Кадет Дмитриев. Peradventure!

Кампа в мареве неги и лени

И лагуны, блестящие сталью,

Над синью полей, пламенея,

Летят попугаи.

Изнурённая зноем трава

И вещает седая сова,

Что так было и будет веками.

Ни дороги, ни цели не зная,

Вперёд наугад по безлюдным степям Парагвая.

Каратеев М. Д.

Автор благодарит Дмитрия Деева за перевод раритетных материалов для этой повести.

– С Новым 1931-м годом, господа! – генерал Беляев улыбнулся в редкую бородку на узком лице, глаза хитро оживились за круглыми стёклами пенсне.

– Первый раз встречаю летом! – Дмитриев приподнял тёплую тыковку с серебряной трубкой и сетчатым наконечником. В горячей воде заваривались листья падуба, над столом серпантином поплыл дымок, комната наполнилась горьковато-древесным запахом.

– Южное полушарие! – пояснил Серебряков, чокаясь с ним своей тыковкой. – Парагвай!

– Йерба-матэ… – Дмитриев, осторожно втягивая напиток, поморщился от непривычного вкуса. – Самый последний сорт уругвайского кофе лучше этой первобытной смеси. – К горлу подкатил комок, вспомнился тот отвратительный напиток в ковше. С усилием подавил позыв рвоты.

– А не засиделись ли мы в Асунсьоне? – неожиданно спросил Беляев.

– Я определённо нет. Всего-то полгода здесь, – Дмитриев потрогал обожжёный язык.

– Догадываюсь, пригласили не только ради Нового года. Ведь так, Иван Тимофеевич? – Серебряков сердито посмотрел на генерала. – Снова в Чако? Ад в горловине континента! Плюс пятьдесят, воды нет! Что там ещё изучать? Погибнем или аборигены съедят.

– Одиннадцать раз не погиб и на сей раз повезёт. Peradventure! Наудалую! Девиз моего рода. Имел аудиенцию у министра обороны. Приказано найти Питиантуту.

– Шенони поверил в мифическое озеро?! Оазис в сельве?! – Серебряков ударил костяшками по столешнице. – Плод воображения Ваших чимакоко! Подождите, при чём здесь министр? Зачем нашей босоногой армии озеро за тысячу вёрст от ближайшей эстансии? Впрочем, не удивляюсь, генералы до сих пор носят наполеоновские треуголки!

– Найти Питиантуту – задача стратегическая. От этого зависит успех в грядущей войне с Боливией.

– Зачем боливийцам Чако?

– “Стандард Ойл” обнаружила нефть. На их кредиты Боливия закупает оружие в Европе, армия уже тридцать тысяч, а у нас нет и пяти. Однако просчитались! – Беляев снова хитро улыбнулся. – Войну выиграет тот, кто лучше знает Чако…

– То есть Вы!

– …составит карты…

– Опять Вы!

– …контролирует источники воды…

– Мифическую Питиантуту!

– … и кому помогают индейцы.

– Конечно, Вам! За Вас, вождя клана “тигров”! – Серебряков пафосно поднял тыковку.

– Весь Асунсьон говорит о твоей “высокой должности” у аборигенов! А ведь ты дважды генерал! Стыдно! – возмутилась на мужа Александра Александровна. – Живут у нас неделями, ходят полуголые по комнатам, жарят змей, питонов, жаб! Полиция не пускает в город, так они по ночам пробираются, в окна стучат, у соседей выпрашивают консервные банки, бутылки! Ты им всю одежду отдал!

– Сашенька, ты же знаешь, как бедствуют в своём Чако, а ведь такие же люди, как мы, но никто к ним по-человечески не относится.

– А к нам?! Одиннадцать лет меняем страны!

– Здесь сохраним своё, родное.

– Чимакоки – родное?

– Я имел в виду мой “Русский очаг”.

– Эрн – родной. С “Очагом” помогает? Наоборот, к себе народ переманивает!

