поправила седой клок волос и умильным голоском произнесла:
– Ты, что, дедушка, разбогател после получения пензии и тоже выпить хочешь, да бабка не позволят?
– Вот и не угадала. Мне бы билет на поезд купить, – рискнул я раскрыть свои карты. Да, вишь, пачпорт дома позабыл… Склероз у меня, понимаешь…, болесть такая?
– Насчёт склероза я понимаю. Я, как выпью, так совсем обеспамя… обес… тьфу, напасть. Ну, ты, старый, жизнь прожил, знаешь, чем такая болесть лечится…
– Догадываюсь, – согласился я с её словами, – догадываюсь. Сразу видно, умная ты женщина, знаешь, как подъехать, – подольстил я на всякий случай. Но, и я не лыком шит, понимаешь?
– Угу, – соглашаясь, кивнула она головой.
И продолжил – «За просто так и чиряк на одном, тебе хорошо знакомом месте, не вскочит». Я заговорщицки подмигнув, решил скрасить разговор грубой шуткой. Ты вот лучше скажи, у кого из вас… пачпорт имеетца?
Бомжиха, наморщив лоб, на какое-то время задумалась, а чахоточный захлопал по карманам своей, подбитой всеми ветрами и молью, куртёшке.
– Неа, у меня нетути. Кажись, потерял, – и вновь закашлялся.
– Витюха, – оживлённо повернулась бомжиха к молчавшему до сих пор третьему, – зенки-то расшиперь. Слышь, чо хороший человек просит.
– А чо он просит? – чуть приоткрыл правый, не затёкший синевой глаз, Витюха.
Здоровый ему фингал под глаз подвесили, решил я, когда он приподнял опухшее лицо. Профессионально и…, с любовью.
– Я… кажись, у тебя пачпорт видала.
– Щас пошарю.
И он, так же, как перед этим чахоточный, захлопал по своим карманам, а бомжиха и чахоточный, часто сглатывая слюну, с надеждой следили за его руками.
– Неа, нетути.
– Как так, нетути! – сквозь кашель прошипел чахоточный. Я тожеть видел его. Ты погляди во внутреннем кармане.
– Да нетути – я ж шарил…
– У тебя дырка в кармане. Вот туда пачпорт и провалился. Ищи, морда битая, в подкладе.
– Щас, – и Витюха поднял полу старенького пальтеца.
Неожиданно, неподбитый глаз его прямо-таки засветился счастьем.
– Во, блин! Точно, туто-ка. Нашёл, – довольно произнёс он, – и чо дальшее?
– Дай сюды, – скомандовала бомжиха и хищным движением выхватила у него паспорт.
Затем, повернулась ко мне.
– Дед, неси флакон и закусь!
– Щас! – охладил я темпераментную женщину. Пошли сначала в кассу за билетом.
И я, в сопровождении вздыхающей, кашляющей, сморкающейся компании, направился в здание железнодорожного вокзала, к билетной кассе.
Мне повезло, правда, повезло: у бомжа случайно сохранился паспорт, а в здании вокзала не было вездесущих, готовых на халяву выбить лишнюю копейку с человека, дежурных полицейских.
И, вот я, за бутылку водки, пару банок кильки в томате и двухдневной свежести батона хлеба, получил долгожданный билет на поезд до Москвы.
До подхода поезда оставалось часов пять. Найдя камеру хранения и рядом, подрабатывавшего упаковкой багажа, тщедушного, явно пьющего, разбитного мужичонку, я попросил упаковать в бумагу лыжи и ружьё вместе, и обвязать шпагатом так прочно, как это только возможно. За это я доплатил ему сотню рублей.
Теперь ружьё не выделялось, а упаковка не расползалась у меня в руках. После проделанной процедуры я был полностью готов стать железнодорожным пассажиром, со всеми вытекающими правами и обязанностями.
* * *
На шестые сутки после прощания с домиком Захарыча, я прибыл в Москву. Всё так же одетый, но только без ружья (оно было упаковано вместе с лыжами), я спустился в метро. Слава Богу, металлоискатель не сработал. Почему? Надо было бы спросить у него, но мне было некогда, я торопился. Доехал до «Баррикадной», а уже оттуда, поспешая, отправился на Большую Никитскую, чтобы встретиться с Ириной.
