Трамп под юбкой: гудбай, Америка!

Есть на Манхэттене и место, где Новый год один в один похож на наш – с водочкой, застольным пением и танцами на бровях вприсядку. Однако эту новогоднюю вечеринку едва ли назовешь истинно нью-йоркской – проходит она на легендарном Брайтоне в местных ресторанах с гордыми и ностальгическими названиями «Националь», «Метрополь», «Москва» и так далее. А русские чайные тут такие, каких ныне здравствующие россияне видали только в кино. Двери чайных из кованого самоварного золота охраняет свирепой наружности швейцар в русском кафтане, всем своим видом показывающий, что это клуб закрытого типа, только для избранных – так и хочется сунуть ему "рупь", «пропуск-вездеход» советских времен. Вечером 31 декабря к дверям брайтонских двойников «олдскульных» заведений из советского прошлого Москвы, Одессы и Ростова съезжаются самые длинные и помпезные в Бруклине лимузины, из которых выпархивают пафосные дамы в шиншиллах и их кавалеры в медвежьих шубах. Зато ближе к утру из-за золоченой двери выносят вполне заурядного вида пьяных, побывавших лицом в салате. Такой уж это праздник. С наступающим и вас, где бы вы ни были!

На Брайтоне всегда хорошая погода: за дождь не помню!

Для своего удобства американцы наловчились превращать в лаконичные дайджесты не только многотомную литературную классику, но и многовековую мировую культуру. В титульный мегаполис своего восточного побережья страна, где главный абориген – эмигрант, умудрилась втиснуть целый мир в миниатюре. В один Нью-Йорк поместились маленькие Италия, Индия, Китай, Испания, большинство латинских стран и вся Африка. Но мы отправимся в район, который для каждого русскоязычного человека окажется и машиной времени.

Если, находясь в NY, вы вдруг соскучились по родине предков – неважно, выросли вы на ней сами или только слышали о ней от тех самых предков – вам на станцию нью-йоркской подземки под названием «Brighton Beach».

Формально Брайтон, названный так в честь Брайтон-Бич авеню – своей центральной улицы, тянущейся вдоль атлантического пляжа – часть одного и четырех крупнейших нью-йоркских «боро» (районов) – Бруклина. Считается местом компактного проживания русскоязычных эмигрантов, а состоит из пары десятков кварталов, большинство домов в которых расположено под мостом с постоянно грохочущими поездами (на отрезке над Брайтон-Бич авеню проходит не под, а над землей).

Но на деле Брайтон-Бич – это подлинный кусочек России в Нью-Йорке, причем большей частью России советской. Эту часть Большого Яблока (так местные называют NY в честь символа города) еще в прошлом веке облюбовали выходцы с советских «югов» – из Одессы, Кишинева, Тбилиси, Бухары, Алма-Аты и других колоритных южных городов. Сейчас, конечно, под брайтонским мостом живут уже их внуки и даже правнуки, но особый – почти курортный – колорит места никуда не делся. Залихватский и одновременно неторопливо-вальяжный: закроешь глаза – и будто в Ростове-папе образца конца прошлого столетия. В силу своей пронзительной ностальгичности этот кусочек Бруклина многократно воспет во всех видах эмигрантского искусства – от ресторанных бардов и уличных художников до настоящего (некоммерческого) кино и литературной «нетленки».

– А у вас тут правда всегда дожди? – вспомнив о кино, интересуюсь у продавца лавки «Мясоедовская».

За прилавком оказывается сам хозяин: «Ну хто ж на нашем дистрикте (квартал – англ.) не знает Сему Мясоедоева?!»

– За дождь не помню, – на секунду задумавшись, отвечает мне тот Сема, хозяин собственной мясной лавки, – Но колбаса у нас такая, шо Москва ваша имеет бледный вид! Особенно сейчас.