– Слышал о Вашем конфликте с генералом Эрном, – Дмитриев, виновато улыбнувшись, вернул тыковку Александре Александровне и отошёл к открытому окну, чтобы не чувствовался запах йерба-мате.

– Неприятная история… Николай Францевич перебивался грузчиком в Монтевидео, а до этого в Бразилии на кукурузной плантации. Жена с дочерью в Белграде, тоже с хлеба на воду. Я выслал деньги на переезд, выпросил подъёмные, отдал свою кафедру в училище, а он решил и “Очаг” со общиной забрать! Убедил министра выгнать французскую военную миссию! Союзников!

– Аргентина ближе и надёжнее, – возразил Серебряков.

– Не верю в их поддержку!

– Отчего?

– Весной в городе видел полковника Швайцера в гриме.

– Кто это?

– Начальник аргентинской разведки. А в штабе почему-то не знают. Подозреваю заговор с боливийцами. Ударят в тыл!

В комнате наступило молчание.

– А теперь факты! – Беляев достал из серванта тонкую серую папку. – В Чако боливийцы активно ищут лагуны и строят форты. Вот, читайте.

“Тувига приветствует Алебука! Видели десять боливийцев на мулах. Прошли в сторону Питиантуты. Если не придёшь, займут озеро, построят деревню. Со слов Тувиги записал капитан Гарсиа. Форт Пуэрто Састере. Отпечаток большого пальца вождя прилагается.”

– Тувига – вождь чимакоков, – пояснил Беляев.

– Алебук – Иван Тимофеевич, – Серебряков посмотрел на Дмитриева и улыбнулся. – Сильная Рука.

– Сам не знаю почему. Здоровьем не отличаюсь. Скорее, относится к Вам, – Беляев перевёл взгляд на Дмитриева и поморщился от яркого солнца. – Футбол, бег, водные лыжи. Что ещё?

– Мотоспорт.

– Чемпионат в Монтевидео понравился?

– Ещё бы! Первый в истории! Отменный футбол! Парагвай выиграл у Бельгии. Девятое место из тринадцати.

– Армия у нас тоже где-то снизу, – продолжал ворчать Серебряков, но в голосе уже слышалось согласие на очередную экспедицию. – А Боливия?

– На предпоследнем. Выиграем следующий чемпионат! Забью победный гол.

– Решили остаться? Офицеры нужны! – обрадовался Беляев.

– Дослужился только до кадета.

– Как с работой?

– Пока присматриваюсь.

– Подавайте в армию, дам рекомендацию, через год получите лейтенанта. Или милости прошу к нашим в “станицу”, десять вёрст от Энкарнасьона.

– Надо сначала увидеть.

– Тогда после экспедиции. Вот ещё рапорт.

“Асунсьон. В генштаб. Генералу Беляеву. По факту донесения вождя Тувиги мною предпринята экспедиция к лагуне Пича Хентода, где Вы установили столб. Обнаружены следы 10 мулов с боливийской стороны. Капитан Гарсиа. Форт Пуэрто Састере.”

– Военный вождь чимакоков Tомарахо тоже сообщил о боливийцах к западу от Пуэрто Касадо, а это наш главный порт на северо-востоке. Через пять дней “Кабрал” повезёт пехоту в Байя Негра. Вы со мной?

– Из Касадо втроём пешком по джунглям и саванне? Самоубийство! – Серебряков глубоко вздохнул.

– Из форта Хенераль Диас выдвигается отряд сопровождения с мулами и лошадьми.

– По старой дороге через Пирисаль-Больса и Каньядон-Санта-Алехандра?! Поросла паслёном. Не дойдут!

– Чимакоки помогут.

– Оранжереев с нами? – понизив голос спросил Серебряков.

– Игорь? Нет.

