За что, Господи? Роман

– Я тоже очень на это надеюсь…, очень!

– Сколько времени тебе дали на свидание? – поинтересовался Кирилл у зятя.

– Минут пятнадцать, не больше, – ответил он, и опять посмурнел.

– Света, ты посиди тихонько минут пять-десять, – попросил Кирилл дочь, мне нужно переговорить с твоим мужем, а потом я вас оставлю наедине. Хорошо?

– Да, папа. Я могу отойти, чтобы вам не мешать. Но даже не пошевелилась, чтобы разжать руки и выпустить мужа из объятий.

– Расскажи мне, Николай, всё, о чём говорил следователь, какое выдвинул обвинение…. Коротко, но, не упуская ключевых моментов. Сможешь?

– Да.

И Николай приступил к рассказу.

Кирилл внимательно слушал, изредка поглядывая то на него, то на дочь, а потом неожиданно, как всегда раньше делал, пристально, заглянул зятю прямо в глаза. Этот приём сбивал человека с подготовленной заранее речи и, если человек лгал, заставлял отводить взгляд.

Николай выдержал взгляд, ничуть не теряясь, и не теряя нити повествования.

Не врёт, решил Кирилл, но нужно ещё Светку более подробно расспросить. Может, ещё что-нибудь выужу.

Эти мысли, идущие параллельно слушанию, ничуть не отвлекали его, а только помогали выстраивать логическую цепочку последующих действий. Наконец Николай замолчал, вопросительно поглядывая то на него, то на жену, как бы спрашивая – ну, что скажете, особенно вы, тесть? Видок то у вас, наконец-то объявившийся тесть, не ахти какой респектабельный. Ехал-то к дочери с зятем знакомиться, мог бы и поприличнее одеться, ведь первая встреча всё-таки…

Кирилл всё это читал у него на лице, в его глазах, словно в раскрытой книге, и понимал – сейчас, в такой ситуации, у зятя нервы натянуты как гитарная струна. Не стоит обижаться, да и место не располагает. Нужно держать себя в узде, и не обращать внимания на некоторую недоверчивость и критичность ко мне. Придёт срок – выйдет отсюда, тогда и поговорим за чашкой «чая».

– Не помнишь фамилию следователя, ведущего твоё дело? – поинтересовался Кирилл, когда зять закончил своё горькое повествование.

– Кто будет вести дело, не знаю, а первый допрос проводил Акишев Ерлан Абзалович.

– А номер кабинета, где тебя допрашивали, случайно, не запомнил?

– Не пойму, зачем вам все эти подробности? – пожал плечами Николай.

– Коленька, – вступила в разговор Светлана, – папа не из праздного любопытства спрашивает. Может, он сможет каким-то образом помочь нам…

Как же, так и читалось в скептическом взгляде зятя, в таком-то виде? Да кто его слушать будет? Но всё же решил ответить: «Во втором этаже. Кабинет… номер… шесть.

– Николай, до свидания, – попрощался Кирилл, пожав руку зятю. Крепись! Не буду вам мешать. – Света, я тебя снаружи подожду.

Выйдя на свежий воздух, Кирилл огляделся, ища куда бы примоститься, но вокруг ни одной лавочки! Казалось, полицейские специально их не поставили, чтобы посетители, не дай Бог, не вздумали здесь задержаться.

Остановившись у угла здания, Кирилл задумался…. Если исходить из рассказанного Николаем, то… машину угнал человек, знающий секрет отключения противоугонки, или… имеющий навык вскрывания автомашин такой марки, то есть, «специалист». И, третий случай – у угонщика был комплект ключей: или украденный, или скопированный. Николай говорит, что ключи он не терял, они у него всегда с собой…

Я, ему склонен верить. Он показался мне человеком правдивым и достаточно смелым, чтобы признавать свои ошибки. Думаю, нужно трясти Светлану…

А она, как говорится, «легка на помине». Из дверей следственного изолятора показалась Светлана. Вид у неё был расстроенный, а в глазах стояли слёзы. Видно было, какого труда ей стоило их удерживать, чтобы они не полились ручьём.

Ему было очень жаль её, но что он мог поделать? Только успокоить, по возможности. Тёплая волна любви к своему ребёнку…, к такому беззащитному и, незаслуженно обиженному жизнью, накрыла его, и он несколько раз тяжело вздохнул.

