Рим. Цена величия

XI

Гай Цезарь был счастлив. В начале дня помолвка с любимой, затем удачная речь в сенате. Даже не дождавшись результатов голосования, он помчался на Аппиеву дорогу, зная, что его ждет там Юния.

Он издали увидел, что ее роскошные носилки окружены толпой молодежи. Сейчас все удивятся!

Глаза Юнии радостно вспыхнули, когда она заметила его. Они слушали поздравления и пожелания счастья, а каждый из них думал лишь о том, как бы скорей очутиться наедине.

– Знаешь, милая, – шепнул Гай на ухо девушке, – давай уедем отсюда. Я покажу тебе дворец Тиберия, мы вместе осмотрим Палатин и храмы форума. Ты ведь еще не видела Рима.

– Зато теперь я прекрасно ориентируюсь на ночной Субуре.

Они рассмеялись, вспомнив ночную вылазку в лупанар. И Юния подала знак рабам возвращаться. Народ Рима приветствовал их на улицах – весть об этой помолвке молнией разнеслась по городу. Отовсюду кидали охапки цветов, люди бежали вслед. Многотысячная толпа провожала обрученных до самого подножия Палатина.

Калигула попутно показывал Юнии Рим:

– Смотри, дорогая, видишь внизу это огромное желтое море? Это Большой цирк, сейчас он тихий и пустой, а несколько лет назад кровь лилась на этот песок. Множество диковинных животных привозили с разных концов империи на потеху толпе, которая забавлялась, глядя на жестокие битвы гладиаторов с кровожадными львами, пантерами, носорогами. А какие схватки устраивали меж рабами! Взятие и резня в Карфагене, покорение нубийцев! Еще маленький, я с наслаждением ходил сюда на многодневные игры. Никогда не забуду, как стошнило моего дядю, заику Клавдия, и его, полумертвым, под хохот толпы утащили домой. А теперь никаких игр, старый Тиберий запретил. А слово цезаря – закон! Направо, сразу за цирком, Палатин, где твой дом, даже сюда доносится аромат цветов.

Юния рассмеялась:

– Ты шутишь, Гай. Я не чувствую никаких запахов. Но аллегория твоя приятна, ведь на Палатине живем мы.

Калигула обнял ее и ласково погладил выбившуюся белокурую прядь.

– На нас смотрят тысячи глаз.

Но Юния и не попыталась отодвинуться.

– А хочешь, я могу при всех поцеловать тебя?

– Ой, нет, позже, иначе как совладать с тем внутренним огнем, что сжигает меня?

Они продолжали путь вдоль берега Тибра.

– Этот рев доносится с Бычьего рынка. Там живут мясники и торговцы скотом. И всегда много народу, я обхожу это место стороной. А вон тот маленький прелестный храм принадлежит Фортуне, – говорил Калигула.

Их привлек вид на Капитолий и на форум. О боги, сколько людей, мелких лавочек! Они осмотрели храм Сатурна с величественными коринфскими колоннами, где хранилась казна империи, храм Согласия, сенаторскую курию, где Гаю приходилось блистать своими ораторскими способностями, базилику Юлия. Юния приказала остановить носилки и наслаждалась видом храма Юпитера Капитолийского, перед которым сидел гигантский бог в золотом шлеме.

Рим, который она видела только ночью, потряс ее дневной красотой и величественностью. Медленно продвигаясь к Палатину, они посетили Жемчужный портик в верхней части форума, где Калигула приобрел для своей невесты ожерелье из розовых жемчужин Индийского океана.

Форум поразил Юнию своей контрастностью. Великолепные мраморные храмы, обилие дивных статуй, у подножия которых расположились мелкие торговцы. На Комиции, где заседают судьи и с трибуны выступают ораторы, Гай указал ей на дающих за небольшое вознаграждение ложные клятвы; рядом с восстановленной статуей Марсия, историю которой поведал всезнающий Калигула, Клавдилла увидела спорящих адвокатов и свидетелей. Перед великолепной мраморной базиликой располагались лавки ростовщиков, а рядом толклись потаскухи. В средней части форума, около канала, ютились рассказчики притч, пьяницы и бездельники в ожидании подачек от богачей. За величественным храмом Кастора и Поллукса Калигула дозволил Юнии взглянуть одним глазком на воров, делящих добычу и обсуждающих план ночных грабежей. Клавдиллу не смутило, что многие из них запросто приветствовали Гая.