Она работала, надеюсь, и сейчас работает, менеджером в Доме писателей. Я поискал на стоянке её «Мазду». Слава богу, машину и номера на ней она не поменяла, и стал ждать, надеясь, что она скоро выйдет – рабочий день вот-вот должен был закончиться.
Я стоял у выезда со стоянки на улицу, и был готов совершить «героический» для себя поступок.
Вот показалась её «Мазда» и я, «неожиданно», оказавшись на проезжей части, словно сбитый её машиной завалился на холодный асфальт. Ирка несколько секунд сидела за рулём, не шевелясь, словно не могла сообразить, что же произошло, и откуда появился старый дед перед бампером её машины, затем, открыла дверку и, с возгласом:
– Что с вами? – бросилась ко мне.
Приговаривая «О, господи! Да, как же это?», она попыталась поднять меня, но я, болезненно охая, сам медленно поднялся и, прихрамывая, направился к её машине. Ирка, поддерживая меня под руку, казалось, она боялась меня выпустить из рук, следовала за мной.
– Да, да, – поняв моё намерение, быстро говорила она, – садитесь в машину, я вас отвезу в травматологию. Господи, дедушка, хоть бы всё с вами было в порядке! Ну, что за день такой, невезучий!
Я, несмотря на её явное расстройство, искоса любовался ею.
В этот момент она была обворожительно хороша: светло-рыжие волосы локонами обрамляли побледневшее лицо. На нём… голубыми озёрами выделялись встревоженные глаза. А её пунцовые губки были так заманчиво-соблазнительны, что будь это в другом месте и не при данной ситуации, я бы обязательно прильнул к ним поцелуем.
На ней ладно сидело светло-серое пальто, а стройные ножки были обуты в чёрные сапоги на высоком каблучке. И всё это великолепие венчала белая пушистая шапочка.
Ирка хитрюга… нет-нет, не хитрюга, а настоящая, знающая себе цену, молодая женщина. Она умела выгодно подчеркнуть свою соблазнительную фигурку и заставить любоваться собой.
Через два квартала я попросил её остановить машину.
Повернув голову, она, ничего не понимая, уставилась на меня своими глазами-озёрами. А через мгновение, покраснев, прошептала:
– Дедушка, может быть, вам деньги нужны? – и тут же полезла в сумочку.
Она стала там что-то перебирать, перекладывать…
– Ирка, мне не нужны твои деньги, – проговорил я, теперь уже своим, нормальным голосом.
Её рука, державшая несколько бумажных купюр разного достоинства, на половине пути ко мне застыла в воздухе, а в глазах мелькнуло удивление, испуг, радость – всё одновременно. Она долго и пристально разглядывала меня, а затем неуверенно прошептала:
– Ты-ы?
И, казалось, пытаясь избавиться от наваждения, она помотала головой и переспросила:
– Алексей…? Это, правда, ты…, Алексей? Это не сон?
– Не пугайся и не удивляйся – это, правда я, в камуфляже и без грима.
– Ноо, ка-а-к? Ты же…, ты же, – она немного замялась, – ты же… в… тюрьме?
– Как видишь, нет. Я не только не в тюрьме, а совсем рядом с тобой…. Я не мираж, можешь даже прикоснуться ко мне, – слегка пошутил я.
– Ни-че-го не по-ни-маю, – побледнев ещё больше, почти по слогам прошептала она.
– Ириш, давай отъедем куда-нибудь, где поменьше народу, и там поговорим…. Лучше за город, в какое-нибудь недорогое кафе. Я голоден, как не знаю кто!
– Хорошо.
Она ещё раз посмотрела на меня. Казалось, она всё же ещё не совсем была уверена, что на заднем сидении её «Мазды» действительно сижу я.
* * *
Через некоторое время мы сидели за столиком в небольшой загородной кафешке, и ели. Вернее, ел я. Ел, потому что был зверски голоден, а Ирина, не сводя с меня задумчивого взгляда, лишь пригубливала по глотку, кофе.
Проглотив пару порций второго – свою и Иркину я, отпивая понемногу из бокала белое вино, кратко поведал ей о своей жизни и приключениях после приговора районного суда.
Она слушала внимательно, и лишь однажды перебила мой рассказ, поинтересовавшись, почему я не написал ей ни одного письма, не прислал весточку о себе…, почему…, – она, не договорив, замолчала.