– Повезло, не будет страдать от жары. А я соскучился по морозам…

…В январе 1920-го под Нарвой было минус двадцать семь. Слышалась сильнейшая канонада и треск пулемётов, красные наступали. Дмитриев вновь почувствовал грядущее поражение и собственное бессилие. Вестовой принёс приказ эвакуировать раненых и больных, Северо-западная армия Юденича отступала на территорию Эстонии. На грузовиках в метель пересекли замёрзшую Нарву. Вокзал, товарные вагоны… обморок. Офицеры занесли в вагон с печкой в углу. Прибыли в Коппель, пригород Ревеля. По дороге умерли полсотни раненых. У Дмитриева обнаружили сыпной тиф и власти объявили карантин. Приготовился умирать у тёплой печки, но из Ревеля приехала мама и офицеры ночью тайно отвезли в квартиру.

Мама приносила подогретую воду, вытирала обильный пот.

– Выздоровишь, мальчик мой! Записала в бойскауты. 1-й Ревельский русский отряд “Mr. Martin's own”. Станешь офицером, как мечтал.

На узких, грязных улицах редкие прохожие в тёплых пальто и толстых шарфах, а русские солдаты и офицеры в осенних шинелях, изношенных, почти чёрных от окопов. Независимая Эстония более не помогала, опасаясь вторжения красных, готовили мирный договор, а большевики требовали выдать белогвардейцев, едва не захвативших Петроград. На вокзале британцы загоняли танки на платформы и грузили пулемёты в вагоны. Русские с мрачными лицами молча наблюдали. Получалось, союзники бросали в самый трудный момент. Отправив последний эшелон, эстонские солдаты начали нападать на русских, сталкивали с тротуаров и избивали. Когда доходило до массовых драк, подъезжали эстонские броневики и направляли пулемёты на толпу. Русские спали в казармах с оружием в руках, готовились прорываться в Польшу через Латвию и Литву, оттуда в Крым к Врангелю…

…В Михайловском артиллерийском училище в гвардию определяли лишь одного или двух из всего выпуска, но летом 1895-го формировали новые батареи и выделили тридцать вакансий. Беляева зачислили в лейб-гвардию 2-й артиллерийской бригады, где служили три его брата и куда тем же приказом от 12-го августа командиром бригады был назначен его отец. В одну батарею с Беляевым получил назначение лучший друг Басков, а Стогов “остался за флангом”. Ночью тихо рыдал в постели. Но кто-то отказался и вакансию отдали ему. Счастливые, вместе отправились в расположение. На смотре присутствовал Император и Великий Князь Михаил Николаевич, играли оркестры Преображенского и Императорского стрелковых полков, а начальник училища Демьяненков награждал золотыми часами. Однако торжественную церемонию омрачила оплошность Беляева: попал между колёс, пытаясь вытолкнуть застрявшее 150-пудовое орудие, кони дёрнули и колесо прокатилось по руке, вдавив тело в грязь, но перлома, к счастью, не случилось. Поднялся сам, оправился и бегом в строй. Мысленно перекрестился. Император, застенчивый от природы, волновался, разделяя конфуз.

– Вступаете в ряды русской армии, высокую славу которой держать нелегко. Поздравляю с первым офицерским чином!

Под погонами Высочайший приказ, а в душе восторг и упоение.

– Ура! Ура! Ура-а-а!!!

– Господа офицеры, по местам! – скомандовал Демьяненков. – Рысью в казармы марш!

В канцелярию явились в блестящих офицерских мундирах. Командир батареи полковник Петроков обнял и расцеловал каждого:

– Молодцы! Красавцы! Люблю!

Двухсотлетний Петербург в мгновение помолодел, наполнившись сотнями шумных подпоручиков и корнетов. Дамы одаривали любезными улыбками, а старики снисходительными взглядами. Пневский и Завадовский получили назначение в Варшаву, а Борисов в родную станицу на Тереке. Сердечно прощались у ворот, но Беляев вдруг вспомнил недавние жизненные утраты: на 39-м году от тяжёлой болезни почек после Балкан умер дядя, а дедушку разбил паралич и, пролежав в постели два года, тоже скончался. Последние слова: “Слава Богу, слава вам, Туртукай взят и я там”. Вскоре на руках скончалась и бабушка. Беляев решил исповедаться в Андреевском соборе.

– Желаете венчаться? – спросил настоятель.

