Наверху рушились города...

– Прям как наш Пётр Валерьевич, – сказал старик. – Он в аварию из-за какого-то урода попал.

– А когда всё произошло? – Костик лёг на койку. Неудержимо начало клонить в сон. Это состояние даже стало раздражать. Понятно, что организму нужны силы и он таким образом восстанавливается, но хочется же и пободрствовать.

– Никто точно не знает, – Фёдорыч поднял книжку. – Приблизительно между двадцатым и двадцать вторым мая. Меня двадцатого в подвале шандарахнуло трубой, а двадцать второго я выполз из скорой. Как-то так…

* * *

Со следующего дня начались тренировки. Так называл их Костик. Марина же называла их лечебной физкультурой.

В первый раз, когда Костик вышел на улицу, то чуть не задохнулся от природных ароматов, шибанувших в нос. Даже закашлялся.

– Ничего, ничего, – Марина держала его под руку. – Это твои лёгкие с непривычки после загрязнённого воздуха.

– Хорошо, – Костик посмотрел в её красивые, изумрудного цвета, глаза. Хотел сказать, какие они восхитительные, да застеснялся. Чтобы как-то отвлечься, обернулся на дом, откуда вышли. Трёхэтажный особняк с бутафорскими башенками по периметру, был отделан голубым мрамором. Большие окна гармонично смотрелись на фасаде. На каждом углу и в каждую сторону висело несколько камер, на крыше виднелся край спутниковой тарелки и дымоходная труба.

– Пойдём, – потянула Марина засмотревшегося на дом пациента. – Брошенной недвижимости теперь хоть отбавляй.

Вместе они ходили по гравийным дорожкам сада. Территория оказалась довольно внушительная. Костик раньше и не догадывался, что такое количество земли может принадлежать одному человеку.

Выходили, как правило, перед обедом. Делали большой круг между двумя искусственными озерцами. Переходили по изысканному мостику через искусственный ручей. Чудь вдали виднелся небольшой водопадик, возле которого, на одной ноге, стоял розовый фламинго. Не сразу Костик понял, что эта птица всего лишь статуя.

После отдыхали на резной деревянной лавочке, которой и король не постеснялся бы заменить трон, шли вдоль длинной живой изгороди, постриженной в виде животных, но за прошедшее время слегка заросшей. Садовник сделал из кустов настоящий зоопарк. Был здесь прайд львов, жирафы, обнявшиеся шеями, пума играла с отпрыском, из водоёма выходил большой бегемот, в засаде сидел гепард, возле тропинки в стойке застыли суслики, сова пыталась схватить мышь, крокодил подкрадывался к антилопе, буйвол смотрел под ноги. Много животных было в той живой изгороди, большинство Костик даже не мог узнать. Каждый раз, когда там проходили, он поражался мастерству садовника. Однажды поинтересовался у Марины, кому мог принадлежать такой дом? Ведь тут садовник явно зарабатывал больше, чем большинство региональных бизнесменов мелкого и среднего пошиба.

– Пётр Валерьевич как-то обмолвился, что здесь дочь чья-то жила. Чиновника какого-то.

– Оно и видно, – буркнул Костя.

За аллеей с живой изгородью начинались узкие дорожки, проходившие сквозь море различных цветов. Запах в этой части парка стоял умопомрачительный, Марина каждый раз закатывала глаза и на несколько минут словно выпадала из жизни. Даже Костя, всегда относившийся к цветам с мужским равнодушием, при входе в этот райский уголок Серебряного Бора всегда несколько раз вдыхал глубоко-глубоко. За время отсутствия людей цветочная лужайка, конечно, потеряла красоту. Появились сорняки, а в одном месте даже вырос большущий куст конопли.

Узкие дорожки в море цветов заканчивались возле ещё одной живой изгороди, на этот раз высокой и пышной, чтобы скрывать громадный забор из белого кирпича.

С самого начала у Костика не заладилось общение с Мариной. Он по-прежнему не мог оторвать взгляда от её глаз, отчего чувствовал себя неуютно. Видимо из-за этого и не мог с ней толково поговорить. Стоило им начать беседу, как он, непроизвольно, хоть раз, но смотрел ей в глаза. И тут же зависал, как компьютер при перегреве процессора.