С погодой на Брайтоне и впрямь все «в ажуре»: в Нью-Йорке вообще очень приятный климат, за зимними исключениями в виде пронизывающего ветра с океана. А вот с «натурализацией» новичкам с каждым годом все сложнее: нет уж былой задушевности и распростертых объятий вчерашних земляков. На уровне внуков первых эмигрантов сегодняшние брайтонцы (по мнению их самих) – это, скорее, «нью американцы, все еще говорящие на рунглише».

«Рунглишем» лингвисты окрестили перченую языковую смесь, на которой беседует Брайтон-Бич. Сами аборигены Брайтона описывают свой рунглиш как «рашн-америкэн сленг с одесским выговором, еврейским акцентом и вставками на идиш».

В качестве привета Одессе-маме из-за океана брайтонцы очень любят уменьшительные суффиксы. Под брайтонским мостом живут сплошные Сонечки, Монечки, Сенечки, Юлики и Шмулики. Здесь издаются местные газеты – на своем и для своих. В брайтонском печатном слове используется тот же уменьшительно-ласкательный рунглиш, вроде: «Люся и Марик поздравляют Жорика и Беаточку с золотой свадьбой».

Но даже с рунглишем в стране эмигрантов обращаются вольно. Вот, к примеру, вывеска: и не аптека, и не оптика, а «Оптека». И это вовсе не ошибка, сделанная по неграмотности или от того, что родной язык напрочь забыт. Это, напротив, коммерческая находка, соединившая врожденный талант к торговле с американским прагматизмом. Слово «оптека» красноречиво скажет каждому брайтонцу, что в этом шопе можно и лекарство купить, и очки заказать.

– А шо в языке такого слова нет, таки кто это сказал?! – поясняет свою позицию хозяин «Оптеки». – Значит, будет!»

Кстати, Брайтон – единственное в NY место, где можно найти российские пилюли и снадобья, в том числе и подзабытые на собственной родине вроде марганцовки и боярышника на спирту.

Чужие тут не ходят

Так говорили о Брайтоне лет 40 назад, когда здесь осела новая партия мрачных и неулыбчивых «совковых» товарищей, натурализовавшихся, как вспоминают старые брайтонцы, «медленно и невежливо». В 70-80-е годы прошлого столетия американцы на юг Бруклина и носа не казали – боялись местных жиганов, карманников и прочих «остапов бендеров» с Брайтон-бич-авеню. Сегодня же на Брайтоне много «пришлых» – как туристов, так и нью-йоркцев, «подсевших» на русские пельмени. Но на каждого, кто говорит не на рунглише, аборигены все равно смотрят так, будто спрашивают: «Заблудился, милок?»

«Своими» на Брайтон-Бич считают только латиноамериканцев из соседнего «испанского» квартала. Мексиканцы на Брайтоне энергично лепят вареники в русских ресторанах или стоят на улице с «бабушкиными пирожками на капусте». А горячие пуэрториканские юноши ухлестывают на променаде за пышными одесскими мамзелями.

– За просмотр нашего Брайтона пора деньги брать! – вносит рацпредложение бывшая ударница советских пятилеток, а ныне бабушка брайтонских внуков из дома-полной чаши. – В Египте вон показывают бедуинские деревни за деньги, а мы чем хуже?!

Ничем-ничем, баба Муся! Конечно, а шо они хотели за бесплатно вот это вот все?! Щедрый винегрет из Одессы-мамы с Ростовом-папой, с диссидентской Москвой 60-70-х годов и с Нью-Йорком XXI века? Да еще и прямо на атлантик-бич (бич – пляж – англ.)!

Действительно, брайтонских «картин» – зарисовок из повседневной жизни района – сегодня, пожалуй, не увидишь даже в местах, в свое время подаривших Брайтону новых жителей с их старыми воспоминаниями. Ни в Одессе с Кишиневом, ни на самой модной авеню соседнего гламурного Манхеттена, не увидишь столько роскошных шуб и бриллиантов, сколько на брайтонском променаде под грохочущей эстакадой метро.

