- -
- 100%
- +
– Ходила. Сказали: «Твоего сына „грохнули“, как лоха трамвайного. И дела не сделал, и пацанов положил, и „стволы“ потерял. Хорони его, маманя, на свою пенсию»! Нынче на памятничек скопила. Хочу на обратном пути в дирекцию зайти, заказать.
Он поставил памятник за свои деньги. Не такой шикарный, как у родителей. Просто не одобрял связей друга с преступным миром, который сам ненавидел. Даже звонил из Коста-Рики, обещал подкинуть немалые деньги, лишь бы Серафим сменил сферу деятельности.
– Благодарю, дружбан! – ответил тот. – Бабла у меня, что грязи под ногами. Драйв нужен!
Вот, и успокоился, оставшись навсегда молодым.
Только в тот раз вернулся «домой», грянул жесточайший кризис. Ему ничего. Вовремя угадал, продал все акции, когда они еще росли в цене. Вырученные коста-риканские колоны, которые они с Наташей поначалу окрестили «тугриками», быстро обменял на доллары. А вот Энрико крепко погорел. Закрыл все свои предприятия, сельскохозяйственные фермы, фруктовые и табачные плантации. Остался лишь при деньгах. Их, правда, были миллионы. Случайно встретились в борделе сеньоры Изабеллы. Разлучник только вышел от путаны. Закурил сигару. Вдруг пожелтел, схватился за сердце, выдохнул:
– Как мне плохо!
– А кому сейчас хорошо? – усмехнулся он.
Хохмы не получилось. Энрико рухнул на пол.
– Немедленно «скорую помощь»! – схватился он за мобильник.
– Только не «скорую»! – заломила руки сеньора Изабелла. – Будет большой скандал!
«Счастливый соперник» умер у него на глазах. Пришлось вместе с шофером выносить труп через «черный ход», везти уже в морг.
– По-моему, смерть наступила несколько раньше, чем вы говорите, – покосился на покойного врач.
– Не имеет значения! – сунул он в карман медику несколько крупных ассигнаций.
– А где скончался сеньор Энрико? – не унялся доктор-вымогатель.
– Это – тоже не имеет значения! – сунул в карман патологоанатому еще несколько крупных банкнот.
Энрико завещал Наташе половину своего состояния. Остальную половину – двоюродным братьям и сестрам. Родной брат усопшего много лет назад погиб со всей семьей в автомобильной катастрофе. И где только врожденное благородство предков – испанских грандов? Наследнички потребовали, чтобы вдова ушла в монастырь, а свою долю оставила им. У него уже было много схвачено в этой стране. Словом, родичам Энрико растолковали, что им лучше тихо разделить завещанное и забыть о принадлежавшем Наташе. Ну а она, как только кончился кризис, быстро восстановила потерянное. Вернула к жизни недвижимость, продала ее, «ушла» в игру на курсах валют. Теперь была не против возвратиться к нему. Он не пожелал, предпочел остаться друзьями.
Сама «бывшая» с годами постарела, усохла, не могла иметь детей по возрасту. Общим потомством с Энрико не обзавелась, поскольку тот еще в юности перенес триппер и остался бесплодным. Детей с ним она тоже не завела, боялась, что ребятишки станут добычей еще советских бандитов. А он с годами вообще «забил» на семью, предпочитая жить в свое удовольствие. Имел пару двоюродных братьев и столько же сестер. Им и их потомкам завещал свое состояние. До поры – до времени не хвастался богатством. Привозил всем хорошие подарки. Когда пребывал в Коста-Рике, посылал деньги по случаю дней рождения, Нового года, Рождества. Остальное – после смерти, в качестве памяти, в качестве нежданного сюрприза.
Так, и жил, прилетая в Москву, как правило в конце мая, чтобы встретить там лето. И надо же – оно всегда подкрадывалось незаметно. Тоже сейчас! Забыл задвинуть светонепроницаемые шторы. Разбудило солнышко. Легло своими ласковыми, еще нежаркими лучами на лицо. Прошлось нежным, приглушенным, июньским светом по комнате. Застыло на портрете давно «ушедших» родителей. Он заварил чашку коста-риканского кофе, коего всегда привозил большой запас, поскольку не признавал другого. Прихлебывая крепкий, ароматный напиток, вышел на балкон. Легкий, теплый ветерок поиграл в волосах, забрался под шелковую пижаму. А солнечные лучи гуляли по уже темным листьям берез, всегда темным иглам сосен, светло-зеленым побегам ржи на фермерском поле неподалеку от жилого комплекса. Незаметно пролетит лето. Поначалу пожелтеют полевые злаки. Затем их скосят, оставив посеревшую землю. Потом пожелтеют листья берез и опадут за одну ночь. Останутся лишь вечно темные иглы сосен. А там небо затянут серые тучи и забарабанит по стеклам нудный осенний дождь. Тогда – «домой»! К джунглям до горизонта, громадам вулканов, всегда комфортной воде двух океанов. Ну, а сейчас настало главное время года, когда можно поработать и отдохнуть от души. Когда можно столько сделать, натворить, начудить, накуролесить. Время года, ради которого стоит жить.