Перед ужином прогулка повторялась, но была короче. Возле пруда разворачивались и шли обратно. В подвале трёхэтажного дома находился полноценный спортзал с кучей тренажёров, беговой дорожкой, столом для пинг-понга и душевой кабиной.

Не изнуряющие занятия физкультурой и хорошее питание быстро поставили Костю на ноги. За это время он успел познакомиться со всеми жителями лагеря выживших, как люди называли дачу дочери чиновника.

Главным и непререкаемым авторитетом стал Пётр Валерьевич. Он один из первых, кто вышел из комы. Причём на операционном столе, но хирургическое вмешательство, видимо, успели закончить до часа Х. После он встретился с Фёдорычем и Бандитом.

Бандита родители назвали Володей. Родом он из Соминска, служил в Ростовском спецназе. В Дагестан, на борьбу с бандой, их отправили два месяца назад. Машина, в которой ехал Володя, подорвалась на фугасе. Он рассказывал, что помнил вспышку, грохот, будто небеса обрушились на землю. Затем почувствовал, как его дёрнуло за руку. А потом наступила всепоглощающая тьма. Володя, рассказывая эту историю Костику, обмолвился, что долго-долго находился в темноте. Пытался бежать, кричать, найти выход или, хотя бы, стены. Со смущением признался, что даже плакал от безысходности, но никак не мог покинуть тьму. А в какой-то момент осознал, что лежит на больничной койке. Тогда наступил ещё один шок. Он увидел, что его культю нюхала обнажённая женщина средних лет с растрёпанной шевелюрой. Володя признался, что даже не понял, чем больше оказался шокирован: видом женщины или культёй вместо собственной руки. А Бандитом его нарекли уже в лагере, когда прознали о таланте всех обыгрывать в карты. Фёдорыч даже предупредил, чтобы не вздумал с ним садиться за карточный стол, мол, этот однорукий бандит и дьявола обыграет.

Фёдорыча, кстати, звали Фёдоровым Фёдором Фёдоровичем. Это у них семейная традиция такая, называть сыновей Федями. Если требовалось, то делали двойное имя. Как похвастался старик, ещё Александр I предложил какому-то из его прапрапредков ввести такую традицию. С тех пор и звались все мальчики их семьи Фёдоровыми Фёдорами Фёдоровичами. Если при царях их род был хоть чуточку знаменит, пусть и в своей губернии, то после прихода большевиков такая известность чуть не вышла боком всем Фёдоровым Фёдорам Фёдоровичам. Большинство из рода, кстати, или перестреляли, или сгноили по лагерям. Избежал этой участи лишь дед Фёдорыча – он затесался в продотряд под командованием Роланда Фрейслера, а после окончания гражданской ушёл в РККА. К тридцать шестому году он уже занимал какой-то пост в НКВД… А его внук, Фёдорыч, работал сантехником в аварийке мосводоканала. Единственным его жизненным достижением стало то, что его шандарахнуло трубой по голове в очередном подвале, благодаря чему и пережил одичание людей. Потомков Фёдорыч, кстати, не оставил, но его это особо и не волновало. Его, как понял Костик, вообще ничего не волновало – он всю жизнь прожил сегодняшним днём.

Марина до часа X работала проктологом. Она так никому и не призналась, отчего впала в кому, а напрямую с ней Костик говорил мало. Всё, что получилось узнать – Пётр Валерьевич вместе с Бандитом нашли её на пороге клинической больницы номер восемьдесят шесть. В лагере выживших поговаривали, что перед днём X её сын разбился в аварии. Она его похоронила, наглоталась таблеток и впала в кому. А когда вышла, то остались единицы нормальных и адекватных людей. Правда это или нет, Костик не знал, а спрашивать неудобно. Марина вообще мало с кем общалась. В основном по необходимости. Остальное время она проводила, запершись в своей комнате.

Еду на всех готовил Ромул. Так его прозвал Бандит за точёный античный профиль. Парня, ровесника Костика, звали Ромой, но по имени, его никто не называл. Так всегда бывает с настоящими прозвищами. Если прицепится, то фиг потом отдерёшь, даже смерть не сможет. Готовить Ромул не просто любил – а обожал. Для него было совершенно не трудно приготовить каждому отдельное блюдо. Главное, чтобы продукты имелись. До дня X он работал старшим менеджером в салоне сотовой связи. Конечно, что-то и когда-то кашеварил. Пельмени или яичницу. После комы же не мог себя заставить выйти из кухни. Даже спал там, на самодельном тюфяке, между столами. В лагере выживших на него, поначалу, смотрели как на чудака, или милого уродца, но потом появились более интересные персонажи…

К тому моменту, как Костик стал полноправным членом лагеря, в нём насчитывалось уже восемь человек. Вместе с самим Костиком.

