- -
- 100%
- +
К счастью, пребывание в классе под руководством старой спинсты не было продолжительным. Толик не успел сполна вкусить чудной прелести замечательного качества всех без исключения посредственностей – искренней, ничем не замутнённой, чистосердечной зависти. Впоследствии, вспоминая эту историю, он пришёл к умозаключению, что природа поступает справедливо, одаривая гуманоидов щедро, но по-разному: кого силой, кого памятью, кого умом, а кого и вороньим клювом!
Его отец, прописав к ним в коммуналку бабулю Таню, получил ордер и ключи на новую трёхкомнатную квартиру в другом районе города. Семья быстренько перебралась туда. Новопрописанная бабуля прислала из села очередных пересыпанных тыквенными семечками гусиков на новоселье, а Толик со второй четверти перешёл в новую школу.
Школа, а точнее – гимназия, была давным-давно, лет двести тому назад, построена по распоряжению российской императрицы – немки Екатерины II для дворянских детей мужеского пола, собираемых изо всех поместий и угодий окрест. Мальчики и юноши проводили в её стенах бо́льшую часть года на полном пансионе, под присмотром воспитателей.
Толик с восторгом разглядывал высоченные потолки с лепниной по периметру и чугунные литые лестницы, привыкал к новым названиям, типа «рекреационное пространство», «актовый зал», «музей-читальня». А самое главное – учился с охотой и удовольствием.
Никто из его новых учителей не сомневался в том, что мальчик умеет читать и писать. Толик с лёгкостью запоминал стихи и тексты, сдавал изложения и сочинения на проверку, когда другие ещё только собирали разбегающиеся мысли в кучку.
По будням на работу первым уезжал отец. Мама будила лежебоку.
– Толииик! Каша в кастрюльке на конфорке. Масло в холодильник не забудь убрать. Мы ушли, вставай, а то в школу опоздаешь!
Одевала младшего брата, отводила в садик, бежала стремглав на завод.
Толик нехотя скидывал тёплое одеялко, судорожно ёжился от холода, проникающего сквозь щели в кирпичной кладке стен прямо под чугунные радиаторы-гармошки, и быстро-быстро, по-армейски, залезал в брюки, белую нейлоновую рубашку и джемпер. После туалетно-ванных процедур натягивал штаны на успевший остыть на холодном унитазе зад, бежал на кухню.
Из радиоточки прямо над столом выпевал неизменно бодрый детский смешанный хор под руководством маэстро Попова:
Отдаём мы любимой Отчизне своейИ учёбу, и труд,Пионерские песни,Пионерский салют!По воскресеньям радио транслировало любимую всеми «Радионяню». Шутки шутками, но некоторые физические и математические термины, такие как про «крысу-биссектрису, которая бегает по углам и разделяет их пополам», школьники запоминали на всю жизнь благодаря именно этой передаче. А про несклоняемые существительные, так эт вообще был шедевр!
Вдруг огромный обезьянСтал играть на фортепьян.Тут и взрослый, сняв пенсню,Хохотал на всю киню!Когда Толик приходил из школы, та же невзрачная, с закрытым деревянными реечками и куском синтетического полотна динамиком радиоточка несла в массы классическую музыку. В исполнении пианистов Рихтера и Гилельса, скрипачей Ойстраха и Когана вперемежку с песнями русского народного хора имени Пятницкого.
Дружные, по-колхозному сплочённые бабско-мужицкие голоса под игривые переливы балалаек, домр, баянов, сопелок и гусель звончатых вдохновенно выводили:
Пройдут года, настанут дни такие,Когда советский трудовой народВот эти руки, руки молодыеРуками золотыми назовёт!Наспех закинув молодыми руками в рот несколько ложек каши и запив бутерброд сладким чайком, Толик бегом бежал складывать учебники с тетрадками. Отделённая плотным занавесом от остального мира радиоточка к этому моменту заканчивала передавать последние новости и прогноз погоды. Сие означало, что через двадцать минут начинается первый урок.
Ноги – в ботинки «прощай, молодость!», лисью, подаренную дедом, шапку – на раскудрявую головушку, вязанный бабулей Таней из козьей шерсти шарф – на шею. Уже в дверях одну руку – в рукав пальто, другая засовывает ключ в замочную скважину, кубарем по лестнице, и – вон из подъезда! Уффф…
Двое ребят из его класса, Славик и Севик, жили в домах по соседству. Они всегда поджидали друг друга, чтобы идти в школу вместе. Иногда вместе опаздывали, за что и получали вместе нагоняй от классного руководителя.