СЛАБОЕ ЗВЕНО
Она пережила всех подруг: сверстниц, моложе ее, намного моложе ее. Пережила всех в своем роду. Девяносто три года – не кот начихал! Однако была бы молодцом, не начнись старческая атрофия суставов и мышц. Все чаще подводили ноги. Временами падала. Звонила по телефону сыну. Тот приезжал, укладывал на кровать, вызывал скорую помощь. Медики приезжали, заявляли об отсутствии в необходимости госпитализации, перекидывали на попечение врачей из муниципальной поликлиники. Те выписывали массу дорогих, ненужных, а подчас опасных для стариковского здоровья лекарств. Их она не принимала, использовала то, чем привыкла поддерживать себя десятилетиями.
Вот и сейчас «завалилась». А звонить некому. С невесткой расплевалась лет тридцать назад. На внука, коего растила и воспитывала более двух десятилетий, надежды никакой. Некогда добрый мальчик в одночасье прервал все отношения, заблокировал ее номер в своем мобильнике. Почему так случилось? Ее постоянно мучил этот вопрос. Может быть, накопившаяся годами усталость от совместного проживания под одной крышей дала себя знать? В результате брошенное ею резкое слово перечеркнуло все отношения. Внук предпочитал немного зарабатывать, но вольготно жил. Мог даже поспать на работе. Однако никаких высот не достиг. Влепила ему как-то: «Неудачник»! Внук съехал и открыл свою фирму. Верно, какие-то деньжата были накоплены. Теперь благоденствовал. Но даже с праздниками «бабку» не поздравлял. Не поздравил и с такой датой как девяностолетие. Надежда одна – на сына. Беда, что сын вернется только завтра. Возвращаясь из командировок, он прямо с аэродрома приезжал к ней. Открывал своим ключом, вваливался в квартиру загорелый, пропахший то пустыней, то запахом тропиков, перемешанных с запахом океана, то горами, то джунглями. Привозил ее любимые духи «Шанель номер пять», шербет, рахат-лукум, которые делали только на Ближнем Востоке. Вез какой-то невиданный в России кофе и чай. Еще много чего вез. Сынок уж немолод. Семьдесят, а все держат. Отправили на военную пенсию по возрасту да выслуге лет, но уговорили продолжить вольнонаемным. Сам сын нередко говаривал, дескать трудно без него придется. После каких только академий не работают у них люди, а пустяковой бумажки составить не могут. Да и быстрого, правильного решения в оперативной обстановке тоже принять не умеют. Оттого приходится на склоне лет болтаться по всему миру. Разумеется, чем занимался сын в командировках, не рассказывал. Не говорил даже, в какую страну летал. «На Средний Восток или в Центральную Америку, или в Африку», – отвечал он на вопросы.
– Как там люди живут? – спрашивала она.
– Мягко говоря, хреново живут. Есть, конечно, богатая и очень богатая публика, но большинство влачит убогое существование. Ну а нам приходится разбираться, что в той или иной стране наворочали «сильные мира сего».
В этот раз она упала и удачно, и не очень. Не очень, потому что не в гостиной, где стоял телевизор, находился книжный шкаф, до которого можно было доползти. Скрасила бы «досуг». Зато в спальне на журнальном столике всегда стояли кружка с кофе и бутылочка воды, лежали упаковки с лекарствами, конфеты, пачка печенья или вафель. На кровать самой не взобраться, а вот стянуть подушку и одеяла, устроить лежбище – запросто. Сложно без сиделки, но она ненавидела чужих людей в доме. Теперь надо набраться терпения и ждать.