Ануш Агазаровна, сорокадевятилетняя полноватая армянка, приехала из Кисловодска. У неё обнаружили рак мозга и требовалось лечение в столице. Как и полагается в России, анестезиологу дали на лапу, но тот всё равно сделал что-то не так и после операции Ануш впала в кому. Как завершилась операция неизвестно, но Марина сказала, что вряд ли удачно. Ануш беспрестанно жаловалась на мигрени, головокружение и с завидной регулярностью падала в обморок. Бандит даже как-то пошутил, что по Ануш можно часы настраивать. За эту шутку он, конечно, схлопотал презрительные взгляды, но сказал, в сущности, правду. Ануш падала в обморок точно в десять сорок три утра и без двух минут девять по вечеру. Пётр Валерьевич долго думал, каким делом её занять, в итоге назначил мастером чистоты. С таким назначением Ануш, конечно, оказалась не согласна, но другой работы для неё пока не нашлось.

Вместе с Костиком из комы вышла Тамара Лирова. Голубоглазая блондинка с той неуловимой русской красотой, которую отдельные девицы, подчиняясь американской моде, пытаются скрыть за ботоксом и силиконом. Марина с Бандитом нашли её в той же больнице, что и Костика, только на втором этаже. Работала она фельдшером на скорой. Приехав на очередной вызов, столкнулась с пьяной компанией подростков. Одному из них стало плохо. Ничего особенного в том случае не было – рвало паренька. Тамара посоветовала дружкам поить его водой и ни в коем случае не давать больше алкоголя, как один из них пытался. Но на Тамару стали наседать, мол, останови рвоту, надо продолжить застолье. Она пыталась им объяснить, что рвота – естественная реакция организма на критическое количество яда. Но разве пьяному можно что-то втолковать? Она уже собиралась уходить, когда один из парней, покачивая бейсбольную биту, преградил дорогу. Требования подростков резко изменились. Они захотели, ни много ни мало, чтобы скорая отвезла их собутыльника в больницу, а на худой конец к нему домой. И когда Тамара отказалась…

Очнулась она уже в лагере. Предполагала, что получила бейсбольной битой по голове. В подтверждение этой теории говорила зашитая рана над правым ухом.

Вскоре они с Костиком стали вместе гулять по саду. Вместе занимались в спортзале. Поначалу Тамара разговаривала мало. Костик видел, как её что-то гнетёт, но не мог понять причину.

В конце первой недели, когда они закончили вечернюю тренировку, он спросил у неё об этом.

– А ты веришь тому, что говорит этот Власов? – ответила она вопросом на вопрос. – Тому, что говорит Марина?

В спортзале никого кроме них не было, поэтому говорила она громко. Костик приподнял левую бровь, усмехнулся.

– Верю, – сказал он. – Я кое-что видел. А что такого сказочного говорит Марина?

– Предположим, – легко согласилась Тамара. – Ты кое-что и видел. То, что тебе позволили увидеть. А Марина… Ты разве не знаешь, что такое кома?

– Это когда человек вроде как спит, но разбудить его невозможно, – полушёпотом произнёс бывший редактор.

– Кома – это вегетативное состояние, которое вызвано глубоким и почти полным торможением в коре головного мозга, с дальнейшим распространением на подкорку и нижележащие отделы центральной нервной системы из-за острого нарушения кровообращения в головном мозге. А ещё при коме возникают нарушения кислотно-щелочного равновесия в нервной ткани, очень часто бывает кислородное голодание или нарушения ионного обмена и энергетическое голодание нервных клеток, – Тома замолчала и посмотрела на вытянувшееся лицо Костика. – Говоря проще, кома – это состояние между жизнью и смертью. Ты знаешь, что при коме нарушается частота дыхания, а в сердечно-сосудистом тонусе происходят серьёзные изменения. Я спросила у Марины, почему мы не умерли. Мы с тобой. Если мы находились в коме – мы должны были умереть, когда всё это случилось. Понимаешь? Однако вместо этого нас сюда привезли на грузовике. Не на реанемобиле. В грузовике! Как манекены!