– Света, я здесь! – позвал он дочь чуть охрипшим от волнения голосом.

– Папа, ну как такое могло случиться? Кто это мог сделать? Я знаю, это не Николай, я в этом твёрдо уверена…. Если бы это сделал он – он бы сразу признался, даже не сомневайся, он порядочный человек. Я же его всего-всего знаю.

– Постараемся быстро разобраться, Света. – Ты сейчас куда, в больницу?

– Да. Как я буду с больными разговаривать, ума не приложу…?

– Крепись. Всякое в жизни случается – и хорошее, и плохое…. Надеюсь, в полиции разберутся. – Кстати! Ты ходила к следователю насчёт свидания…, он расспрашивал тебя о Николае? Ну…, вроде…, выходил ли он из дома…, или куда ездил…? Или ещё какие-нибудь каверзные, уточняющие вопросы, он тебе не задавал?

Светлана, вспомнив проведённую с мужем ночь, чуть покраснела, а чтобы отец не заметил её смущения, быстро ответила – он только спросил, где был Николай в ту ночь? – А, где же он мог быть, кроме дома? – я так и сказала. – Ой, пап! Мне нужно бежать, я опаздываю и, чмокнув отца в щеку, убежала.

* * *

Кирилл, смотря вслед дочери, ещё немного постоял, а потом отвернулся, и решительно зашагал в следственный отдел, благо он располагался неподалёку. Подойдя к окошку дежурного, он попросил пропустить его к следователю Акишеву, в шестой кабинет.

Дежурный – стареющий сержант, долго, изучающее рассматривал его.

Кирилл прекрасно понял столь пристальное внимание со стороны полицейского к своей персоне. Ну, какое впечатление может производить человек с трёхдневной щетиной на лице, к тому же в не очень свежей рубашке? Да добавьте к полноте картины ещё и помятые тёмные брюки и, не чищенные несколько дней, старенькие сандалеты?

«Ваше удостоверение!» – потребовал дежурный с таким видом, словно надеялся, что у Кирилла его не окажется и он, с полным на то основанием, пошлёт его куда подальше.

«Порядок, есть порядок», согласился в душе Кирилл и, достав из нагрудного кармана пиджака, предъявил удостоверение.

А дежурный вновь стал пристально рассматривать Кирилла, словно до этого, он, в течение пяти или больше минут, не делал то же самое.

– По какому вопросу? – «рублеными» фразами продолжил допрос дежурный.

– По поводу наезда на пешехода.

– По поводу наезда на пешехода? По-нят-но…, по-нят-но…, протянул сержант и, подняв трубку телефона, проговорил по-казахски несколько фраз. Затем, выслушав ответ, возвратил Кириллу удостоверение.

– Проходите!

Кирилл поднялся во второй этаж и, подойдя к кабинету, на двери которой красовалась цифра номер шесть, а чуть пониже была прикреплена металлическая табличка с надписью сделанной серебром на тёмно-синем фоне «Ст. следователь Акишев Е.А», постучал в дверь. А услышав в ответ на свой стук «Войдите!», открыл.

В кабинете находились двое. Один – в полицейской форме – сидел за столом. Судя по количеству маленьких звёздочек на погонах и по одному просвету – старший лейтенант. Другой – в костюме, и с расстегнутым воротом рубашки, стоял у окна и что-то внимательно вычитывал в папке.

– Я бы хотел поговорить с капитаном Акишевым по поводу наезда на пешехода, – произнёс Кирилл, и посмотрел на стоявшего у окна человека в костюме.

– Вы, свидетель? – заинтересованно спросил тот, что у окна, и даже, как показалось Кириллу, вытянул шею в его сторону.

– Нет. Я тесть Николая Александровича Патина, обвиняемого в наезде.

Интерес к нему со стороны полицейских тут же пропал, и на лицах их появилось равнодушие, казалось, говорившее – ходят тут всякие, только работать мешают.

– Так, что же вы хотите от нас? – вновь спросил стоявший у окна, и представился: «Я капитан Акишев». Затем, продолжил: «Знаете…, следствие по факту наезда пока ещё в „производстве“, и мы ничего не можем сказать по поводу расследования», и пожал плечами…. А, что, собственно, вы хотели?