А классным руководителем у ребят была милееейшая женщина. Умная, внимательная, требовательная, но в высшей степени доброжелательная, она постепенно стала восприниматься некоторыми учениками как вторая мать. Хотя с матерями в те благословенные времена напрягов как-то не было… Не то что с алиментщиками-отцами!
Говорили, что классная не вышла замуж из-за того, чтобы быть всегда и во всём со «своими детьми». Толик не понимал тогда, что значат эти слова, даже когда видел её с воспалёнными, красными от недосыпу глазами.
– Как же я могу не проверить ваши тетрадки?! – спрашивала Людмила Ивановна.
И слова эти звучали вовсе без претензии на сиюминутную благодарность юных шалопаев.
Учительница негромко вздыхала, открывая классный журнал:
– Жаль, вчера опять пропустила «Семнадцать мгновений весны». Обожаю Тихонова! После «Доживём до понедельника» у нас в пединституте в него весь курс влюбился.
До подросткового возраста проблем с успеваемостью у Толика не было и в помине. Экзамены на аттестат зрелости после восьмого класса он сдал, по утверждению Людмилы Ивановны – «с уверенностью и компетентностью студента-первокурсника».
Что означает подобная характеристика, Толик пока не осознавал. Но было чертовски приятно! Да и девчонкам нравилось.
А девчонки после полученного прошлым летом на Волге опыта интересовали его, надо заметить, больше, чем математика и физика с химией. Горрраздо больше!
Одна проблема – одноклассницы, похоже, были поголовно адептами пуританских взглядов на взаимоотношения полов. Процесс общения с парнями ими воспринимался исключительно как чинные провожания, романтические записи типа «шути любя, но не люби шутя!» в специально заводимых для таковой цели альбомах и томное молчание с красноречивым придыханием в телефонную трубку.
Мать, отвечающая на бесчисленные звонки, пока Толик сидел за уроками, порой не выдерживала, срывалась на анонимных воздыхательниц:
– Играйте с кем-нибудь другим в молчанку, а сюда нечего звонить!
Толик был полностью солидарен с матерью: ловить со звонящими было действительно нечего, кроме унылых провожаний, никуда не ведущих записок и, весьма редко, целомудренных поцелуев в щёчку.
Весной, когда с полей и лесных опушек запахло стягивающей с себя опостылевшую шубу распаренной землёй, а безудержный рок-н-ролл капели по подоконникам никак не позволял сосредоточиться на подготовке к экзаменам, у Толика разразился приступ нежности. Он написал Иринке.
«Ириш, привет! Как ты? Я хотел к тебе приехать тогда в Калязин, да родня не пустила. У нас начал таять снег. Лужи днём стоят огроменные, а ночью опять ледком покрываются. Мы с парнями из класса раскидываем снег с дороги по газонам, пробиваем во льду проходы, чтобы вода быстрее в реку уходила. Говорят, паводок в этом году будет нехилый. Но мы живём на горе, нам не страшно. Что думаешь делать летом? Отец хочет взять путёвку куда-то в Прибалтику, на море. Потом расскажу, как там. Пиши, буду ждать».
Ответ из Шевченко пришёл быстро.