Здесь любят, чтобы все от души, чтобы Беня в «кадиллаке», а Соня в алмазах – и чтобы на все это любовались соседи. Родителей и бабушек-дедушек нынешних брайтонцев в расцвете сил можно понять: Москву они помнят днем серой, а вечерами кромешно-мглистой. Вывески магазинов – синюшно-подслеповатыми, а прохожих – или мрачными, озабоченными добычей продуктов, или подозрительными, озабоченными легкой наживой.

Кстати, так называемых и представителей «нулевой волны» – русских, перебравшихся за океан в сытые нулевые, уже из свободной России, на Брайтоне не жалуют.

– Эти люди отрастили большие капиталы и такие же большие амбиции, – качает головой баба Муся из «дома-полной чаши». – Скупают пентхаусы на Манхэттене, а на Брайтон приезжают на такси поглазеть, как на диво. Неприятны нам они, не наши это люди.

Конечно, население сегодняшнего Брайтон-Бич состоит не только из энергичных, но малообразованных провинциалов, вывезенных из России еврейских бабушек, полумафиозных российских бизнесменов, убежавших за кордон еще в 90-х прошлого столетия, и их потомков. Многие русские американцы второго-третьего поколения, уже давно не имеющие проблем ни с чистым английским языком, ни с работой на Америку, ни с американскими бытовыми привычками, не торопятся съезжать с Брайтон-Бич, а только меняют здесь квартиры на лучшие и большие.

– Тратят большие деньги, шобы не под мостом, как у всех, а на первой линии пляжа. Там на Брайтоне самое дорогое жилье. Готовы платить, лишь бы не съезжать с дистрикта.

Конечно, пусть инглиш у потомков русскоязычных переселенцев и свободный, и даже совсем без акцента, но они все равно привыкли покупать свежий щавель, в кафе заказывать домашний борщ с пампушками, а вечерами дефилировать, разглядывая и обсуждая встречных-поперечных, по набережной, заменившей их родителям черноморские променады.

А вот купаться в районе Брайтон-бич, как тут говорят, «не то, чтобы нельзя, но и не можно». Только если уж совсем жарко или рано утром: пляж хоть и поддерживается в чистоте, но в хорошую погоду всегда переполнен.

Понаедут тут всякие…

На Брайтоне (и только на нем!) можно купить самые чудные и редкие вещи – ручные узбекские ковры, бюстгальтеры на четыре пуговицы, чугунные мясорубки Харьковского завода, бязевые носки, нитки мулине и даже зубную пасту «Поморин».

Как уверяют местные, даже кепки-«аэродромы» вот уже полвека продаются в одном и том же месте – в закутке у дяди Гоги.

Брайтонцы – народ читающий. Под мостом с утра пораньше можно купить все (!) свежие российские газеты, равно как и подшивки полувековой давности – газеты «Правда» или журнала «Наука и жизнь» и иже с ними. Самый большой книжный магазин на Брайтоне носит название «Санкт-Петербург»: модные литературные новинки на русском попадают сюда одновременно с Москвой, а чаще даже с опережением.

– Я хочу подарить вам две свои книжки! – говорю менеджеру в торговом зале.

– А зачем? – подозрительно интересуется он, явно отчаянно выискивая в моем предложении скрытый подвох.

– Мне будет приятно, если вы продадите их в своем замечательном магазине, – отвечаю в стиле «Мимино». – А вам будет приятно, что вы получили их бесплатно, а их покупают, и вы закажете еще из Москвы.

Тут книгопродавец наконец понимает, где корысть и во сколько она «встанет нашей лавочке», и, расплывшись в доброй улыбке, печатные дары от меня принимает. Но осторожность его понятна: понаедут тут всякие, а потом книжки пропадают!