– Новую жизнь начинаю. Отпустите грехи прежние…

…Дмитриев осторожно осмотрелся. Никого. Серебряков остался ночевать у Беляевых. Пошёл на конечную остановку трамвая. Посмотрел в сторону города. Даже отсюда выглядит отталкивающе. А если вспомнить Париж и Прагу… Не надо! Опять начнутся галлюцинации.

Вдалеке из-за обшарпанного одноэтажного дома с высоким забором из прогнивших досок выполз старенький трамвай. Надрывно засвистел по ржавым рельсам, загремел расшатанным деревянным телом и выпустил искры. Стояли четверть часа. Дмитриев смотрел на дом генерал на окраине Асунсьона и думал о предстоящей экспедиции. Будет трудно. Он отменный спортсмен, но всё-таки городской человек, а Чако, как сказал Серебряков, ад в горловине континента. Сколько продлится экспедиция? Месяц? Два? Дольше? Надо успеть вернуться в Сан Хавьер, пока галлюцинации не свели с ума. Прошло почти полгода. Осталось столько же, чуть больше. Если всё получится, вернуться в Парагвай и попасть в сборную. Представил себя в центре поля с кубком над головой. Трибуны скандируют “Алехандро! Вива Парагвай!” Сметают полицейский кордон и бегут к нему. Впереди старичок с козлиной бородкой, в косоворотке и лаптях:

– Алексашка! А землицу-то нашёл?!

Хотел надавить на виски, но трамвай неожиданно дёрнулся и видение исчезло само. Под грохот колёс смотрел на унылый, полунищий квартал в запылённом окне с паутиной в нижнем правом углу. Тарантул! Машинально ударил ладонью. Но на стекле не отпечатался раздавленный труп насекомого. На ладони тоже ничего. Достал платок, вытер пот со лба и ладонь. Снова смотрел в окно, стараясь не обращать внимания на паутину. Одноэтажные дома, неопрятные снаружи и неуютные внутри, вытянутые в глубину двора, с навесом или балконом во всю длину, стойлом для скота и мрачными комнатами, в которые ночью забираются жабы. Окна без стёкол, будто пустые глазницы, и железные решётки, как очки у новых бронзовых статуй. Зимой холодно, летом зной с пылью, а осенью сквозняк с сухими листьями. Полы каменные, деревянные съедают муравьи. Без потолков, лишь стропила. Но в семьях с достатком, каковых немного, под крышей натягивают выбеленную известью холстину. Летом с одиннадцати до четырёх, в самую отчаянную жару, сиеста. Люди спят, магазины закрыты. Улицы оживают только к вечеру. Грязные, с неприятным запахом кафе наполняются посетителями в пижамах, а домочадцы ставят перед домом скамейки и стулья или сидят прямо на дороге, свесив ноги в вонючую канаву, наслаждаются прохладой. Осенние ливни превращают площади в глиноподобные лагуны. Такая полушалашная жизнь полностью убила у них желание хоть как-то благоустроить свой быт. Канализации нет. Вместо водопровода во дворах колодцы и бетонные цистерны для дождевой воды. У кого есть деньги, покупают у водовозов.

Показались двухэтажные дома с черепичными крышами, пыльные скверики с выгоревшей некошеной травой, лавки с беспорядочно сваленными фруктами и кафе с перекошенными старыми дверьми, а на крышах и заборах коршуны с отбросами уличных помоек в клюве. Проехали мимо синематографа полусарайного типа (таких в городе ещё три), пересекли авениды Испания и Колумбия с посольствами и усадьбами буржуа. Но даже здесь дороги не были выложены камнем, только в центральной части города из пятнадцати кварталов вдоль реки улицы вымощены булыжниками, излишне крупными и горбатыми, так что невозможно пройти пешком и проехать на лошади, а редкие авто ломают рессоры.

Трамвай наполнился пассажирами. Как всегда, разговаривали тихо, сдержанно улыбаясь попутчикам. На фоне всеобщей заброшенности и неустроенности удивляла чистоплотность парагвайцев. Даже бедняки не жалели последних песо на кусок мыла, а если не хватало, тщательно скребли себя куском красного кирпича.