– «Милый мой Толинька! Как же хорошо, что ты написал! Я так рада, что ты не забыл меня, что все слова, сказанные нами друг другу прошлым летом, были не пустым звуком, не мимолётным дуновением капризного ветерка. Думала, что ты мне уже никогда не напишешь, что такая я тебе не нужна. У меня ведь был выкидыш прошлой осенью, прямо на каникулах… Я очень жду лета, жду встречи с тобой, мой милый, хотя и не знаю, отпустят ли меня родители в этом году к бабушке на Волгу. Мама говорит, что вряд ли им с отцом дадут отпуск в июне или июле, что на МАЭКе вводят в строй новые мощности. Директор то обещает премии за перевыполнение плана, то орёт матом и грозится уволить всех по статье. Ты говоришь, у вас половодье будет сильное? А у нас на Мангышлаке если когда выпадет снег, то тут же и растает. И дожди идут всего несколько раз за зиму. Когда дождей нет вообще, адайцы местные собираются на площади возле моря, расстилают коврики прямо на асфальте, встают на колени и вместе с муллой молятся Аллаху. Этот обряд у них «Тасаттык» называется. Потом режут глотку барану, сливают кровь и смешивают её с морской водой. Папа в такие дни не выпускает нас с братиком из дома. Сейчас, весной, акации и карагачи поливают по подведённым к каждому дереву трубам с опреснённой на комбинате водой. Уже зацвела джида. Запах в нашем микрорайоне от неё такой, что ночью спать не даёт. Я так хочу тебя увидеть, родной, столько тебе сказать, о стольком расспросить! А вдруг родителям из-за постоянных авралов на комбинате отпуск не дадут? Что же я тогда буду делать?! Мне страшно даже подумать, что мы с тобой больше не увидимся. Я пробовала уговорить отца, чтобы они меня одну отпустили к бабушке, но он наотрез отказался. Просто не стал слушать, рассердился и сказал, чтобы я выкинула эту блажь из головы! Что же нам делать, мой милый? Надеюсь, всё образуется и мы увидимся летом. Я так люблю тебя! А ты?! Ты ничего мне не написал про любовь. Хотя и не надо! Я и так знаю, что ты меня любишь. Я это всегда знала. Ещё с того момента, когда впервые тебя увидела тогда, четыре года назад, на заливе. Ничего так не хочу, как прижаться к тебе и чтобы ты обнимал меня крепко-крепко и целовал, целовал до самого рассвета! И на следующий день тоже!! И так всю жизнь!!! До встречи, родной. Твоя навек Ирина».
Толик мало что понял из письма. Не был ещё паренёк подготовлен к женской манере изложения мыслей, не обучен воспринимать информацию на разных криптографических уровнях и анализировать. Но вот поди ж ты, по прочтении стало ему на душе теплее, что ли, или на сердце легче…
А ведь ничего, ну ровным счётом ничего дельного она не написала! Ну, разве только, что их свидание летом находится под большим вопросом.
Но он и не говорил о своей поездке на Волгу в этом году. Их класс сразу после экзаменов в трудовой лагерь на месяц отправляли. Морковку с капусткой пропалывать и прочую клубничку окучивать.
В общем, хоть на душе у него после Иринкиного письма и полегчало, но на физиологию никак не повлияло. И, за неимением под рукой прогрессивных представительниц противоположного пола, желающих поучаствовать во взаимовыгодных отношениях, пришлось Толику удовлетворять потребности ручным способом.
Правда, одна эмансипированная девица из их класса предложила ему как-то партнёрство в танцах, но Толик Эзопова языка не понимал – ответил танцовщице обидным отказом. За что получил на следующий день от оскорблённой мамзель звонкую пощёчину, приведшую в полное изумление не только его самого, но и Славика с Севиком. Словил, что называется, по харе от Матахари!
Поразмыслив на досуге, перезвонил. А через день зашёл к ней в гости. Разочаровался: танцевала на сцене она гораздо вдохновенней.
Спустя пару десятков лет, вспомнив на «Лебедином озере» в Большом эту артистку, Толик задался вопросом: а не была ли она тайно внедрённой в их класс шпионкой на службе сразу нескольких капиталистических стран?! Вот это был бы кордебалет по полной программе. Не нашёл ответ, но про себя отметил, что вряд ли советская Матахаря стрельнула бы у офицера расстрельной команды сигаретку перед собственной экзекуцией!
Между кабинетами физики и химии на первом этаже в день прилёта оплеухи появился агитационный стенд с проклятиями рок-опере «Иисус Христос Суперстар» английского композитора Эндрю Ллойда Уэббера. Но партактив школы забыл старую поговорку о том, что запретный плод всегда слаще! Насмехаясь над чуждым нам буржуазным искусством, напыщенные идеологи лишь будили любопытство в неокрепших юных умах.
Как бы то ни было, пришло время экзаменов, а затем и поездки в загородный трудовой лагерь. Писать Иринке Толик больше не стал. Как говаривала умершая весной (царствие ей небесное!) бабуля Таня: за морем телушка – полушка, да рубль перевоз.
Лагерь – это здорово! Если он, конечно, пионерский…
Толик несколько раз ездил в него по путёвке, которую маме в качестве поощрения за непрерывный трудовой стаж на одном месте работы выдавал за полцены профком завода.
Лагерь находился километров за девяносто от города, в сосновом бору, рядом с десятком других таких же лагерей, возведённых заводами для детей своих сотрудников.
Это был настоящий лес с настоящими завалеженными дебрями, дикими зверями, крепкими грибами и злыми-презлыми комарами. Настолько злыми, что не спасала никакая «Дэта». Одну пионерку из их отряда с расчёсанными до крови волдырями на местах укусов пришлось срочно эвакуировать домой.