Брайтонские доски объявлений – словно музей облика Москвы времен застоя. «Поступила в продажу пудра «Ланком» с запасным блоком». «Итальянские шмотки – родные, недорого». Веселят и вывески на магазинах: «Свежее мясо фермера Левы». А через дверь: «Салон мага и натуропата Семы Задунайского». Говорят, около будки, где продаются огромные горячие пирожки, одно время висела табличка: «Здесь был Горбачев, который хотел нашими пирожками накормить голодную перестройку».

Всеми главными деликатесами бывшего СССР угощают в многочисленных брайтонских ресторанах – русских, кавказских, еврейских и среднеазиатских. Когда на Брайтон-Бич открывается новый ресторан, а без этого не проходит и месяца, обмыть событие зовут всех добрых соседей. Выпьют ледяной водочки – и всем кварталом подбирают новому заведению название, непременно имперское: «Метрополь», «Националь», «Европейский», «Столичный».

А уж как гуляют на брайтонских именинах, так не гуляют больше нигде в мире! Угощение стоит в пять этажей: на первом сациви, на втором шашлыки, на третьем форшмак, на четвертом рыба-фиш, на пятом торт и пирожные. Но все равно самая интересная часть меню – музыкальная программа. Музыканты тут «жгут» без перекуров (кстати, из всего нью-йоркского общепита только в брайтонских ресторанах не запрещено курить). Шансон, дискотека 80-х и песни советских лет, многие из которых на родине давно позабыты. Дамы в вечерних платьях, кавалеры в лаковых штиблетах, шампанское рекой – и танцы, танцы, танцы!

Но, как говорят на Брайтоне, не всегда же вы будете выпивать и покупать, надо вам и погулять. Гулять тут надо по «бордвоку» (boardwalk) – деревянной эспланаде вдоль океана. Это самая длинная в Нью-Йорке прогулочная набережная – целых 5 км, тянется до самого Кони Айленда (Coney Island). Неторопливо шагая по ней в сторону парка аттракционов, вы сможете лицезреть брайтонскую публику во всей красе.

Не стоит думать, что брайтонцам плевать на культуру, у них есть культурный очаг – театр «Миллениум» (1029 Brighton Beach Ave). До последних событий здесь практически без перерывов выступали гастролеры из России – от широко известных русскоязычных певцов и юмористов до шансоньеток-однодневок и всяких герлс- и бойз-бендов «мейд ин Раша».

Но самым экзотическим брайтонским развлечением (все-таки Брайтон-Бич в Америке!) остается я русская баня с веником, водкой и селедкой. Аксессуары для бани, включая шайки и войлочные шапки, продаются тут же с уличных лотков. Затопят местные баньку по-черному – и воспарит над Брайтоном русский дух, и отчетливо запахнет Русью.

Почему американская мечта может обернуться трагедией

Мода на экскурсии по любимым местам знаковых персонажей национальной литературы появилась – а вернее, в очередной раз вернулась – во всем мире. В США это «трипы» по следам «Американской трагедии» и других произведений Драйзера, затрагивающих тему Великой Американской Мечты. А также по местам «самых мрачных ужасов начала прошлого столетия» от Эдгара По. Пройдемся по ним в назидательных целях и мы.

Заокеанские психологи полагают, что к популярным некогда экскурсионным программам (прогулки «по Драйзеру» и «по По» были на пике моды в Штатах в годы Великой депрессии (1929 – 1941 гг.) и сразу после Второй Мировой войны) нация вернулась именно сейчас, чтобы в наше непростое время освежить в памяти, в каких случаях великая Америкэн Дрим приводит прямиком на электрический стул, как Клайда Гриффитса из «Американской трагедии» Драйзера, или к мрачному умопомешательству, которое настигало героев Эдгара По.

Последний и самый успешный у публики роман американского писателя Теодора Драйзера появился в книжных страны в 1925-м году, а действие «Американской трагедии» разворачивается на восточном побережье США в первое десятилетие ХХ века – достаточно сытом и благополучном для расцвета в умах граждан амбициозной Америкэн Дрим, заключающейся в том, что каждый человек, независимо от происхождения и имеющегося статуса, может и должен добиваться лучшего места под солнцем. И на его пути к богатству и процветанию никто не вправе вставать.