– Я бы хотел, с вашего позволения, – перебил его Кирилл, – взглянуть на схему ДТП и заключение экспертизы по автомашине. Николай… мой зять, у него сейчас не то состояние, чтобы адекватно реагировать на происходящее. Я полчаса назад с ним беседовал – он не помнит подробностей экспертизы…

– Простите… э-э…, э-э…, господин…, как вы сказали Вас зовут?

– Кирилл Владимирович…. Кирилл Владимирович Соколов, – назвал себя Кирилл.

– Так вот, Кирилл Владимирович… Я не имею права знакомить с материалами дела посторонних лиц, а вы лицо для меня постороннее, хоть и говорите, что вы тесть господина… Патина Николая Александровича.

– Но я действительно тесть Николая, а моя дочь, Светлана Соколова, за ним замужем. Я надеюсь, это вы отрицать не будете? И потом, я же не прошу вас показать мне все материалы. Мне достаточно взглянуть одним глазком на заключение экспертизы и схему ДТП, – уже начиная раздражаться, чуть резче, чем он хотел бы, проговорил Кирилл. А чтобы вы не сомневались, что я настоящий тесть Николая и отец Светланы – вот моё удостоверение.

– Нет, нет, что вы! Я совершенно не сомневаюсь, что вы отец Светланы Кирилловны и тесть Патина Николая, но поймите и вы меня правильно…

– Капитан. Не всё, и не всегда, возможно подогнать под требования инструкции. У вас под следствием мой зять…, и я верю ему.

– Так все говорят, – сыронизировал старший лейтенант, вступив в разговор. – Ерлан, да дай ты человеку посмотреть «одним глазком» эти две бумажки…

Кирилл заметил, как он заговорщицки подмигнул капитану, казалось, он этим хотел сказать – это же тюфяк, он всё равно ничего не поймёт. Уважь деревню.

Кирилл мысленно усмехнулся – «Ах, как иногда излишнее самомнение может сыграть с человеком злую шутку».

Капитан, немного поразмышляв, открыл стоящий в углу несгораемый сейф, и достал оттуда папку, на которой было написано – «Дело №».

Глава тринадцатая

СВЕТЛАНА

Она прибежала в больницу, успев к окончанию утреннего обхода. В ординаторской, за своим столом, сидел и что-то писал Виктор Тимофеевич: её наставник, бывший воздыхатель и, вообще – очень даже «ничего», человек.

– Здрасьте, Виктор Тимофеич, – она слегка наклонила голову. Что новенького?

– И ты здравствуй, Красота Кирилловна! – шутливо поздоровался он, и поднял сжатую в кулак руку в знак приветствия.

С опозданьицем Вас, Светлана! Чай, спали сладенько на своей пуховой постельке с молодым-то муженьком? – и пытливо посмотрев на неё, с улыбкой, и немного коверкая слова, продолжил, – что-то ты, сегодня, бледненьки…, и глазки у вас красненьки…. Или случилось что?

– Случилось, Виктор Тимофеевич, такое случилось…, – и, спохватившись, что чуть не проговорилась своему наставнику о Николае, замолчала.

– Светочка, ну, сколько раз просить тебя, не называть меня по имени и отчеству – обижаете! Я, для тебя – просто Витя. – Так, что случилось, радость моя?

– Ну, Виктор… Тимофеевич, – не называйте, пожалуйста, меня так. Я не ваша радость, а… папина и мамина, и…. Она чуть было не произнесла – Николая.

Повисла неопределённая пауза, и чтобы как-то прервать её, Светлана, не смотря в сторону коллеги, проговорила: «Папа приехал. Пока то, да сё…, вот и задержалась. Но я… предупредила заведующую, что задержусь.

Почему она не назвала истинную причину задержки? – она и сама не поняла. Просто, неожиданно, что-то внутри неё сказало – не говори!

Надев халат и переобувшись, она села за свой стол, и стала просматривать истории болезней «своих» больных. У неё, слава Богу, сейчас не было «тяжёлых». Держа в руках историю больной Комковой она, собственно, не видела, что в ней написано, она была далеко отсюда, она была рядом с мужем…

Что же это за напасть такая, откуда она взялась? Они были так счастливы вместе, так счастливы и, на тебе! Всё кувырком. Коля в тюрьме…. Хорошо хоть он там вдвоём, с забавным дедом, а не с какими-то там, ворами и убийцами…. А, я? Одна в пустой квартире, без Коли…. Хорошо, что папа приехал, как чувствовал, что у нас с Колей неприятности…. Господи, спаси и помилуй нас!