Показался белоснежный фасад президентского дворца в форме подковы. Главный вход украшали рельефные колонны и арочные проёмы с лепкой, а высокие прямоугольные и полуциркульные окна по всему периметру придавали зданию вид законченности и открытости. Квадратной башенкой со шпилями элегантно выделялся центральный портик. Вокруг дворца ухоженные, мощёные улицы, но через несколько кварталов вновь начинался “обычный” Асунсьон. В сторону кладбища проехал трамвай с катафалком. Пассажиры сидели лицом друг к другу, опустив головы. Не хотелось думать, что это знак. Дмитриев спрыгнул на ходу и далее пошёл пешком. Поднялся на каменное крыльцо из трёх ступенек и постучал в дверь, вновь почувствовав себя заговорщиком.

…Бронепоезд был без брони, обычный паровоз с товарняками. Двигатель и наблюдательную кабину обшили металлическими щитами, у вагонов убрали стены и крышу и погрузили два полевых орудия. По периметру уложили мешки с песком, оставив отверстия для пулеметов.

Вечером из штаба вернулся командир.

– Контрразведка раскрыла заговор! На правом фланге два пехотных батальона решили расправиться с офицерами и перейти к красным. Начнут утром. По местам!

Бронепоезд двинулся к фронту. Остановились в двух милях от окопов. Дмитриеву с сержантом было поручено доставить донесение в штаб полка. Полковник, назначенный ответственным за операцию, показал на карту:

– За окопами поставил пехотную роту с семью пулемётами. Ждут вас.

Пошли обратно к бронепоезду. В серой дымке рассвета проявились очертания местности. В голове пронеслась тревожная мысль: вдруг мятежники уже связались с красными и ударят вместе!

Командир ждал в наблюдательной будке. Взглянул на часы:

– Начинаем через десять минут! Готовьте пулемёты!

Дмитриев забрался на сцепление между вторым и третьим вагонами и, затаив дыхание, ждал сигнала. От напряжения и прохладного утреннего воздуха по спине побежали мурашки. Заметив движение в окопах, бросил взгляд в вагон. Пулемётчики на местах, ладони в рукоятках. На расстоянии броска гранаты появилась цепь солдат. Спрыгнули в окопы у железнодорожного полотна и, пригибаясь, двинулись в тыл.

– Поняли, что заговор раскрыт, – догадался Дмитриев и вытащил из-под ремня револьвер.

Бронепоезд полз за солдатами целую версту. Наконец, не выдержав, мятежники бросили винтовки и подняли руки. Окружила пехота. Четверых сержантов повели в рощу. Раздались выстрелы.

– Мятеж на фронте карается смертью! – прокричал командир полка. – Но их смерть не смыла с вас позора! Каждый второй будет расстрелян!

Лица солдат в мгновение побледнели. Офицеры мятежных батальнов подошли к полковнику. Выслушал молча, высоко подняв голову.

– Офицеры, которых вы собирались убить, просят вас на поруки. Но если будет хоть один дезертир, они ответят головой!

Мятежники оживились, а пулемётчики убрали пальцы с гашеток. Вместе молча завтракали…

…Село Леонтьевское находилось в медвежьем углу Гдовского уезда Псковской губернии. По соседству Завражье, Гверездны, Новоселье, построенное позже других, и поместье Орловых на пепелище старого морского офицера Снурчевского. Приобрёл имение прадед Беляева Леонтий Фёдорович Трефурт, внук переселившегося в Россию в 1726-м представителя старинного тюрингского рода. Поначалу поступил на дипломатическую службу, а затем перевёлся к Суворову секретарём по иностранной переписке. Вернувшись из очередного похода, женился на Елизавете Степановне Лавинской, сестре виленского губернатора. Выйдя на пенсию, приобрел 4000 десятин земли у Снурчевского и с женой, тремя сыновьями и дочкой поселился в крошечном “Новеньком домике”. Построил барские хоромы с хозяйственными постройками, разбил парк с прудом, сад и обнёс высоким валом с жёлтой акацией.