У красивого небольшого источника Ютурны пили чудодейственную воду отвратительные калеки. И повсюду толпы праздношатающихся, обсуждающих правительственные новости, известия с границ империи, чужие разводы и браки. Отдых стаи воронов на храме Согласия собрал наибольшее количество зевак, кошели которых нагло срезали воришки.

Попутно Гай рассказывал невесте, что раньше на форуме часто устраивались пиршества для многочисленной толпы и кровавые гладиаторские бои. Особенно этим прославился Юлий Цезарь, имя которого чтится плебеями вовсе не за военные заслуги перед империей, а лишь благодаря памяти об этих бесплатных представлениях и обедах.

Наконец они подъехали к большому дворцу Тиберия.

Гай Цезарь провел уставшую Юнию в свои покои, изобилующие поистине восточной роскошью, и приказал подать обед.

– Ты голодна, моя звездочка? Смотри, в какой компании мы будем обедать! Вот сам божественный Август, вот Сулла, знаменитый Цезарь, император Тиберий. – Гай показал статуи, стоящие в нишах триклиния.

– Мне не нужна компания мраморных истуканов. Я счастлива, что буду обедать с тобой, – ответила Юния и возлегла рядом на ложе.

– Мы недолго будем одни. Я позвал Ливиллу и Агриппиниллу. Познакомлю тебя с сестрами, и аккуратней с ними – они злы на язык и завистливы, как все римлянки. Придут мои друзья: Луций Лициний, Макрон, я отправил приглашение твоему отцу, будут Мнестер и Аппелес. Скорее всего, явится еще кто-нибудь из сенаторов.

– А Друзилла? – Юния искоса глянула на Калигулу.

– Ее не будет. Она с мужем Кассием Лонгином в Капуе, на своей вилле.

– Гай, если мы будем одни недолго, давай тогда осмотрим твою спальню. Слухи о фривольных фресках дошли даже до Александрии. Номенклатор пригласит нас, если явятся первые гости. – Юния призывно улыбнулась.

Кровать Калигулы поразила ее большой высотой и огромными размерами. А фрески, как заметила она, были потрясающи, но более подходили для лупанара. Искусные художники мастерски изобразили любовные похождения богов, не обойдя вниманием и Юпитера Громовержца. Лик ревнивой Юноны, заставшей мужа с прекрасной Ио, был впечатляюще реалистичным. Но Калигула не дал Клавдилле рассмотреть все подробно, подхватил ее на руки и принялся целовать, сгорая от желания.

Он не замедлил доставить драгоценную ношу наверх по приставной лесенке, и там, на роскошной кровати, они провели в любовных играх два часа. Номенклатор несколько раз являлся за наследником, но получал в ответ подушкой по голове. Наконец Юния запросила пощады. Тело ее болело от ненасытных ласк Калигулы, волосы растрепались, губы припухли от частых поцелуев. Гай лежал рядом и любовался, как она безуспешно пытается собрать в пучок свои белокурые локоны.

– Ты прекрасна! – просто сказал он.

Она стукнула в маленький гонг, найдя под подушкой молоточек.

– Только не говори, что нарочно прятал его, – произнесла она, лукаво улыбаясь.

– Конечно. Помнишь, тогда, в Антиохии, я обещал, что сам буду причесывать тебя, омывать, делать массаж? Я помню свои слова.

Рабыни принесли желтую тунику для Юнии, расческу и черепаховый гребень. Калигула натер нежную кожу девушки нардовым маслом, помог одеться и стал орудовать гребнем в волосах. Юния вскрикнула:

– Ну вот, ты вырвал половину. Больно!

– Прости, у меня мало опыта. Все-таки лучше кого-нибудь позвать.

Наконец черепаховый гребень надежно утвердился на затылке и сборы завершились.

В большом триклинии уже собрались приглашенные, выпивая и закусывая в ожидании хозяина. Кравчие без устали подносили новые блюда и черпали вино. Тонкие фигурки девушек скользили, разбрызгивая духи и посыпая пол розовыми лепестками. Танцовщицы в прозрачных хитонах кружились под нежную музыку свирелей.

Когда вошел наследник императора с Юнией Клавдиллой, все сразу поднялись, приветствуя обрученных. Силан, возлежавший в стороне с сенаторами, побледнел, увидев их вместе. «Куда катится римская империя? Моя дочь позорит славное имя Юниев, появляясь вдвоем с женихом без отца и матери, остается с ним наедине. Слава богам Аида, что ее мать не дожила до такого позора». Но Силан напрасно беспокоился: никто даже и не думал о нарушении обычаев невестой. За Калигулой настолько прочно укрепилась дурная репутация, что все, что делал он, воспринималось как само собой разумеющееся.