В случае героя Драйзера Клайда Гриффитса путь к вершинам социума лежит через женитьбу на дочери богатого фабриканта (в годы написания романа в штате Нью-Йорк, где происходит лав-стори, промышленники стремительно богатели и набирали социальный вес). Прелестная Сондра из сливок общества влюблена и уже почти готова отдать руку бедному, но такому перспективному юноше, честно трудящемуся начальником отдела на фабрике своего богатого дяди – такая «девичья демократия» в начале 20-го столетия среди богатых наследниц считалась особым «шиком». Но есть проблема: до знакомства с Сондрой, разом олицетворяющей все то, о чем мечтает 23-летний американец, Клайд успел соблазнить свою подчиненную, и теперь она беременна. И таким образом оказалась именно той, кто встал на пути героя к его Великой Американской Мечте. Амбициозные тренды того времени велели нации решительно избавляться от любых препятствий, мешающих каждому фундаментально улучшить свою жизнь. Но работница фабрики родного дяди в интересном положении – не та препона, которую можно гордо устранить, не таясь. К тому же, Америка остается пуританской и аборты запрещены, такое можно сделать только в глубоком подполье, и то при наличии нужных связей и больших денег. Ни того, ни другого у молодого Гриффитса нет, а волшебная богатая Сондра Финчли благосклоннее с каждым днем, и вот-вот позволит больше, чем тайные поцелуйчики в укромных местах. Что же делать?! Об этом герой напряженно размышляет и в своем кабинете на дядиной фабрике воротничков в промышленном городе Ликург, и на великосветских вечеринках, куда его берет с собой юная Финчли. А золотая молодежь Ликурга на дорогих автомобилях, которые в то время были только у самых богатых (штатовский автопром в лице компании Генри Форда зародился в 1890-х, но бурно развиваться стал лишь в 1900-х) разъезжает по всему штату Нью-Йорк, славящемуся своими маленькими уютными городками и гигантскими озерами, называемыми в народе «великими». В одном из таких и тонет в итоге беременная подруга Клайда. О таком способе ее устранения герой действительно думал и даже подстроил прогулку по озеру, но оказавшись вдвоем с Робертой в лодке, не смог осуществить задуманное. Вместо этого впервые сообщил бывшей возлюбленной, что жениться на ней не намерен, она пришла в негодование, пара стала выяснять отношения на повышенных тонах, в результате чего лодка накренилась и оба оказались в воде. Только отлично плавающий Клайд спасся, а не умеющая плавать Роберта утонула. Вероятно, спасти отчаянно барахтающуюся на большой глубине девушку Гриффитс не смог бы, даже если бы хотел: в таком состоянии она бы и его утянула за собой на дно. Но герой Драйзера и не пытался: он вдруг понял, что его Великая Американская Мечта осуществилась сама. Выплыл, переоделся и поехал на вечеринку, где его ожидала Сондра, а в ее лице новая жизнь. Мечта сбывалась, но тяжелые мысли отравляли герою всю радость приобщения к высшему обществу и даже взаимную любовь с самой красивой и богатой среди «сливок». Тем временем следователь от республиканцев, олицетворяющий бедные пуританские слои американского общества, вознамерился во что бы то ни стало найти и проучить «богача, использовавшего и потом выкинувшего за борт простую фабричную работницу». Итог – мучительные месяцы в «одиночке» самой страшной тюрьмы штатов в ожидании очередного заседания суда, враждебность к молодому тщеславному Гриффитсу присяжных из простого народа и казнь на электрическом стуле.