Толик привык к волжским комарам, местные кровососы особо ему не докучали. Он вместе с другими мальчишками увлечённо драл лапник с окружающих лагерь молодых сосенок, развешивал пахуче-колючие ветви на веранде отряда, на специально натянутых между деревянными балками проволоках. Теперь здесь всегда стояла полутень и густой смоляной дух.
Одной стороной лагерь упирался в чистейшую, полную пескарей и щипо́вок (прозванных мальчишками «су́чки» за колючие жабры) речку. В ней по неизвестной причине то там то сям образовывались небольшие омута, в которые так приятно было сигануть в жаркий день.
После омутов речка восстанавливала привычный рельеф, ускоряла течение, мельчала на перекатах, едва доходя до пионерских колен.
Как-то в июне, после страшной засухи, выжегшей всю траву без остатка, и лесных пожаров, едко дымящих вне зоны пионерской видимости, старшие отряды привлекли к заготовкам ивовых веток на корм скоту.
Толик вспомнил бабушкину Ночку. Представил её, жалобно мычащую в хлеву, натужно просящую со слезами на печальных карих глазах хоть что-нибудь, хоть клочок сенца, хлопающую в тоске длинными ресницами и – перевыполнил план в два раза!
Перед самым концом смены небо в одночасье заволокло невесть откуда налетевшими тучами. Загромыхала наступательная канонада, сухой воздух стремительно напитался озоновой свежестью, пронзился причудливыми зигзагами сине-жёлтых молний, и на иссохшую землю обрушился дождь. Наподобие библейского.
Два дня пионеры сидели в страшной скукотище и тоске по палатам. Выбегали из корпусов только на кормёжки в столовую да по нужде в щедро усыпанный хлоркой пятиочковый сортир. За неимением других развлечений поливали упругими струями разбросанную вокруг отверстий химию, смывали её на всеобщее поругание и презрение могучим натиском юных брандспойтов!
Отхожее место, помимо обильно обсахаренных натрием гипохлорита дыр, было богато изукрашено – нет, не наскальными изображениями диких зверей! – настенными рисунками гениталий с пояснительными надписями и рекомендациями. Едкий запах ещё долго после посещения сортира щекотал чувствительные пионерские ноздри. Картинки из первобытного атласа вульгарной анатомии будоражили впечатлительные мозги.
Лагерная столовая пахла иначе, но, на Толиков нюх, не менее отвратно. Кисло-капустный, горело-молочный или сладко-гороховый, в зависимости от вида супа, смрад из кухни при попутном ветре накрывал жилые корпуса. Изредка перебивался запахом жареных на прогорклом постном масле оладий, творожной запеканки, плиточного чая из перемолотых крошек или компота из сухофруктов.
Горнист отряда, спящий в их палате на первой от входа койке, с приходом дождя потерял покой. Распорядок дня был похерен, смысл жизни утерян, медный горн поставлен в угол за ненадобностью, а его хозяин отстранён от исполнения обязанностей до особых распоряжений.
Парень ходил-бродил по корпусу неприкаянный и достал всех окружающих просьбами поиграть с ним в карты. В подкидного дурака. Играть с ним никто не хотел, и оттого лютая тоска овладевала юным горнистом всё более и более.
– Да иди ты в жопу вместе со своим подкидным! – только и слышал он от окружающих.
Крыть картёжнику было нечем, поэтому он брал в руки верный горн и дудел бодрящий «подъём» прямо в лицо очередному обидчику. Чтобы прекратить такие пыхтелки-сопелки раз и навсегда, ребята дождались, когда он вышел из палаты, и нассали прямо в раструб. И, когда после очередного обидного отказа перекинуться в «дурачка» горнист захотел, по обыкновению, отыграться по-свойски, из дудки вместо звуков на обидчиков пролился «золотой» дождь!
На следующий день настоящий дождь перестал идти.
В день отъезда Толик пошёл подышать чистым воздухом подальше от пищеблока и сортиров, попрощаться с рекой. Прошёл хранилище чемоданов, на пионерском языке – «чемодановку». Вышел за территорию лагеря, туда, где река делала поворот на девяносто градусов и – не узнал её…
Мутный стремительный поток нёс по течению собранные пионерами ивовые ветки, коровьи лепёшки и целые вырванные с корнем деревья. Гигантский кусок противоположного берега прямо на глазах дал трещину, медленно отломился, начал отчаливать от зелёного луга. Наконец, минуты через три рухнул в воду всей своей громадой и размылся, растворился в ней, как в чашке чая сахар-рафинад!