Едва гости успели совершить первое возлияние во славу богов и отведать первые блюда, как номенклатор провозгласил имена сестер Калигулы. Они ворвались в триклиний, ослепительные в блеске драгоценностей. Торопливо раскланявшись, молодые женщины подошли к брату.

– Сапожок, что все это значит? Это твоя невеста? – принялись расспрашивать наперебой.

Калигула взял Юнию за руку и произнес:

– Юния, имею честь представить тебе твоих будущих сестер. Это Агриппинилла, – он указал на рыжеволосую красотку в лиловом хитоне, расшитом золотыми лотосами, – и Ливилла. А это моя невеста, – сказал он, обратясь к сестрам, – дочь Марка Юния Силана, Юния Клавдилла.

Марк Юний приблизился и церемонно поклонился. Агриппинилла свысока оглядела его, а Ливилла искренне улыбнулась.

– Ваша дочь прелестна, – сказала она, – мы рады принять ее в нашу семью.

– Наш брат непредсказуем порой, – вставила Агриппинилла, – знатные римские семьи мечтали выдать за него своих дочерей. А он предпочел не изнеженную римлянку, а загорелую провинциалку.

Силан растерялся. Его начала бить мелкая дрожь: он отвык от таких тонких намеков и издевательств. Его выручила дочь. Грациозно поднявшись с ложа, она приблизилась к Агриппиниле.

– Говорят, изнеженность римлянок приводит порой к больному потомству, – мило улыбнувшись, сказала она. – Наследник цезаря, готовясь со временем принять власть над империей, должен уже сейчас позаботиться о здоровом надежном преемнике.

Ливилла усмехнулась, глядя на растерявшуюся сестру, а та нервно затеребила край муслиновой шали. Юния же коснулась ее руки и произнесла:

– Я привезла из Александрии чудное масло для отбеливания. Если женщина предпочитает прозрачный муслин в дневное время, солнце оставляет на коже свой темный след. Я пришлю тебе флакончик.

Калигула захлопал в ладоши:

– Великолепно, Юния, мою сестру впервые подвел ее злой язык! Всем видно, что твоя кожа белее, несмотря на то что ты выросла под палящим египетским солнцем. Осторожней, Агриппинилла, ты встретила достойную соперницу! Теперь ты видишь, что мой выбор был далеко не случаен.

Обед продолжался. Актеры услаждали присутствующих интересной пантомимой, звучала музыка, рабы без устали меняли блюда и подливали вино в чаши обедающих.

Ливилла нагнулась к сестре:

– Прекрати, Агриппинилла, хватит злиться. Ты получила по заслугам, умей это признать. Мне понравилась Юния. Посмотри, с каким достоинством она держит себя в обществе знати. Такое впечатление, что она всю жизнь прожила в Риме, а не приехала сюда три дня назад.

– Она не такая простушка, как показалась, – зашипела Агриппинилла, – надо быть осторожней. Ты знаешь характер нашего брата. Он подлый коварный извращенец, лишивший девственности Друзиллу, способный на любое предательство и злодеяние. Но эта цыпочка еще хлеще его будет.

Ливилла отмахнулась.

– До чего ж ты злая, сестра, – сказала она, отправляя в рот кусочек жареной утки. – Язык твой, что метла.

– Поверь мне, она еще покажет себя. Думаешь, чего он притащил ее из Александрии? Ждал пятнадцать лет? Не мог забыть все это время? Просто он знал, что на другом краю империи живет вторая половина его гадкого существа. Юнии уже давно за двадцать, с такой необыкновенной красотой она бы уже успела много раз выйти замуж. Однако дождалась Сапожка.

– Говори тише, – испуганно произнесла Ливилла и отодвинулась от сестры. – Брат смотрит на нас. Кто-нибудь из рабов может подслушать твои речи.

Напуганная Агриппинилла выдавила из себя улыбку и подняла чашу, призывая присутствующих выпить за обрученных.

Спорящие сестры не замечали, как сквозь опущенные ресницы за ними наблюдает Юния Клавдилла. Обе красивы, но слишком разные. Рыжая Агриппинилла подобна вихрю, резкая и порывистая, яркий грим умело скрывает некоторую грубоватость скул, речь тороплива и быстра, темно-зеленые глаза порой мечут яркие молнии. Она очень похожа на мать, белокурая Ливилла же больше наследовала черт отца, но нрав ее, видимо, мягок и нерешителен. Сестра ей говорит что-то грубое, а ответный взгляд светлых глаз по-прежнему добрый и любящий.