Мысли, одна другой грустнее, наполняли голову, не давали сосредоточиться на записях сделанных её же рукой, и слёзы опять навернулись на глаза.

Чтобы скрыть их от постороннего взгляда, и не дать повода к досужим вымыслам, она вышла во двор.

Был октябрь месяц. На удивление – не моросило. День стоял погожий, тёплый день бабьего лета. Ещё не все деревья сбросили пожелтевшую листву, и лёгкий прохладный ветерок, как-бы шаля, нет-нет да тревожил их. А потом, увидев грустное личико Светланы, приблизился к ней, и коснулся ласковой ладошкой щеки: казалось, он хотел сказать – не плачь, всё плохое когда-нибудь заканчивается в жизни.

Светлана, несмотря на горе, поселившееся в её груди, улыбнулась в ответ на ласковое прикосновение шаловливого ветерка. Слёзы, готовые вот-вот пролиться, постепенно высохли и она, чуть успокоившись, вернулась в ординаторскую, к своим анамнезам и кардиограммам.

– Что это вы, Светочка, выбежали, как угорелая? – ненавязчиво поинтересовался Виктор Тимофеевич. А увидев её повлажневшие щёки и глаза, спросил, как показалось ей, с ехидцей: «От счастья плакали…, дорогая? Везёт же некоторым! Не то, что нам „сирым и убогим“», и состроив несчастное лицо, вернулся к своим бумагам.

Впервые Светлана прислушалась, как и, что, говорит её коллега, её наставник. Может быть, сказалось её высокое эмоциональное напряжение, или сегодняшняя повышенная чувствительность к любой фальши, но ей очень не понравилась фамильярность его слов и тон, которым он говорил с ней. Только сегодня, только сейчас, она подумала – как же это я раньше не замечала, какой он противный и злой.

Но чтобы он не решил, что его слова как-то её задели, она, чуть усмехнувшись, ответила:

– Не знаю, не знаю! Вам ли, Виктор… Тимофеевич, – она специально сделала ударение на его отчестве, – обижаться на судьбу. Вокруг Вас женщины так и вьются, так и вьются, и в отделении…, – она постаралась придать сарказм своим словам, – Вас так… уважают! Ну, все, все – и медсёстры, и больные.

И неожиданно для неё он промолчал, он не ответил.

Неужели он не почувствовал сарказма в моих словах – неужели он настолько глуп? – спросила она себя, или…. А вот это «или» её очень насторожило. Она точно знала – он не глуп. Тогда…, почему он промолчал? Почему не ответил ей в своей всегдашней манере человека остроумного, не лезущего за словом в карман…? Почему…?

Не может же под маской доброты и участливости, вечных шуток-прибауток и обезоруживающей улыбки на лице, скрываться злой, мстительный человек? Нет, нет! Не может такого быть, решила она. Я, всего-навсего, ошибаюсь по молодости и отсутствия жизненного опыта. Да, точно – я ошибаюсь! – успокаивала она себя.

Какая же я дура, чтобы так плохо думать о хорошем человеке, о своём руководителе…. И она бы ещё долго продолжала казнить себя, если бы её не прервал скрип открывшейся двери и голоса: в ординаторскую входили закончившие врачебный обход своих палат её сослуживцы.

Послышался чей-то смех в ответ на кем-то рассказанный анекдот, зазвенела посуда – подошло время обеда. А Светлана всё никак не могла прийти в себя от своего открытия, и то, что происходило в ординаторской проходило мимо её сознания. Она слышала и не слышала. Она, слышала, но сознание её не воспринимало окружающее пространство. Она была далеко!

* * *

Глубоко в подсознании, сначала неуверенно, а затем всё настойчивее и настойчивее, стала пробиваться какая-то мысль. Она, казалось, была похожа на подземный ручеёк, готовый вот-вот пробиться на поверхность земли и разлиться полноводным потоком.

И она пробилась, и выплеснулась на поверхность сознания широким, всё сметающим на своём пути, потоком.

Как я могла? Как могла я так плохо поступить со своей свекровью? Со своей второй мамой? Бог накажет меня за такое упущение! Я словно моллюск забралась со своим горем в раковину себялюбия, и совершенно забыла сообщить ей о Коле, казнила она себя. А ведь она его мама. Она родила и вынянчила его…. Она… благословила нашу любовь!