Костик промолчал. Ему уже несколько раз приходило в голову: а вдруг это какой-нибудь розыгрыш? Или эксперимент? Им выделили огромную территорию, назвали это дачей чиновника. Дали вояку, чтобы присматривал, хорошего повара, врача… Да только не верил он, что весь эксперимент организовали ради него. Даже ради двоих людей.

– Вдруг там, – Тома махнула рукой в сторону стеллажа с гантелями. – Всё по-прежнему, а мы здесь заперты, словно белые мыши. Избрали нас…

– Фигня какая-то, – покачал головой Костик. – Я уже думал над этим. Не похоже это на правду. Я редактор в мелком издательстве. Ты фельдшер. Ну кому мы нужны? К тому же насильно над нами эксперименты ставить?! В Москве много людей, которые добровольно на это согласятся, пусть и за вознаграждение.

– И всё-таки меня не отпускает чувство, что не всё тут чисто, – Тамара направилась к лестнице. Её походка уже приобрела грацию, которой пару суток назад не было. Наверняка день-два и Пётр Валерьевич придумает для них какую-нибудь работу. Костик непроизвольно засмотрелся на бёдра фельдшера. Даже не заметил, как та остановилась и обернулась.

– Не хочешь сам удостовериться во всём, о чём нам так упоённо рассказывают?

У Костика перед глазами мелькнул мужик, выпрыгнувший из окна. Женщина с крысой, заглянувшая в будку охранников. Пустая улица, брошенные машины.

– Я не хочу отпускать тебя одну, – честно признался Костик. – Я понимаю, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. На твоём месте я бы, наверно, тоже не слишком-то верил этому Власову. Хочешь выбраться, посмотреть всё своими глазами?

Тамара кивнула.

– Хорошо, – Костик почувствовал непонятное воодушевление, словно собирался сделать единственно правильный в жизни поступок. – Тогда выходим завтра утром, – решил он. – С рассветом, пока все спят.

– Хорошо, – с серьёзным лицом кивнула Тамара. – У меня мама на «Октябрьском поле» живёт. Пойдём туда?

– Если там всё так, как я видел, то нам вообще без разницы куда идти. Если же не так…

Он даже не знал чем закончить речь. А вдруг это действительно эксперимент и завтра они из него выберутся?

– С рассветом встречаемся в саду, – сказала Тамара. – На лавочке.

– Хорошо, – кивнул бывший редактор.

* * *

Костика несколько дней, как перевели из палаты в отдельную комнату на третьем этаже с красивым видом на парк. На большой двуспальной кровати можно преспокойно спать впятером, отдельной ванной комнате позавидовали бы все городские жители, в комоде нашлось несколько пижам и полотенец. Судя по всему у прошлого хозяина (или в данном случае хозяйки) эта спальня выполняла роль гостевой.

На просьбу выдать одежду Пётр Валерьевич ответил, что её попросту нет.

– Когда выберешься в город, подберёшь себе что-нибудь в любом из магазинов, – сказал он.

В подвале Костя нашёл здоровенный генератор и целую батарею полных красно-синих бочек.

Поинтересовавшись у подвернувшегося Фёдорыча, узнал, что Пётр Валерьевич строго-настрого запретил включать свет, чтобы не привлекать диких. Электричество разрешалось использовать лишь для насоса, качавшего воду из скважины. После того, как Ануш ослушалась приказа и включила, пусть и ненадолго, свет, Бандит обошёл весь дом и выкрутил лампы, а светодиодные светильники, которых оказалось большинство, попросту разбил. Поэтому после наступления темноты все расходились по своим спальням.

На первом этаже Костик обнаружил небольшую комнату – в прошлом наверняка кабинет. На громадном дубовом столе находилась внушительных размеров рация. Её антенна царапала потолок. На панели горели два светодиода. Один красным, второй зелёным. Костя попытался разобраться в устройстве. Смог определить регулятор громкости и кнопку «вкл/выкл», остальные тумблеры, кнопки и ручки настройки имели непонятные для него значения и символы.

– Радист, нахрен? – услышал он голос бывшего спецназовца.

Костя почувствовал себя школьником, которого родители застукали за просмотром эротического видео.

– Нет, – опустил глаза. – Просто…

– Жаль, – не дослушал Бандит. – Я её, нахрен, притаранил сюда, думал разберусь… Но как-то всё не до того. Так, кое-чего, нахрен, поискал, посмотрел…

– И что, связался с кем-нибудь?