В её глазах явно читались, и непонимание происходящего, и желание поверить мне, и ещё много чего.
– Ириша, я очень хотел написать десять, двадцать, сто писем…, и… я их писал, честное слово писал, но только в голове, мысленно, а не на бумаге. Я очень хотел видеть тебя, слышать тебя, и тоже очень хотел получить от тебя хоть строчку, но не мог себе этого позволить, чтобы не привлекать к тебе внимания органов.
Поверь мне, я тебя люблю и твоя жизнь, твоя любовь, если ты всё ещё любишь меня, по-прежнему любишь, много для меня значат…
– Ах, Лёша, Лёша…, одна строчка твоего коротенького послания и…
– Ты, что…, у тебя кто-то есть? – испуганно спросил я, и мне кажется, даже побледнел.
Она не ответила, заставив моё сердце болезненно замереть в предчувствии огромной потери…, потери любимой Иришки.
– Скажи мне, только правду скажи, Алексей, тебя оправдали, и ты… теперь…
– Нет. Я убежал и меня ищут, – решился я на полную откровенность, потому что без её помощи я не смог бы осуществить свой план…
И, если она…, если у неё…. Я совсем запутался в своих мыслях и не нашёл ничего лучшего, как брякнуть:
– Ты поможешь мне?
А, брякнув, стал с тревогой и душевным волнением ожидать её ответа, как ожидал когда-то решения суда.
Она долго молчала, казалось, она что-то решала для себя, а потом медленно-медленно проговорила:
– Я помогу тебе…
И, вдруг, словно прорвалась плотина, она громко продолжила:
…Чёрт бы тебя забрал, Алексей! Ты где-то пропадаешь на год, а потом появляешься в дурацкой одежде старика, да ещё горбатым, и начинаешь что-то требовать от меня…, спрашивать люблю ли я тебя! Господи, как я ждала от тебя хоть одно письмо, ну, не письмо, а лишь одну строчку…, а ты, ты?! – Ты, молчал.
Крупные слёзы горечи и обиды, как два ручейка, полились из её глаз.
Я знал, что виноват перед ней, но… я хотел отомстить за мою сломанную жизнь и за смерть Севки и…, я очень любил её. Поэтому, сидел и ждал её окончательного решения.
На нас стали оглядываться сидящие за соседними столиками посетители и, чтобы как-то успокоить Ирину, я положил свою руку на её мелко подрагивающие от волнения, пальцы.
Постепенно она немного успокоилась. Её рука с пустой кофейной чашкой перестала нервно постукивать по столу, и Ирина, вытерев слёзы, изучающе взглянула на моё лицо. Казалось, она хотела найти в чертах моего лица ответ на мучивший её вопрос.
Вероятно, она нашла то, что хотела найти или увидеть и, с какой-то неуверенностью в голосе, прошептала:
– У нас есть дача, правда небольшая…. Можешь…, временно, пока не разберёшься со своими делами, пожить в ней…
– Аа-а… у тебя уже нельзя? – с некоторой надеждой заглянул я ей в глаза.
– Пока нельзя…. Быть может…, потом…, не знаю, – и, она замолчала.
Я понял, у неё кто-то есть: моё сердце дрогнуло, в нём, на короткое мгновение, вспыхнула боль, да так и осталась занозой, а глаза застлал туман.
– Да не смотри ты на меня так, нет у меня никого, – прошептала она.
На сердце стало немного легче, но всё равно оно продолжало громко выстукивать в груди. Я смотрел на Иришку и не мог оторвать взгляда от её лица. Бывает же так в жизни: встретятся два совершенно незнакомых человека и, словно магнитом, притянет их взгляды и души друг к другу. А сердце начнёт выстукивать – это он, это она, это моя судьба!
Конечно, сердце тоже может ошибиться, принять желаемое за действительное, но только не у меня. Я совершенно точно знал – Ирка, моя судьба до конца жизни. Только вот… думала ли она так же обо мне? А насколько было бы мне легче, если бы я был уверен в её ответном чувстве.
Раньше, до тюрьмы, я был уверен, а сейчас… не знаю, да и она на мой вопрос не ответила конкретно, промолчала…
Одним глотком я опорожнил бокал с вином.