От зоркого глаза Юнии не укрылся смысл беседы между сестрами. Ей было приятно, что Ливилла сразу встала на ее сторону, Клавдилле она пришлась по душе. Доброта это не показная, а от сердца, хотя хитрые огоньки частенько вспыхивают и гаснут в ее глазах во время разговора с Агриппиниллой. Что ж, и Ливилла не так проста, как могла бы показаться не искушенному в игре лицемерия человеку.

Время расставит все по местам, вскоре прояснится, кто враг, а кто истинный друг.

Через час Марк Юний поднялся со своего ложа и приблизился к Калигуле:

– Гай Цезарь, нам с дочерью пора ехать домой.

Наследник хмуро глянул в его сторону. Его начал раздражать будущий тесть. Он давно заметил, что Силан недоволен их помолвкой, видимо наслушавшись сплетен. Помнил Калигула и его тяжкий вздох, когда юрист спросил у Юнии, хочет ли она обручиться с ним согласно воле отца. Однако он не стал возражать Силану и, прощаясь с Юнией, сжал ей руку. По глазам ее он видел, что она верно истолковала этот знак.

Вслед за ними удалились и сестры. Ливилла перед уходом Юнии и Силана пригласила девушку завтра утром на прогулку. Та согласилась с одобрения отца.

Едва они покинули общество, как Гай Цезарь подал знак, и в триклинии появились полуобнаженные женщины, музыка зазвучала громче, рабы принялись подливать еще усерднее в чаши гостей. Номенклатор объявил о приходе Невия Макрона и Луция Лициния. Они ввалились пьяные, к восторгу Калигулы. Началась оргия.

Гай Цезарь, хмельной, пустился исполнять танец, нацепив цветочный венок на рыжую голову. Овации сопровождали его выступление, и громче всех старались аплодировать сенаторы, пытаясь заручиться его расположением. Полуобнаженная гетера улеглась на ложе хозяина, но Гай столкнул ее, крича, что хранит верность невесте. Все смеялись, не веря его словам.

Через три часа ложа гостей начали пустеть. Оставались лишь Макрон, Луций Лициний да приехавшие актеры Мнестер и Аппелес. Все убеждали Калигулу отправиться в один из кабаков Субуры. Кровь играла, разгоряченная вином. Калигула больше всех любил ночные приключения: вылазки обычно заканчивались или пожаром, или разгромом какой-либо лавчонки, или схваткой с вигилами.

И Гай Цезарь отдал приказ рабам принести всем шлемы и кирасы с птеригами, чтобы римляне принимали их за разбушевавшихся легионеров. Рабу Ботеру потихоньку было велено отнести Юнии подобную одежду, чтобы она незамедлительно явилась. Калигула не хотел, чтобы невеста пропустила ночное веселье.

XII

Ей не хотелось уезжать из дома Гая. Но противоречить отцу она не решилась, видя, что Калигула тоже молчит. Она и так перешла все границы приличия в этот день, выехав на прогулку без мачехи и проведя время вдвоем с женихом. Красноречивое пожатие руки дало знать, что они еще встретятся до рассвета. Это ее утешило.

Силан был хмур и всю дорогу до дома отмалчивался, казалось не обращая внимания на рассказы дочери о Риме. По приезде он закрылся в таблинии с Кальпурнией, и они долго о чем-то спорили.

Юния за это время приняла душистую ванну, вдоволь насидевшись в горячем серебряном чане. Хлоя сделала ей массаж, наложила питательную маску из теста с ослиным молоком, растерла нардовым маслом. Неожиданно зашел Паллант и передал просьбу отца зайти в таблиний. Со вздохом Юния подчинилась.

Отец ожидал ее уже один, без ненавистной мачехи. Девушка села в мягкую катедру ближе к тлеющей жаровне и осмотрелась. Силан с любовью расставил здесь свитки с творениями любимых поэтов и трудами историков, украсил ниши бюстами Катулла, Горация, Овидия и слепца Гомера. Невысокая статуя императора Тиберия стояла на столе. Стены и потолок таблиния были расписаны героическими эпизодами странствий Улисса.

