ОДИССЕЯ. Соль и пепел

Она снова села у окна. Внутренний двор был пуст, только старая олива, посаженная ещё прадедом, тянула к небу корявые ветви. Под оливой спала собака, старая сука, которую Телемах подобрал щенком лет пять назад. Собака дёргала лапами во сне, и Пенелопа позавидовала ей. Спать и не слышать этот шум. Спать и не знать, что твой дом превратился в хлев. Женихи, которые днём и ночью пируют в её доме, нарушают священный закон ксении, тот самый закон, который велит гостю быть почтительным, а хозяину щедрым. Они гости только по названию. На деле они хуже пиратов, потому что пираты хотя бы не притворяются друзьями. Но она ничего не могла сделать. Пока она не выберет мужа, у них есть формальное право сидеть за её столом. А выгнать гостя, даже такого гостя, значит самой нарушить закон Зевса.

Дверь скрипнула за спиной, и Пенелопа вздрогнула.

— Это я, госпожа.

Голос был старый, надтреснутый, но твёрдый. Эвриклея. Когда-то она нянчила Одиссея, потом Телемаха, а теперь стала кем-то вроде тени, которая всегда рядом, но никогда не путается под ногами. Она вошла в покои с кувшином в руках и поставила его на низкий столик у двери.

— Вода с розмарином, — сказала она. — Ты опять не ела.

Пенелопа покачала головой.

— Я не голодна.

— Ты не голодна уже три года. — Эвриклея подошла ближе, шаркая ногами по каменным плитам. — С тех пор, как они пришли.

Старуха остановилась рядом с Пенелопой и посмотрела в окно, хотя смотреть там было не на что. Они стояли молча, две женщины, одна старая, другая ещё не старая, но уже переставшая быть молодой, и слушали, как внизу, в пиршественном зале, женихи требовали новую порцию жаркого.

— Телемах спустился к ним, — сказала Пенелопа.

— Я слышала.

— Они опять будут смеяться над ним.

— Да, — просто сказала старуха. — Будут.

Пенелопа повернулась к ней. В полумраке покоев лицо Эвриклеи казалось вырезанным из старого дерева: такие же глубокие морщины, такие же тёмные тени.

— Иногда я думаю, что он не вернётся, — сказала Пенелопа. — Что я зря всё это делаю. Ткань, ложь, ожидание. Может, проще было выбрать одного из них ещё десять лет назад и закончить этот цирк.

Эвриклея ничего не ответила. Она подошла к станку и провела сухой ладонью по натянутым нитям.

— Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — когда Одиссей был маленьким, он боялся темноты. Каждую ночь просыпался и кричал, пока я не приносила лампу. Он говорил, что в темноте живут чудовища.

— Я не знала этого, — сказала Пенелопа.

— Он никому не рассказывал. Даже матери. — Эвриклея убрала руку с ткани и повернулась к царице. — А потом, когда ему было двенадцать, он пошёл охотиться на кабана. Один. И убил его. И с тех пор никогда не зажигал лампу на ночь.

Пенелопа хотела что-то сказать, но шум внизу изменился. Смех стих, голоса стали громче, напряжённее. Кто-то что-то крикнул, она не разобрала слов, но тон был угрожающим. Потом послышались шаги, быстрые, тяжёлые, поднимающиеся по лестнице.

— Телемах, — сказала Пенелопа.

Она подошла к двери и приоткрыла её. В коридоре было темно, только внизу, у подножия лестницы, горел факел. Шаги приближались, и через несколько мгновений она увидела сына. Он поднимался по лестнице, опустив голову, и плечи его вздрагивали, не то от гнева, не то от слёз. Пенелопа шагнула в коридор.

— Телемах.

Он остановился. Поднял голову. Глаза были красные, но сухие.

— Я говорил с ними, — сказал он. Голос звучал глухо. — Я потребовал, чтобы они покинули наш дом. Они засмеялись. Антиной сказал, что у меня ещё молоко на губах не обсохло.

— Иди сюда, — сказала Пенелопа.

Он не двинулся.

— Эвримах сказал, что я могу остаться, если хочу. Как шут. Он бросил мне кусок хлеба и сказал: «Сиди в углу и не мешай взрослым».

Пенелопа ничего не ответила. Она стояла в дверях, глядя на сына, и молча стиснула в кулаке край хитона. Она хотела сказать ему, что всё будет хорошо. Хотела соврать, как врала ему все эти годы, пока он рос: что отец вернётся, что справедливость восторжествует, что боги не оставят их. Но слов не было. Она слишком устала врать.

Телемах посмотрел на неё. Мгновение они стояли молча, мать и сын, разделённые полумраком коридора, а снизу доносился смех.

— Я найду корабль, — сказал он. — Я поплыву и узнаю, что случилось с отцом. Жив он или мёртв. Я больше не могу сидеть и слушать, как они ржут.

— У тебя нет корабля, — сказала Пенелопа.

— Я найду.

Он повернулся и пошёл дальше по коридору, в свои покои. Пенелопа смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, и думала о том, что её сын только что впервые заговорил как мужчина. Это пугало её больше, чем женихи, больше, чем двадцатилетнее ожидание, больше, чем всё остальное. Мужчины уходили из её жизни. Сначала Одиссей, теперь Телемах.

Она вернулась в покои и закрыла дверь. Эвриклея всё ещё стояла у станка.

— Распускать? — спросила старуха.

Пенелопа посмотрела на ткань, на сероватое полотно с узором из спиралей и волн. Дневная работа: несколько сотен рядов, сотканных за часы, пока солнце ползло по небу.

— Нет, — сказала она. — Сегодня — нет. Пусть полежит. Может, я умру раньше, чем закончу.

Эвриклея поджала губы, но ничего не сказала. Она взяла кувшин, из которого Пенелопа так и не притронулась к воде, и тихо вышла. Дверь закрылась. В покоях стало тихо, и только далёкий гул из пиршественного зала напоминал о том, что дом больше не принадлежит ей. Пенелопа села у окна и стала смотреть, как над оливой сгущаются сумерки. Собака во дворе проснулась, зевнула и перевернулась на другой бок. Где-то далеко, за морем, солнце садилось в воду, окрашивая волны в цвет разбавленного вина. Жив ли муж, удержит ли сына под этой крышей, или он тоже уйдёт в море, как уходят все мужчины в её жизни, она не знала. Знала одно: завтра снова сядет за станок. Потому что больше ей ничего не оставалось.

* * *