Такой исход обусловлен в том числе и географией событий: на тот период часть Америки, где развернулась личная трагедия Клайда Гриффитса как олицетворение трагедии, которая может произойти с каждым американцем на его пути к мечте, была наиболее консервативной. Зато в наши дни все наоборот: за прошедшее с тех пор столетие с хвостиком более консервативным стало западное побережье.

Каждый населенный пункт, через который проходил путь его героя к Великой Американской мечте, выбран Драйзером не случайно – и везде, включая тюрьму Дом Смерти, писатель побывал лично. Прототипом Клайда Гриффитса стал Честер Джиллетт, в 1907-м году действительно утопивший свою возлюбленную Грейс Браун в озере Биг Муз (Большого Оленя), куда сегодня возят экскурсии любопытствующих поклонников Драйзера. В книге писатель назвал озеро, ставшее последним пристанищем беременной подружки героя, Биг Биттерн – Озеро Большой Выпи. На озере Большого Оленя сегодня имеется мемориальная табличка, напоминающая, что в этом месте произошли события, легшие в основу самого скандального романа в Америке первой половины ХХ века (в университетском Бостоне «Американская трагедия» вскоре после своего выхода даже была запрещен). Зато сегодня ее используют в качестве учебного пособия для студентов-юристов как иллюстрацию «сложного случая в юридической практике», ведь речи прокурора и адвокатов на «книжном» суде почти дословно списаны Драйзером с реальных речей сторон на суде над Джиллеттом, в итоге 30 марта 1908 года казненным с помощью электрического стула.

А за три года до этого 21-летний Честер Джиллетт из глубоко верующей семьи устроился на работу к своему богатому дяде на его фабрику в городке Кортленд, в книге он фигурирует под вымышленным названием Ликург. Части городов, по которым разъезжала богатая молодежь, Драйзер оставил реальные названия – Утика, Олбани, Скенэктеди. Другим придумывал названия, но близкие к реальным: в части штата Нью-Йорк, задействованной в «Американской трагедии», много античных названий населенных пунктов: Сиракузы, к примеру, Драйзер оставил в книге под настоящим именем, а реальную Трою переименовал в Гомер. Сегодня все эти небольшие городки штата, в народе называемые Ржавым поясом (что-то вроде российского Золотого кольца), предлагают отдельные экскурсии по следам драйзеровского романа.

Экскурсанты могут заглянуть даже в Дом Смерти – тюрьму Оберн в штате Нью-Йорк, где на электрическом стуле казнен реальный убийца Честер Джиллетт и его литературный двойник Клайд Гриффитс. В начале 1920-х годов прошлого века имеено эта американская тюрьма считалась самой жуткой и жестокой: именно в ней изобрели «обернское раскаяние» – изощренную систему пыток, выбивающую из заключенных признательные показания. Отличительная особенность Дома Смерти – камеры-одиночки и закон молчания, нарушивших гробовую тишину сидельцев подвергали жестоким телесным наказаниям. Дом Смерти действует и сегодня, хотя, конечно, условия в нем уже далеко не такие зверские, как век назад.

В Утике, где драйзеровский американский мечтатель веселился в светском обществе, туристам показывают местную психиатрическую лечебницу. Сумасшедший дом Утики был первым приютом для умалишенных в штате, причем экспериментальным. Именно там изобрели смирительную кроватку «Утика», представляющую собой ничто иное как настоящий гроб с небольшим решетчатым отверстием. Сейчас здание, где мучили несчастных больных, заброшено, но любопытные встречают там их призраки, которые видны даже на фотографиях.

Коньяк и розы

Крупнейший город в штате Мэриленд Балтимор основан в 1729-м и назван в честь лорда Балтимора, первого правителя провинции Мэриленд. Но туристам главным образом интересен тем, что тут жил и в 1849 году скончался американский писатель Эдгар Аллан По. Его прах покоится на пересечении Файетт и Грин-стрит в Балтиморе. С жизнью великого мистика и его смертью связана забавная балтиморская легенда, неожиданно превратившаяся в поучительную быль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.