Из-за подмытого берега вынесло на стремнину труп так и не накормленной ивовой кашей коровы. Чёрные копыта торчали ножками перевёрнутого стола во все четыре стороны, а меж них выпятился туго надутый, как воздушный шар, грязно-белый живот с розоватым выменем.
Толик настолько увлёкся созерцанием проплывающего перед ним, что не заметил, как песок, на котором он стоял, начал медленно сползать. А когда заметил, что тоже пополз, было уже поздняк метаться!
Парень отчаянно карабкался, сталкивая ногами песок вниз, цеплялся за обнажённые корни прибрежных кустарников, да всё попусту – через мгновение он оказался по шею в бодрящем организм мутном потоке. Хорошо хоть, застёгнутая до самого подбородка на молнию куртка не дала воде сразу проникнуть к телу. А то б намок пацан, да и занырнул на обед к водяным!
Поток протащил его, как щепку, макая в водовороты, не давая дышать, вынес на следующем изгибе реки к рухнувшей в воду ольхе и ткнул грудью в её крону. Стараясь держать голову над мутной жижей, Толик уцепился за тонкие ветви со свисающими шишечками, подтянулся поближе к стволу, попытался закинуть ногу на него. Хренушки!
Непослушная, как неродная, нога соскальзывала со ствола раз за разом. Пальцы рук начали деревенеть. И, в довершение всего, кроссовки, треники и рубашка под курткой набрали воды, прилипли к телу и сковывали движения.
С берега раздался крик.
– Держись, парень!
Вожатый их отряда, тридцатилетний Юрий Геннадьевич, среди пионеров – просто Юрген, упёрся в вывороченный с землёй корень дерева, кинул конец верёвки. Меткий бросок. У ковбоев бы так не вышло.
Толик дотянулся до спасительного лассо, обмотал вокруг руки, дёрнул. Юрген вытянул незадачливого созерцателя на песок. Схватил за шиворот, поднял рывком, поставил на ноги.
– Скидывай одёжу! Быстро!
– Фффсссююю?!
– Всю, блять!
Толик потянулся к замку зиппера куртки. Пальцы не слушались. Нетерпеливый Юрген рванул ворот, разодрал его, руганулся ещё раз, более изощрённо, и содрал куртку через башку.
Сорвал рубаху, снял с себя свитер, засунул в него дрожащего Толика.
– Кроссовки и штаны! Живо!
Толик сел, стянул кроссовки и треники. Прибежал кто-то из отрядных, принёс из «чемодановки» запасные штаны. А вот обувку впопыхах не нашли парню по размеру. Так и пришлось телепать до корпуса по тёплым лужам босиком!
Ярко заканчивалась смена. Красочно, мокро и пахуче. Вот, ей-бо!
В трудовой лагерь согнали старшеклассников из трёх школ района. В первый же вечер Толик обратил пристальное внимание на некую крашеную блондинку со второго отряда, вызывающе призывно виляющую бёдрами. Верно, напоказ.
Сидящие рядом на скамейке Славик с Севиком коротко переглянулись и одновременно начертали ладонями в воздухе соблазнительные формы дефилирующей незнакомки. Художники нашлись, трикотрит тттвою мать!
Толик, выучив несколько аккордов, к тому времени изрядно бацал на гитаре, пел модные шлягеры, типа – «Почему в семнадцать лет парню ночью не до сна»? Он дождался вечера и после дискотеки подкараулил искусительницу на скамеечке у входа в спальный корпус.
– Ну чо, как танцы? – небрежно спросил возвращающихся девушек.
А сам продолжил перебирать струны и насвистывать себе под нос.
– Да ничо. Нормально. Новый альбом «Уингз» крутили. Клёвыыый! Хоп-хей-оп! – напела, притормаживая, интересующая его особа.
Две другие остановились шагах в десяти. Пошушукались промеж себя, загоготали зычно, призывно. Как сознательные половозрелые гусыни!
– А ты чо, не танцуешь, што ли?
– Мне и без танцев не скушно! – усмехнулся Толик. – Я себя сам развлечь могу.
– Пойдём, Маринка! – позвали разочарованные невниманием подруги. – Вожатый ругаться будет!
– Идите, я щас! – махнула рукой озорница.