– Юния, – наконец заговорил Марк. – Для тебя не секрет, что я против твоего брака с наследником императора, несмотря на то что породниться с сыном уважаемого мною Германика – высокая честь для нашего рода. Ты отдаешь себе отчет, что Гай не такой, как его героический отец, что он не унаследовал ни одной черты его великодушного и мужественного характера? Его нельзя назвать и бледной тенью Германика. То, что о нем говорят в Риме, – ужасно. Его поведение идет вразрез со всеми нормами морали…

– Я не хочу слушать тебя, отец. Мне не нравится, что ты оскорбляешь Сапожка, которого я люблю с того мгновения, когда Агриппина рассказала мне о нем. Он именно тот, о ком я мечтала. Как ты не можешь понять, он половинка моей души. Мы хранили друг другу верность более пятнадцати лет, и вот теперь, когда его усилиями Тиберий вернул нашу семью в Рим, он сдержал свое обещание жениться на мне, которое дал, будучи мальчиком восьми лет. Неужели это ни о чем не говорит тебе?

Юния принялась нервно крутить отточенный стиль, сжимая тонкими пальчиками острые грани. «Мой отец не умеет быть благодарным, – раздраженно думала она, – жить в роскошном доме самой Ливии, иметь множество рабов, не потратив даже и асса по приезде в Рим. Все подарил нам мой Сапожок! А флакончики с драгоценными духами, дорогие туники, украшения, плащи, золоченые носилки… Что нужно этому завистливому гордецу?»

– Я прошу тебя, дочка, – продолжал Силан, – давай вернемся в Александрию. Я не хочу жить за чужой счет, это претит мне. Гай Цезарь не хранил тебе верность эти годы. Я слышал, что у него была связь с родной сестрой. Я не хочу, чтоб моя единственная дочь погубила свою жизнь, сойдясь с человеком, запятнавшим себя подобным преступлением.

– Отец, твой голос напрасно дрожит, я знаю о Гае все. Он говорил мне об этом инцесте, случившемся лишь потому, что Друзилла похожа на меня. Помнишь, даже Агриппина упоминала о нашем сходстве много раз. Пусть он не хранил мне верность телесную, да и как такое можно требовать от молодого мужчины? Но в сердце его царила одна я. Я пойду к себе, отец, давай, прошу тебя, больше никогда не говорить об этом. Единственное, что скажу тебе: если хочешь, после свадьбы забирай Кальпурнию и возвращайся в Александрию.

Силан побледнел: внезапно сдавило грудь, и черные мушки зароились перед глазами. Он сел в кресло, держась за сердце.

– Что творишь ты со мной, Юния? Не чтишь семейных обычаев, посягая своим ослушанием на власть отца. Я вправе убить тебя собственноручно за неповиновение…

– И представь себе, что последует за моей смертью, – зловеще проговорила девушка. – Ничто не спасет тебя. Даже вмешательство самих бессмертных богов не даст тебе уйти от мести Калигулы.

В сердцах размахнувшись, Юния резко вонзила стиль в деревянную капсу со свитками Катулла и выбежала из таблиния. Злоба переполняла ее сердце, душила цепкими пальцами. Отец угрожал ей смертью за непослушание! Как он смел! У своих покоев она налетела на Гемму, больно стукнулась коленом и влепила рабыне звонкую пощечину.

– За что, госпожа? – Слезы полились из глаз девушки, а на щеке отчетливо проступило красное пятно от сильного удара.

– Что ты бродишь тут, глупая?

– Раб Ботер дожидается тебя у ворот, привратник только что доложил мне о нем, и я тебя искала. – Голос Геммы дрожал от страха.

Юнии захотелось вмазать ей еще, но она сдержалась и пошла к двери.

Ботер с каким-то свертком дожидался ее у входа в атриум. Он поклонился:

– Мой господин просил тебя прибыть к нему тайно и незамедлительно, переодевшись в это платье. – Он подал сверток.

– Ты знаешь тайный криптопортик, ведущий во дворец Тиберия?

– Да, госпожа.

– Отлично, таким способом мы быстрее проберемся во дворец.

Хлоя и Гемма, заплаканная, с пылающей щекой, быстро облачили девушку в красную тунику с птеригами офицера легиона и натянули парик. Хлоя тонкой кистью подвела брови и юношеские усики, и Юнию стало не узнать.

Она предусмотрительно запаслась светильником, и они с Ботером за четверть часа добежали до покоев Калигулы.

XIII

Оставшись в одиночестве, Силан дал волю своему отчаянию. Скупые мужские слезы покатились по морщинистым щекам. Глупец! Куда исчезли все тщеславные надежды? Даже выгодный брак дочери не сделает его нужным и значительным человеком. Клавдилла вознесется в блеске величия, а он окажется забыт и заживо похоронен в стенах дома.

