Тайные ходы Венисаны

Медленно-медленно Торсон убирает руки Агаты со своей шеи и пятится. Лицо у него пунцовое, и смотрит он не на Агату, а на булыжную мостовую у себя под ногами. Агате кажется, что он сейчас тоже заплачет.

– Прости, Агата, —

говорит Торсон каким-то не своим голосом. – Мне надо… Мелисса… Я должен… Извини, Агата.

Агата понимает странное: она больше не плачет. Ей так плохо, что слез не хватает, и главное, о чем она сейчас думает, – это что у нее совсем, вообще нет сил прийти домой. Можно было бы сбежать в синий лес Венисфайн сейчас, прямо сейчас, и даже, может быть, унды приютили бы «маленькую ундерриту» – «Да только пути назад бы уже не было, детка, и Торсона ты больше не увидела бы никогда!» – говорит какой-то очень взрослый голос внутри Агаты. «И маму с папой!» – спохватывается Агата. «И маму с папой», – соглашается голос насмешливо. Агата трясет головою. Нет, нет, только не домой. Во всей Венисане есть одно-единственное место, где Агате не то чтобы все еще рады, но куда Агата заслужила право приходить. Только приходить туда надо не с пустыми руками, но Агата краем глаза приметила кое-что, пока металась как угорелая по переулкам: высоко-высоко в кружевной чугунной ограде одного особняка около церкви, совсем недалеко, застряли несколько бумажных листов – там, куда дошла вода в ужасный день Аквальта Нэра. Бегом, бегом – к счастью, в проулке около церкви никого нет; Агата карабкается по ограде, как обезьянка, и здесь ее ожидает настоящий подарок: не просто несколько разрозненных листков, а целый кусок старой-старой книжки с задней обложкой. Слепой Лорио, конечно, скуп на похвалы, но Агата отлично знает, что от такой находки он будет счастлив. Агата быстренько слезает, зажав кусок книжки в зубах, оглядывается по сторонам: никто ее не видел – ну и ладненько. От книжки во рту остается странный вкус кожи, и пыли, и очень хрупкой бумаги, и немножко металла, от чернил; только сейчас Агата замечает, как пожелтели страницы и какая это старая книга, а еще – что по крайней мере несколько листов – это картинки, прекрасные большие картинки, и от нетерпения у нее начинают зудеть ладони. Кто угодно может пройти мимо; смотреть книгу прямо здесь Агате нельзя – в Венискайле не любят, когда дети гуляют без присмотра далеко от дома (а если тебя не узнают в лицо – ты точно далеко от дома!), «опасней Венискайла только Венисвайт», но Агата уже знает, в какую сторону бежать: если оставить лестницу на второй этаж и дом Мелиссы за спиной, сначала надо добраться до пья'Марко, а оттуда до лавки слепого Лорио рукой подать.

Агата заставляет себя идти медленно, чтобы не привлекать внимания. Ноги сами несут ее, и это очень хорошо, потому что одна из мельком увиденных картинок в золотой, украшенной цветами рамке с пожелтевших хрупких страниц стоит у Агаты перед глазами: коричневые горы поднимаются из середины страницы, а слева от этих гор – белый город. Большие белые дома, такие надежные, такие спокойные, а смотреть почему-то не хочется, и над городом этим висит луна, и небо темное: ночь, и написано что-то непонятными квадратными буковками. А справа от гор – город цветной, все домики маленькие, шаткие, лезут друг на друга, того и гляди развалятся, а смотреть на них хорошо и весело, и над этим смешным городом стоит солнце и небо синее: день, и тоже квадратные буковки, непонятные. А в горах пещеры, и из пещер смотрят на Агату маленькие круглые глаза. Скорей, скорей, скорей – если бы не слепой Лорио и не их уговор, не знала бы Агата ни про «Житие святого Макария» и его зеленые от горя слезы, ни про прекрасный «Фелициум», куда мама с папой до войны так хотели съездить отдохнуть (а ведь существовали «весельчаки» – богачи, которые жили там круглый год!), ни про роскошные гигантские красные барельефы на красных внешних стенах Венискайла: огромный муриош с витыми рогами, верхом на двухголовом габо, который несет в клюве поющего человека, нравится Агате больше всего. Огромную книгу с этими барельефами Агата любит до невозможности, да вот только непонятно, что в ней правда: из Венисальта – то есть с внешних стен Венискайла – никто еще не возвращался, кроме мамы и Ласки, а книга-то старая… При этой мысли настроение у Агаты ужасно портится. «Все может быть враньем, чистым враньем, – шепчет ей противный внутренний голос. – Книгам верить – своего ума не иметь. Все может быть враньем, враньем, враньем…»

– А ну заткнись! – выпаливает Агата, и прямо у нее над ухом испуганный старческий голос вскрикивает:

– А? Что?!..

Агата подпрыгивает от изумления – и понимает, что стоит на пороге лавки слепого Лорио, а сам Лорио, очень перепуганный, держится за сердце.

– Простите! – говорит Агата поспешно. – Я… Я задумалась. Я вот! – и кладет обрывок книги слепому Лорио в ладони.

– А, – говорит слепой Лорио без особого восторга, – это ты, Агата. Сядь.

Агата медленно обходит гондолу – настоящую огромную гондолу, заваленную книгами и стоящую у слепого Лорио прямо в лавке, – но прежде чем тихонько сесть на свое любимое место (на полу, у самых дальних книжных полок), она подходит к стоящему в гондоле чучелу Марсона. На табличке на постаменте чучела неверным почерком написано: «Это чучело кота Марсона, погибшего в Аквальта Нэра. Его собственное имя было „Су”, он принял судьбу своего святого, был хорошим котом и верным другом. Мы помним, как он играл закладкой с пером голубого габо». Агата достает из кармана золотую бусинку на золотой нитке и вешает коту на ухо.

Лорио медленно водит пальцами по принесенным Агатой, поврежденным водою, но чудом выжившим страницам.

– Бедняжка, – говорит он книге, точно тяжело больному человеку, – ах, моя бедняжка… – и, протягивая книгу Агате, произносит, кривя губы: – К картинкам не прикасаться, пальцем по строчкам не водить, брать только за края, все остальное сама знаешь.

Агата могла бы обидеться – не маленькая, пальцем по строчкам водить, вот еще! – но на слепого Лорио обижаться бесполезно. Да и два города – мрачный белый и веселый цветной – так манят, что ей сейчас не до обид. Агата осторожно берет у Лорио то, что осталось от книги, и принимается за чтение.

И чем дальше она читает эти изорванные листы, тем сильнее у нее колотится сердце.

Сцена 4

посвященная памяти святопреставившегося новомученика и героя, пекаря Саломона. Его собственное имя было «Од», он принял судьбу своего святого, был Скромностью своей команды, хорошим пекарем и тревожным человеком. Мы помним, как он помогал своей жене ухаживать за сиреневыми кустами

«…иэтот пятый этаж еще называют „последним”, хотя нам отлично известно, что есть множество этажей над ним; называют же его так потому, что никто и никогда не поднимался с пятого этажа на шестой, ибо высота пятого этажа – двенадцать сосен, и ни мудрецы Мацуима, ни отщепенцы Азувима (если может путешественник верить их слову) так и не сумели найти ни лестницы, ни шеста, ни еще какого приспособления, способного поднять человека от пола пятого этажа до его неба и проделать путь, каким дано проследовать только Чадам Святого Макария».