– Нет, – помотал головой спецназовец. – Везде, нахрен, тишина.

Около минуты оба неловко молчали. Затем Бандит сказал:

– Пойдём, что ли, нахрен, в картишки перекинемся?

В этот момент мимо прошёл Ромул в испачканном малиновом переднике.

– В столовую, – полуприказным тоном сказал он.

Костик почувствовал, как в сладостном предвкушении буркнул живот. К тому же Ромул принёс за собой запах жареной картошки.

– Вот это, нахрен, хорошая новость! – губы Бандита растянулись в улыбке.

* * *

После ужина, когда солнце уже скрылось за горизонтом и над Москвой повисли затяжные сумерки, Костя сел играть в карты с Бандитом. Вначале в «козла». Всего десять минут понадобилось спецназовцу, чтобы выиграть. Он попросту не дал взять бывшему редактору ни единой карты в двух играх.

– Двенадцать ноль, нахрен, – Бандит пододвинул колоду к проигравшему. – Давай, нахрен, в дурачка. Подкидного.

– Давай, – Костик сгрёб колоду, сложил её аккуратно и принялся тасовать.

Он слышал, что с заключёнными не стоит играть в карты. Там тебя «обуют» так, что за всю жизнь не расплатишься. Но бывший спецназовец ни с какой стороны не походил на зека. Да и играли без интереса.

Когда начали партию в подкидного дурака, Костя окончательно убедился, отчего у бывшего спецназовца такое прозвище. Возникало чувство, что о какой карте он подумает, та у него и появляется. Все хитрые выдумки и беспроигрышные ходы разбивались о невероятное везение Бандита.

– Да у тебя талант! – Костик бросил на стол четыре карты, среди которых три козыря, когда противник положил ему на правое плечо бубновую шестёрку, а на левое пиковую. – Тебе надо было ходить по казино и деньги сшибать!

– И ходил, – довольно улыбнулся Бандит. – И охренеть как сшибал. Пока их, естественно, не закрыли нахрен. Меня даже в некоторых местах не пускали! Типа, фэйс-контроль не прохожу! – хохотнул он. – Прикинь, нахрен, как боялись?!

Он довольно прищурился, вспоминая былые времена.

Играли в гостиной на первом этаже, где всего неделю назад Костик разговаривал с Петром Валерьевичем. С кухни тянуло сладким запахом сдобы. Марина заказала булочек. Через комнату прошла Тамара. Переглянулась с Костиком, словно шпионы в стане врага.

– Охрененная тёлка, – посмотрел ей вслед Бандит.

Скорее всего, фельдшер услышала эти слова, но виду не подала.

– Слушай, а как там, в городе? – Костик сгрёб карты и принялся их мешать. Постарался придать лицу равнодушное выражение.

– Хреново, – посмотрел на него Бандит. Его левый уголок рта нервно дёрнулся. – Тишина, запустение и хреновы голые мужики с бабами носятся.

– Нападают? – Костя начал сдавать карты по одной.

– Ты их, нахрен, главное не трожь, они и не нападут. Чисто звери хреновы. Трусливые охренеть. Пёрднешь и все нахрен разбегаются. Но если в угол загонишь… хрен уже живым выберешься.

– Оружием наверно лучше обзавестись… – вслух подумал бывший редактор.

– Да нахрен?! – искренне удивился Бандит. – Нет, ты не подумай… оружием и вправду надо разжиться. Того, что сейчас есть недостаточно. Да и не всем достанется в случае, нахрен, чего. Просто там… – указал он в бок. – Чистые звери. Не трогай их и они не тронут тебя.

– Хищники вообще-то и с голоду нападают.

– Люди это, нахрен, шакалы, – хмыкнул Бандит.

Костик положил колоду на стол и поднял свои карты.

– А козырь, нахрен, кто доставать будет? Пушкин что ли? – Бандит стрельнул глазами на колоду.

Костик поднял карты и вытащил нижнюю – пиковая дама.

* * *

Редактор долго ворочался в большой кровати, пытаясь уснуть. Несколько раз ему послышалось, что по саду кто-то ходит. Один раз он даже не поленился и встал, посмотрел в окно. В сплошной тьме ничего не разглядел. На душе стало как-то неспокойно. Все замки в доме с наступлением тьмы, закрывались. Но этот домик строился для дочери чиновника, а не по заказу Наф-Нафа. Входные деревянные двери были больше стеклянными, нежели деревянными. А в окна, при должной сноровке, можно влететь на самолёте.