Ирина, не говоря ни слова, поднялась и пошла на выход, а я, расплатившись за обед и чуть отстав, последовал за ней.
* * *
Её дача, вернее, дача её родителей: небольшой двухкомнатный дом в самом конце деревни, мне понравилась. Всё в ней было без изыска, просто, но чисто и опрятно, то есть, как сказала Нона Мордюкова в известном фильме – «Бриллиантовая рука» – «Простенько, но со вкусом». Очень правильные слова и они, как нельзя лучше описывали Иркину дачу!
– Располагайся. Можешь затопить плиту, дрова в сарайчике… – Найдёшь дровяной сарай, или показать? А я…, я схожу, предупрежу соседей и правление, что на зиму сдала домик в аренду – так будет меньше разговоров и вопросов к тебе.
Ну, что ж, подумал я, хоть и без президентских удобств, но всё-таки крыша над головой и, пока она не ушла, быстро спросил: «Ириш, ты вернёшься? А то… мне…»
На какое-то мгновение она задержалась у двери и, уже держась за дверную ручку, ответила – «хорошо!»
Я растопил плиту, благо, живя в зимовье Захарыча, я поднабрался опыта по этому, отнюдь не простому действу, а минут через тридцать пять-сорок вернулась Ирина. Оказывается, она успела смотаться в ближайший магазин и купила продуктов.
Выложив всё на стол, она села на стул и, подперев голову рукой, стала наблюдать за запевшим свою нехитрую песенку, чайником. Я тоже присел к столу и попытался взять Ирину за руку, но она медленно убрала её и, отрицательно покачав головой, опять повторила сказанные в кафе слова – не сейчас… потом, как-нибудь.
Огорчившись, я, понурив голову, сидел и молчал, и не знал, как приступить к разговору. Помогла мне сама Ирина.
– Ты, что-то хотел сказать мне или попросить… – взглянула она на меня.
– Да…, я… хотел, – начал я неуверенно, – чтобы ты наведалась в мою квартиру, только… очень-очень осторожно, так осторожно, чтобы соседи не заметили…, и не услышали…
– Ты что, с ума сошёл! Как я туда пойду…? А, если её уже кто-то занял? – испуганно перебила она меня.
– Кто её может занять?! Это, чёрт возьми, моя квартира! Моя! – возмущению моему не было предела.
– Ладно, ладно, успокойся. Не кипятись. Схожу я. Что ты ещё хотел от меня, кроме, как сходить и посмотреть твою квартиру? Я же тебя знаю. Тебе ещё что-то надо?
Я провёл целый инструктаж, подробно разъяснив, что и как она должна сделать, попав внутрь квартиры. Главное, напутствовал я её, не забудь о документах в сейфе, ты поняла? И уже заканчивая инструктаж, я вспомнил ещё об одном немаловажном деле: да, захвати мне комплект одежды, вплоть до пальто или куртки, на твой выбор, но лучше и то, и другое. Сама посуди, не могу же я, свободный художник, если судить по моей обросшей личности, ходить в зэковской телогрейке с номером на спине, и зэковских штанах по городу…. Да меня на первом же углу задержит полиция. Мне ещё повезло, что я до твоей конторы без приключений добрался…
Я улыбнулся, вспомнив испуг Ирины при моём падении перед её машиной, и как она предлагала мне деньги…
– Хорошо, Лёша, я постараюсь, – ответила она и собралась уходить.
– Может… всё-таки… останешься, – взмолился я, потянувшись к ней руками, – я так давно тебя не видел и очень скучал… без тебя… – Пожалуйста, останься…
– Не сегодня, – ответила она, и мягко отвела мои руки от своей талии, – я же тебе уже сказала – мне нужно привыкнуть, что ты вернулся.
Огорчённый её отказом и вздохнув раз-другой, я пошёл её проводить до машины.
Тихо, словно ласковый кот, заурчал двигатель мазды, вспыхнули, освещая дорогу, фары. Затем, плавно, словно на морских волнах, покачиваясь и освещая заборы и дачные домики, свет фар постепенно удалился и пропал за поворотом.
Я остался один. На душе было грустно и неуютно. В голову лезли разные мысли и, чтобы избавиться от них, решил лечь спать. И не заметил, как уснул. По-видимому, сказалось нервное напряжение последних дней и организм, чувствуя большую психологическую нагрузку, решил устроить себе отдых, чтобы не сорваться.