Ему вспомнились молодые годы, когда он только вышел из стен школы и тога совершеннолетнего легла на плечи. Блаженные дни, полные развлечений! Богатство семьи открывало перед ним широкие перспективы, он мог добиться квестуры или жреческой должности, уехать в путешествие по Востоку, побывать в прославленной Греции – он мог все в те далекие годы. Честолюбивый отец сочетал его браком с девушкой из семьи знатного патриция. А он сам загубил свою жизнь ради ласкового взгляда распутной девки, пусть и самой прекрасной на свете. Стоило ли того ее мимолетная благосклонность? Опустив голову, Силан задумался. Черная ночь сгустилась вокруг него, вспыхнули факелы, и в их неровных отсветах заплясала на ростральной трибуне дивная нагая танцовщица. Старик мучительно застонал, до боли сжав тонкие губы. Боги подарили ему это блаженство, заставив расплатиться страшной ценой. Нет! Никогда не жалел он о том, что сотворил, перечеркнув всю жизнь! Память об этом неземном блаженстве стоила долгих лет, прожитых в Александрии. Юная Клавдия простила его и без колебаний поехала в ссылку за мужем, от которого с гневом отрекся родной отец. Бедный старик! Позор единственного сына лишил его смысла жизни. Клавдия привезла с собой достаточно денег, чтобы купить приличный дом, Силан быстро завел знакомства и был избран в совет старейшин города. А сколько мудрости почерпнул он в богатейшей библиотеке! Жизнь наладилась, и все шло хорошо, пока не умерла Клавдия, подарив жизнь долгожданному ребенку. Но и этот удар он пережил, воспитывая маленькую дочь, а затем встретил вторую запоздалую любовь.

Ах, Юния! Если б не шел он на поводу у слепой отцовской любви! В своенравной малышке с белокурыми локонами и черными глазами воплотились до боли дорогие черты Клавдии. Разве мог он отказать ей в удовольствии отправиться в путешествие по Египту с великим Германиком и сопровождать его в Сирию?

Знал ли он, что знакомство с Сапожком перевернет всю их жизнь? Сколько достойных молодых людей просили руки Юнии, чья красота ярким цветком расцвела к четырнадцати годам. К каким ухищрениям прибегала любимая дочь, чтобы отпугнуть очередного кандидата или заставить отца дать отказ! Силан даже за голову схватился, припомнив эти кошмарные годы. От женихов не было отбоя, но ни один не тронул сердце неприступной красавицы. Знал бы он, что она хранила верность детской любви и терпеливо ждала своего Сапожка. Каким счастьем лучились ее дивные глаза, когда однажды курьер привез разрешение вернуться! Силан даже не рискнул настаивать на том, чтобы остаться в Египте. Радость дочери захватила и его. Рим! Далекий Вечный город манил и прельщал, а здравый смысл молчал.

Как он заблуждался! Приказ цезаря о восстановлении в гражданских правах не принес ему богатства и почестей. Какой яркой и насыщенной казалась теперь жизнь в Александрии! Раньше Силан не отдавал себе отчета в том, что вся римская суета ничтожна и пуста. В молодые годы они с друзьями посещали все обручения, свадьбы, выступали свидетелями на заседаниях в суде, слушали чтения на форуме, разносили новости по знакомым. Они не забывали дни рождения, посещали больных, поздравляли избранных кандидатов. Каждое из этих занятий казалось необходимым, но в итоге они лишь бесцельно отнимали все время и оказывались бесполезными.

Сейчас он слишком стар, чтобы восстанавливать прежние знакомства и заводить новые. Гордость бывшего старейшины Александрии не позволила бы ему простаивать в атриуме влиятельных лиц, унизительно выпрашивая подачки. Над ним бы просто посмеялись.

Дочери быстро вскружила голову слава. Боги, не дайте ей повторить ошибки отца! Пусть одумается и откажется от рокового шага. Этот брак сгубит ее, распутный нрав Калигулы еще заставит страдать.

Силан утер скупые слезы. Что ж, да будет так! Он уедет после свадьбы дочери, но у юриста оставит для нее деньги, чтобы она всегда смогла вернуться в его дом. Он будет ждать, и вряд ли это ожидание затянется.

XIV

Шумная компания веселилась вовсю, сам наследник императора, черпая из большой амфоры красное вино, поливал им прозрачные хитоны гетер. Пьяные девушки, мокрые и босые, бегали от него по триклинию.