Однажды у Малыгинской рощи по дороге на Слутку гулял с дочерью, только что окончившей Смольный институт. На военные поселения в Выскотку шла рота Прусского полка. Впереди три офицера – сыновья переселившихся в Россию морских офицеров-шотландцев братья Эллиоты и граф Глас. В Выскотке их ожидала наискучнейшая служба: учебная стрельба глиняными пулями с тридцати шагов, сон в мокрых парадных лосинах, чтоб крепче обтягивали утром, выход в сапогах только по приезду начальства, ибо следующую пару выдавали неизвестно когда, и жалование частями с полугодовой задержкой. С радостью приняли приглашение отужинать и переночевать в “Новеньком домике”.

Месяц спустя в гарнизон приехала помещица Дарья Фёдоровна Шишкова из деревни Сижна в трёх верстах от Выскотки.

– Иван Андреевич, Вами живо интересуется дочь Трефурта, – жеманно посмотрела на старшего Эллиота.

– Куда мне свататься, матушка?! Простой пехотный офицер о тридцати двух лет. Не сегодня-завтра на штурм османских крепостей.

– Друг мой, у Вас прекрасная наружность, воспитание и происхождение, а также симпатии местных помещиков. Папенька невесты – тайный советник в отставке, со связями, позаботится о Вашем будущем.

– Леонтий Фёдорович, позвольте поговорить наедине, – решился Эллиот после кофепития на террассе у Трефуртов.

– О чувствах Лизаньки? С радостью! Но на большое приданое не рассчитывайте. Снарядил трёх сыновей в гвардию. Но карьеру Вам обеспечу. В кадетском корпусе, чтоб не на войну.

– А на свадьбе мёд-вино текло рекой, – будто сказку рассказывала старая няня Марья Калинишна, купая Ваню в горячей ванне. Сухой, жилистой рукой растирала грудь и спину, “чтоб хворота отошла”. – Я тоже была приданым Лизаветы Леонтьевны. Ей девятнадцать, а мне тринадцать. Солдатиков позвали на свадьбу, уланов да “пруссаков”. Вечером музыка из труб медных. А ужин-то! С ног сбились, с кухни да на столы! Гвереженских, завражских да новосельских помещиков угощали в саду под листиками зелёными, а ночью фейерверк выше дубов. Ардальон Дмитрич Шишков привёз пушечку турецкую из-под Измаила и давай палить! Молодые-то поселились в Выскотке, в избе просторненькой. А как Лизавета Леонтьевна пирог с капустой готовили, тут их и схватило, доченька родилась. А в Петербурхе жизнь другая началась, в Дворянском полку да с кадетами. Вот как было. Вылазь в сухие простыни!..

…Дверь открыла Мария Давыдовна, супруга генерала Эрна.

– Очередная экспедиция? Я был прав?

– Да, Николай Францевич, – слегка кивнул Дмитриев.

– Предсказуемо. Что на сей раз ищет наш романтичный этнограф?

– Питиантуту.

– Такой глупости не ожидал даже от него! – Эрн громко захохотал.

– Серебряков тоже не верит в существование озера, но индейцы докладывают, что боливийцы уже почти там.

– Снова найдёт лужу в сельве, вот и озеро, а в оправдание потраченных средств опять напишет статейку о новом аборигенском мифе вроде “Амормелаты”.

– Серебряков спрашивал об Игоре Оранжерееве, но генерал решил не брать в экспедицию.

– Оранжереев и сам более не пойдёт. В прошлый раз Беляев вернулся без него. Заявил, что погиб, обстоятельства описал туманно. Штаб решил отправить поисковый отряд, но задержались из-за бюрократии и лени, а Оранжереев тем временем “воскрес”, причём в аборигенском одеянии. Искал Беляева по всему Асунсьону, хотел застрелить. Бросил в джунглях умирать от тифа. Но нашли чимакоки, вылечили плясками. Штаб решил замять скандал. Оранжереева произвели в капитаны, а Беляева отправили в командировку в “станицу” под Энкарнасьоном к нашим несчастным иммигрантам. Слышали?