Подождала, пока те уйдут, спросила:
– Может, и меня развлекёшь? Для разнообразия!
– А это не только от меня зависит! – усмехнулся Толик. – Приходи в гости – развлеку как смогу!
– Куда «приходи»? Я ведь приду! Спать не будешь?!
– Вторая палата. Как зайдёшь в наш корпус – первая дверь слева по коридору. Только не шуми!
– Ну, до встречи, гитарист! – повернулась к нему спиной Марина.
Пошла, как бригантина поплыла. Качая бортами-буферами на волнах дальнего флибустьерского моря.
– Меня, ежли чо, Анатолием зовут! – поднялся со скамейки парень.
– Я знаю! Хоп-хей-оп! – пропела от крыльца сладким голосом сирена.
И скрылась в открытом по причине духоты настежь дверном проёме.
Горн протрубил отбой. Толик бегом бросился к корпусу. Пулей влетел в палату, сбросил у входа сандалии, на ходу скинул джинсы и прямо в футболке нырнул в постель.
Буквально через минуту зашёл вожатый. Проверил, все ли на местах, пожелал спокойной ночи, выключил свет.
– Ну чо, ну чо?! – поднялись с подушек любопытные головы, едва в коридоре затихли шаги. – Чо она те сказала? Договорились на свиданку?
– Сказала, чтобы вы не дрочили на ночь глядя! Что, мол, вредно для потенции!
– Иэххх, ма! – только и смог выдохнуть Славик.
Добавил мечтательно:
– Вот эт у неё булки!
– Ага-ага! – поддержал его Севик.
Согнул руку в локте на подушке, опёрся на неё головой:
– Вот бы на завтрак такие давали!
– Да я б и на ужин не отказался! – засмеялся Славик.
Толик прервал его:
– Тихо вы, обжоры! Щас вожатый услышит, устроит вам на завтрак вместо кормёжки трудовой десант! Будете весь день тарелки в столовой после других едоков драить.
– А кстати! – припомнил Севик, – насчёт других едоков. Тут ребята из отряда предупредили, чтоб ты подальше от неё держался.
– Да неужели?! – поинтересовался Толик: – А чо так? Весь отряд с ней ходит?
– Да это-то ладно… Они сказали, что у неё хахаль есть в городе. Восемнадцатилетний. И что ежли он чо заподозрит, то стопудово останешься без зубов! Тебе это надо?
– Я знаю, что мне надо! – отрезал Толик. – Спи давай! Зубами к стенке. Целее будут.
И отвернулся от перевозбуждённых товарищей.
What’s the use of worrying?What’s the use of hurrying?What’s the use of anything?Ho Hey Ho! Ho Hey Ho!Отец, заметив осенью растущий интерес сына к противоположному полу, отвёл его в ДЮСШ по боксу при заводе, сдал знакомому тренеру.
– Чтоб руки заняты были! – сообщил он матери за семейным ужином.
Та только вздохнула.
– Мужик какой-то нынче звонил. Сказал, что нашёл твой партбилет на улице. Номер я записала.
– Так чего ж ты молчишь?! Где он?!
– Я не молчу. Думала, скажу после ужина… – поджала губы мать.
Отец рванул к телефону в спальне.
Толик спросил:
– Мам, а чо эт он так взбеленился? С ходу – и на дыбы́!
– Ой, сынок, ешь лучше! У нас ведь такая потеря приравнивается к измене. Слыхал, наверно: партбилет на стол!
– Ну, было в каком-то фильме, да…
– Это не в каком-то, это везде и всегда! Означает конец карьеры. Никто из беспартийных директором, как твой папа, быть не может.
– Слава богу, договорились с мужиком… – выдохнул облегчённо отец, возвращаясь за стол. – Я ведь третий день его ищу, не сплю ночами!
– Сегодня выспишься, – пообещала мама. – Добавки подложить?
– Подложи! А может, по стопочке ради такого случая? Сына, принеси коньячку из бара. И себе рюмку захвати!
Толик после палисадного побоища во славу Казанской Богоматери был абсолютно не против укрепить бойцовские качества. Охотно занялся боксом.
В секции среди остальных держался независимо, на разминках и в силовых упражнениях выкладывался добросовестно, от спаррингов не бежал.
Тренер первые месяца два-три приглядывался к пареньку, не раскрывая секретов, не объясняя толком, чем хук и джэб отличаются от апперкота.
Всё это, как и положено подмастерью, Толик потихоньку постигал от более опытных старших товарищей. Прошло полгода…