Костику померещилось движение. Словно кто-то при свете луны высунул голову из кустов и через миг снова спрятался.

Бандит чуть ли не ежедневно предлагал выставлять посты, но Пётр Валерьевич всегда отвергал эту идею. Людей мало, оружием, кроме самого Бандита, никто не владел. «Получится не охрана, – говорил он. – А лишнее привлечение внимания. Так дикие подёргают двери и уйдут, а начни мы стрелять, сбегутся со всей округи».

Костик минут пять вглядывался в тёмный сад, но больше ничего не разглядел. Вернулся в кровать.

Он не понимал, правильное ли принял решение выбраться с базы. В словах Тамары была логика. Как-то бредово всё выглядело. Люди одичали и ведут себя, словно животные, а единственными нормальными остались лишь те, кто находился в коме. При этом Пётр Валерьевич непоколебимо уверен, что всему виною вирус. Марина на этот счёт молчала с таким усердием, словно и нет у неё медицинского образования.

Бывший редактор перевернулся на другой бок. Под окном зашуршало – там определённо кто-то находился. Костя подумал об этом уже отстранённо, а в следующую секунду сладко спал.

* * *

Когда он открыл глаза, первые утренние лучи уже пробрались в спальню. Костик подскочил с кровати. В глазах от резкого движения потемнело. Никакой другой одежды кроме пижамы ему так и не выдали, но Костика это особо и не смущало. Если в городе дела обстоят так, как говорил Пётр Валерьевич, то без разницы во что он одет. Если с человечеством всё нормально и нет никаких диких людей, то беспокойство об одежде станет наименьшей проблемой.

Костик скользнул в коридор, тихо ступая босыми ногами, спустился на первый этаж, где раздавался булькающий храп Бандита – он так и уснул в гостиной. Дверь на улицу открыта. Костя нацепил шлепанцы, в которых обычно ходил на прогулку, и вышел. Пахло лавандой. Возле входа, в большом вазоне, рос крупный куст. На данном этапе никто не мог заподозрить их в побеге. Мало ли… не спится людям, решили прогуляться.

На листьях висели капельки росы. Где-то в глубине сада невидимая птичка мелодично напевала о своём, птичьем, счастье. Утренняя прохлада забиралась под пижаму, спину и руки Костика покрыли мурашки.

Тамара, как и было уговорено, ждала на резной деревянной лавке, также одетая в пижаму и шлёпанцы.

– Я подумала, ты уже не придёшь, – сказала она вместо «привет».

На её лице остались помятости от подушки. Светлые волосы кое-как завязаны в хвостик, но несколько прядей торчали. Она широко зевнула, и у Костика появилось сильное желание сграбастать её и отнести в кровать. Она смотрелась домашней-домашней и совсем не походила на человека, решившегося покинуть лагерь. Так могла выглядеть любимая супруга, которой приснился нехороший сон и, чтобы успокоить нервы, она отправилась спозаранку побродить в утренней прохладе по саду.

Единственное, что выдавало её настрой – блестевшие, как две звёздочки, глаза.

– Плохо ты обо мне думаешь, – Костик даже немного обиделся. – Пойдём, – протянул руку.

Тома несколько мгновений смотрела на ладонь, словно пыталась удостовериться, что та не кусается. Наконец вложила в неё свою тёплую и мягкую ладошку.

– У тебя есть какой-то план? – посмотрела ему в глаза.

Костик усмехнулся.

– А какой тут может быть план? Выбираемся в город и смотрим, как там обстоят дела.

– А ты уверен, что мы в Москве?

– Вот сейчас и узнаем.

Выход находился с противоположной стороны дома. От большой деревянной двери широкая бетонная дорога уводила к толстым металлическим воротам. Возле них, на вместительной площадке с неработающим фонтаном, стоял серый «Урал» с синей полосой вдоль борта и белой надписью «ОМОН». Когда-то ворота запирались на электрический замок, но теперь закрыты на обыкновенный засов. Костику пришлось навалиться на них всем телом, чтобы вытащить массивную пластину из внушительных пазов. Такое чувство, что проектировщик этих ворот раньше строил феодальные замки.