***
Дрёму сменяли воспоминания. Озеро Селигер с его просторами, казавшееся ей в детстве необъятным морем. Поездки к бабушке с дедушкой в соседнее село на Троицу. И до колхозов, и в их время широко отмечали этот праздник. Отставляли всю работу. Шли утром в храм. Потом садились за накрытый стол. Затем шла главная часть торжества – катание на лошадях. Коней в этих краях выращивали издревле для дружин новгородских князей. Именно на них воины Александра Невского гнали пять верст по льду Чудского озера крестоносцев, псов-рыцарей. Накануне праздника лошадок чистили, одевали в «парадную» сбрую, использованную лишь раз в году. Если чаще то, чтобы доставить новобрачных в церковь на венчание, да отвезти в тот же храм младенца на крещение. Чинно рассаживались в таратайки в которых ездили лишь по торжественным случаям, да в уездный центр по делам. В прочие дни «рассекали» на телегах или санях. Начиналась езда по широким улицам, приветствия ехавшим навстречу односельчанам, ревнивые взгляды на коней, упряжь, повозки соседей. Каждый хотел, чтобы у него было лучше. Затем следовал обед, переходивший в чаепитие, а там и ужин. Молодняк разбредался водить хороводы, да петь песни под гармонику. Случались между парнями драки: один конец села на другой. Преимущественно из-за девчат. Мужики в эти разборки не вмешивались. Сами когда-то были такими, теперь остепенились. Когда народ погнали в колхозы, стало не до катаний. Лошадок забрали в «общественную» конюшню. Туда же сдали телеги. Пылились в сараях без дела оказавшиеся ненужными таратайки. Когда жены напоминали, дескать надо бы смазать колеса, да кожаную обшивку, мужики лишь с досадой махали руками. Уходили подальше, чтобы не сказать супругам что-то в сердцах.
Тогда же закрыли в округе церкви. Оставили на десятки километров лишь один храм – в селе, где жили дедушка с бабушкой. Только потому, что был он построен на народные деньги в память о войне 1812 года. Тамошние крестьяне всегда были «государственными», работали на царя-батюшку. Аккуратно сдавали в казну положенное. Царь был далеко, не выжимал соки, как крепостники-помещики. Словом, водились у мужиков лишние копейки. На них и возвели собор по инициативе тех, кто бил французов на Бородинском поле, под Вязьмой, Лейпцигом, брал Париж.
С потомками крепостников-помещиков встретились через несколько лет. Тогда прибыли в глушь прилично одетые мужчины, в большинстве своем с военной выправкой, их опрятные жены, хорошо воспитанные детки. Выселили в ту пору из Ленинграда всех «бывших» – офицеров, жандармов, полицейских, банкиров, владельцев заводов. Представители «старого режима» оказались толковыми бухгалтерами, экономистами и даже инженерами. Дела местной промышленности пошли вверх. Вечерами «переселенцы» устраивали домашние спектакли и концерты, летними воскресеньями отплывали на лодках на пикники. Теперь местные обыватели потянулись к высланным за культурой. Дети быстро подружились. Хотя пацаны попытались поначалу издеваться над отпрысками буржуев. Но те умели за себя постоять. Знали бокс, джиу-джитсу, еще какие-то виды борьбы. Даже закоренелая шпана зауважала вновь прибывших.
Потом настал 1937 год. По замерзшему Селигеру прикатили грузовики, легковушки, крытые авто, прозванные в народе «черными воронами». В легковушках привезли сотрудников НКВД. Один из них – красавчик-еврей Ривкин остановился в директорской квартире ее отца. Уходил рано утром, приходил поздно вечером. Случалось, не приходил сутками. Уходя «на работу», чекист всегда оставлял по числу сестер три конфеты «Раковая шейка» – других в магазине попросту не было. Ну а «бывших» начали грести, словно сетями. Забрали папашу ее подруг Настеньки и Людочки.
– Его-то за что? – поинтересовался отец у Ривкина. – Человек смирный, хороший бухгалтер…
– Этот «человек смирный» в гражданскую войну был казачьим есаулом, майором, иначе говоря. Много красных бойцов и командиров под его шашкой полегло. Многих пленных он собственноручно расстрелял и порубал. Принимал участие в публичном сожжении видных донских коммунистов Долгополова и Лобачева, в повешении еще более видных донских коммунистов Подтёлкова и Кривошлыкова. Сам во всем сознался, вражина!
У нее, случайно подслушавшей этот разговор, не укладывалось в голове как всегда спокойный, невозмутимый и очень добрый дядя Викентий Аристархович мог убивать людей? Да еще столь жестоко! Она не порвала отношений с тёзкой – Людочкой и ее сестричкой Настенькой. Другие же сверстницы и сверстники отвернулись от детей врагов народа. Мальчишки, объединяясь в компании, били ребят поодиночке, отнимали у них завтраки. Доставалось и девчонкам. Когда в косички Людочки впился сынок местного начальника Казаринова, она вскочила на парту, раскрутила в сшитой мамой холщовой сумочке бутылочку с молоком, долбанула по темечку упитанному, наглому пацану. Тот свалился, долго лежал, не мог прийти в себя. Ее отвели к директору школы.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.