Глава шестая
Возвращения Ирины я ожидал не ранее, как дня через два-три, и чтобы чем-то занять себя, занялся уже привычным после жизни в домике Захарыча, делом – колкой дров. Хорошо, что отец Ирины заблаговременно позаботился ещё с осени, и завёз почти полный сарай пиленых чурок.
«Есть, чем потешить молодецкое плечо» – прикидывая объём работы, с лёгкой иронией подумал я. Вот и займись ею, а не стой, скаля зубы, подбодрил я себя, и принялся махать топором.
Наколотая кучка дров всё росла. Ну, вот, это совсем другое дело, подумал я, когда крупные капли пота побежали по лицу.
Оглядев кучу наколотых дров, я решил, что на сегодня хватит и, сложив дрова в поленницу, прихватил пустое ведро и направился к колодцу набрать воды. С детских лет я мечтал покрутить колодезный ворот. От этой, совершенно неожиданно исполнившейся мечты, мои губы расползлись в улыбке.
Ирина приехала вечером, второго дня. Затащив большую сумку в дом, она молчаливо сняла пальто, разулась и лишь потом, как-то виновато посмотрела на меня.
Я всполошился! Неужели Ирку засекли всезнающие и любопытные донельзя, соседи? Но оказалось – нет. Дело обстояло несколько иначе, и совсем уж не так плохо, потому что, она сказала:
– Прости, Лёша, я не выполнила своего обещания. Правда…, я… очень-очень пыталась. Я два раза приезжала к твоему дому, заходила в подъезд, а дальше…. Лёша, оказывается, я такая трусиха, такая трусиха. И, словно оправдываясь, извиняющимся тоном продолжила, – я тебе купила в магазине всё, что ты просил, даже носовые платки…
И, закончив оправдываться, Ирка вздохнула, посопела носом, затем, продолжила:
…Может…, ты сам…, как-нибудь, а?
Я прижал к себе такую нежную, такую родную, и такую желанную Ирку, и нежно поцеловал её глаза, а потом губы. Она не отстранилась, а лишь уткнулась лицом в моё плечо.
Так, не шевелясь, мы простояли, может быть, минуту, а может быть и больше. Я почувствовал, как душевная близость вновь возвращается к нам, и не захотел торопить события.
Затем, приподняв её лицо, заглянул в голубые глаза и спросил:
– Ириш, ты не очень устала, давай, прямо сейчас, смотаемся, вдвоём? Понимаешь, мне…, мне, очень нужны копии документов моей фирмы, ии-и… деньги конечно.
Она подняла свою светло-рыжую головку, посмотрела на меня и, соглашаясь, кивнула.
– Тогда посиди, выпей чаю, он свежий, я только-только его заварил, – и, схватив сумку с привезённой Ириной одеждой, пошёл в другую комнату переодеваться.
Когда я появился в комнате уже полностью готовым в дорогу, она подняла глаза от чашки и, кинув на меня оценивающий взгляд, восторженно прошептала:
– Лёш, а тебе здорово идёт бородка, ты стал весь такой…, такой, – она пощёлкала пальцами, – такой импозантный. – Ты и, правда, очень походишь на художника…, или… писателя. Я тебе, Лёша, вместо шапки берет куплю, ты будешь его носить чуть набок.
Было уже часов десять вечера, когда мы подъехали к моему дому. Вокруг была тишина. Почти все окна дома были освещены, только окна моей квартиры чернели провалами. Я, взяв за руку Ирину, стал подниматься на свой, третий этаж. Сегодня все лестничные площадки были ярко освещены, и я боялся, что кто-нибудь из любопытствующих соседей откроет дверь квартиры и выглянет на шум наших шагов. Поэтому мы, из осторожности, пробирались почти на цыпочках, как в балете.
Дверь моей квартиры была опечатана – белела приклеенная полоска бумаги с фиолетового цвета, неразборчивой круглой печатью.
Слава богу, пока никто не позарился на квартиру, или не смог открыть, решил я, и, аккуратно надрезав бумажку с печатью, набрал код замка. Замок тихо щёлкнул и…, стальная тяжёлая дверь, словно приглашая войти, открылась перед нами.