– Иван Тимофеевич предлагал там поселиться.

– Отказывайтесь категорически!

– Выяснили, почему так получилось с Оранжереевым?

– Увы, штаб до сих пор молчит. Прибавим к Вашему заданию. Я подписал приказ о принятии на службу стажёром.

– Благодарю. Никогда не думал, что попаду в разведку, но стать офицером мечтал всю жизнь.

– Всё зависит от Вас, мой дорогой.

– Иван Тимофеевич упомянул французскую военную миссию…

– Конечно! До сих пор дуется, ведь теперь не с кем вести светские беседы! От французов никакого толку. За океаном, мы не в приоритете, пьянствовали тут. Аргентина – вот наш союзник.

– Швайцер к Вам приезжал?

– Откуда Вам известно?

– Иван Тимофеевич видел в городе.

Эрн недовольно поморщился…

– Сверьте инвентарь по списку!

– Слушаюсь, Иван Тимофеевич! – Дмитриев взял блокнот. – Топографическое оборудование – четыре чемодана, бурдюки с водой – четыре, мешки с печеньем – четыре, кастрюли – две, ящики с провизией – четыре, походная аптечка – одна. Одна? Мало! Проверим. Тут нет и половины лекарств!

– Парагвай! Тут всё наполовину. Вот, положите, – Серебряков протянул свёрток. – Нафталин.

– Зачем?

– От пик.

– Каких ещё пик?

– Паразиты, меньше земляных блох. Откладывают яйца под пальцами ног.

– Но тут каждый второй ходит босиком.

– Предпочитают наши, европейские.

– Ладно… Охотничьи ножи – пять, патроны – ящик, карабины “Маузер” – два, карабины “Винчестер” – два, пистолеты “Браунинг” – два, однозарядные “Ремингтоны” – четыре, мачете – два. Принял по списку, грузим. А это кто? – Дмитриев заметил сидевших на земле индейцев в набедренных повязках с четырьмя перьями на голове.

– Чимакоки. Идут с нами. Вождь Чичероне, Гарига и Карлитос Богора.

– Колоритные, будто памятники из бронзы.

– Ичико! – Громко произнёс Чичероне, показывая рукой на Дмитриева.

– Молодой воин, – перевёл Беляев. – Дал Вам имя. В порт! Командуйте волами!

Дмитриев скептически посмотрел на двух тощих животных с привязанным к толстым рогам деревянным брусом и дышлом.

– Вперёд! – ударил левого палкой и повозка двинулась влево. – Куда! Прямо! – Ударил правого и повозка двинулась вправо. – Давай прямо!

Чичероне покачал головой, щёлкнул языком и, заглянув животным в глаза, зашептал в ухо. Волы послушно поплелись вперёд. Дмитриев удивлённо посмотрел на Беляева.

– Знает язык животных, – пояснил генерал.

– Не может быть! – Дмитриев нажал пальцами на виски.

В столичном порту Пуэрто Ботанико пришвартовался военный корабль “Капитан Кабрал”, буксировавший в Байя Негра две парусные лодки-плоскодонки с солдатами пехотного полка. Познакомились с майором Хосе Мельгарехо, капитаном Альбоном Паласиосом и лейтенантом Эрнесто Скароне. Ровно в четыре пополудни раздался протяжный гудок, взяли курс на север. Дмитриев у борта наблюдал как у берега закачались баржи с дровами, углём и апельсинами, иногда попадая в такт с развешанным на бечёвках бельём. Русло петляло, образуя отмели и островки, а низкие берега, покрытые густыми лесами, изредка освежались пологими холмами. Полунагие рыбаки приветственно махали из разноцветных лодок, в полях работали крестьяне, недавно вернувшиеся в деревни после весеннего наводнения, а в зарослях мандаринов, апельсинов и мамона паслись свиньи.