Только я успел сделать шаг в прихожую, как стоявшая позади Ирка, наверное, пытаясь быстрее войти в квартиру, нечаянно толкнула меня в спину. Чтобы не упасть, я схватился за вешалку и непроизвольно сделал ещё один, оказалось, роковой шаг. Я всегда знал, а сейчас у меня совершенно вылетело из головы, что у вешалки стоит банкетка – вот об неё я и споткнулся.
С ужасом я понял, что падаю, и вместе со мной падает Ирка. Как мог, я постарался при падении поменьше наделать шуму…
– Ирка, ты, как слон в посудной лавке. Не можешь, поаккуратней? – прошипел я.
– Не могу. Я боюсь! – лёжа на мне и не пытаясь встать, шёпотом ответила она.
– Вставай, трусиха. А то я могу, чёрт знает, что подумать о твоей позе.
Ирку словно ветром сдуло с меня. Она включила свет в коридоре. Я быстренько захлопнул входную дверь и, обернувшись к Ирке, прошипел:
– Не вздумай включить свет в других комнатах, дурёха! В квартире же не должно никого быть.
Подсвечивая фонариком и стараясь ступать бесшумно, я прошёл в зал, заглянул в спальню и гостевую комнату. Всё было на месте. Закончив обход квартиры, вернулся в коридор и позвал Ирку на кухню.
– Посиди, только тихо-тихо, как мышка, пока я буду заниматься своими делами.
– Можно, я пока открою окна и проветрю квартиру, а то дышать совсем нечем?
– Ты с ума сошла? – шикнул я. Сиди смирно и, ни-ни! Не шевелись!
Осторожно отодвинув электроплиту от стены я, набрав код, открыл встроенный в стену небольшой сейф. Опять нажал кнопку фонарика и направил луч в его тёмное нутро. Вытащив документы и несколько пачек долларов, сложил всё в пакет, закрыл сейф и поставил плиту на место.
Закончив «Операцию» по изыманию собственности из собственного же сейфа, я присел к столу напротив Ирины.
– Посиди ещё немного, я соберу кое-какие вещи, и сразу же поедем. Да, чтобы не забыть – вот тебе пара тысяч долларов, поменяешь их, когда будет время и, пожалуйста, сходи в ЖЭК, заплати за меня долг и не забудь заплатить за охрану моей машины. Кстати, заодно убедись, что её не разграбили. Сделаешь?
– Да, Лёша. Пожалуйста, собирайся, только побыстрее, а то я, как на иголках…, нервничаю от страха.
– Потерпи ещё несколько минут. Я только кое-что возьму в дополнение к купленным тобой вещам.
Вернулись мы на дачу часов в двенадцать ночи. Ирина загнала машину во двор, благо я заранее побеспокоился очистить его от снега, и занесли вещи в дом.
Снимая куртку, я повернулся к Ирине и, с надеждой в голосе, спросил:
– Останешься? Куда ты поедешь так поздно? Пока доберёшься до квартиры…
– Останусь… – раздумчиво ответила она, – действительно, слишком поздно возвращаться, а мне утром на работу.
Я надеялся услышать от неё другие слова, и ждал продолжения, но, так и не дождавшись, пошёл стелить себе постель на диване.
Я долго ворочался, пытаясь уснуть, но сон всё не шёл ко мне. Я всё прислушивался, к такому знакомому мне, дыханию спящей Ирки. Она всегда дышала ровно, чуть посапывая… и, я не выдержал.
Осторожно, пытаясь не потревожить её, я примостился рядом с ней и обнял рукой. Она что-то пробормотала во сне и, немного повозившись, прижалась ко мне, а затем вновь тихо засопела.
Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы неосторожным движением не нарушить её сон и, неожиданно, самым банальнейшим образом, уснул.
Проснулся я поздним утром. Ирки в доме не было, лишь на столе белела записка с красноречивыми словами – Лёшка, ты свинтус! – Как ты посмел, без разрешения, забраться ко мне в постель? К моему приходу приготовь ужин.
Ира.
Прочитав записку, я понял, она не рассердилась на меня. И от счастья осклабился во весь рот, а затем, как первоклассник, запрыгал на одной ноге, но и этого мне показалось мало. Продолжая прыгать на одной ноге, дурашливо запел – «Ты свинтус, свинтус, свинтус…, свинтусом был всегда…»