Русская дуэль. Мистики и охранители
- -
- 100%
- +
«Никогда, ни на одно мгновение своей жизни Пушкин не может отречься ни от свободы, ни от творчества. 〈…〉 Приступая сразу к свободе, не будем сразу ограничивать ее политическими рамками. 〈…〉 „Свобода, вольность, воля“… особенно „свободный, вольный“… нет слов, которые чаще бросались бы в глаза при чтении Пушкина. 〈…〉 Осознаем ли мы вполне смысл таких строк?
Как вольность, весел их ночлег?..Чувствуем ли мы всю странность этого образа:
…под отдаленным сводом Гуляет вольная луна, —издевающегося над всеми законами астрономии?»[7]
Герой «Кавказского пленника» у Пушкина, можно сказать, профессиональный дуэлянт:
Невольник чести беспощадной, Вблизи видал он свой конец, На поединках твердый, хладный, Встречая гибельный свинец.И однако же – что было главным для этого «невольника беспощадной чести» – судя по всему – бретера?
Свобода! Он одной тебя Еще искал в пустынном мире.«Бросок на Кавказ» пушкинского героя – погоня за «веселым призраком свободы». «Призрак свободы» – любимое выражение Пушкина.
Когда за призраком свободы Нас Брут отчаянный водил?Неуловимый «призрак свободы», ради которого тем не менее стоит рискнуть жизнью, – одна из главных мотиваций высокой дуэли.
Пушкин недаром представляет нам своего героя, взыскующего свободы, человеком поединка, хотя сюжет этого, на первый взгляд, вовсе не требует. Но жажда свободы и дуэльная практика были для него принципиально связаны между собой. И то, что дуэлянт, отыскивающий свободу у барьера, а затем «летящий» в поисках ее на Кавказ, оказывается в жесточайшей неволе, неволе унизительной, подавляющей личность и исключающей возможность защиты своего достоинства, – резко усиливает драматизм поэмы.
Русский дворянский авангард, чьи представители иногда выходили к барьеру, казалось бы, без сколько-нибудь серьезного мотива – мы с этим столкнемся, – пытался таким образом взломать устоявшееся самопредставление и характер своих отношений с миром, а не с тем или иным противником.
Декабрист Андрей Розен вспоминал, как великий князь Николай Павлович, узнав о дуэльной ситуации в лейб-гвардии Финляндском полку, декларировал перед строем: «Господа офицеры, займитесь службою, а не философией; я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню!» Отнюдь не будучи знатоком философии, будущий император если и не осознал, то почуял подспудную связь дуэльной практики с философическим осмыслением жизни. И был прав.
В знаменитом пятом томе «Философской энциклопедии», в статье «Экзистенциализм», в концентрированном виде дано очень важное для нас соображение Мартина Хайдеггера:
«Выбор своего Я предполагает… необходимость поставить себя перед последней возможностью своего бытия – смертью. Тем самым человек освобождается от власти сущего, то есть предметного и социального мира, и оказывается перед лицом бытия…»
Эта усеченная и извлеченная из контекста цитата, конечно же, не дает представления о всей сложности философской конструкции Хайдеггера, посвященной проблеме свободы. Свобода нерасторжимо связана с восприятием себя личностью. В несвободном мире это рождает мучительные психологические конфликты. «Свобода! Он одной тебя / Еще искал в пустынном мире». Это утверждение себя как личность через предельное приближение к последней черте – смерти, – иногда, как мы увидим, принимало в практике высокой русской дуэли весьма парадоксальные формы.
Разумеется, герои нашей книги не имели и не могли иметь представления ни об экзистенциализме как системе представлений, ни о Хайдеггере, но проблемы они решали те же, по-иному оформляя их в своем сознании.
Для теоретиков экзистенциализма свобода – «тяжкое бремя, которое должен нести человек, поскольку он личность. Он может отказаться от своей свободы, перестать быть собой, стать „как все“, но только ценой отказа от себя как личности»[8].
Когда мы думаем о дуэльной практике Пушкина, мы должны помнить эту максиму, сформулированную через столетие.
Проблема дуэли-свободы теснейшим образом связана с проблемой смерти, над которой напряженно размышляли Пушкин, Баратынский, Лермонтов. Двое из них сделали «выбор своего Я», встав на черту, с которой открывается пространство бытия.
Примеры высокой русской дуэли в книге погружены в многообразную и пеструю стихию русской дуэльной практики XVIII–XIX веков. Высокая дуэль вырастала из этой стихии, процесс ее возникновения был своего рода кристаллизацией этой стихии, и, несмотря на то что в нашем повествовании она занимает достаточно скромное место, именно она является смысловым центром повествования.
Глава III
Дуэль и власть
Я ненавижу дуэли; это – варварство; на мой взгляд, в них нет ничего рыцарского.
Николай IДворянское понятие о чести и бесчестии во внятном Пушкину обличии появилось в послепетровские времена. Честь времен местничества вырастала из сознания незыблемости места рода и человека в государственной структуре. Боярину или дворянину допетровских времен и в голову не приходило смывать оскорбление кровью на поединке или просто демонстрацией своей готовности убить или умереть ради чистоты репутации. В этом не было нужды. Государство регулировало отношения между подданными. И не потому, что оно было сильнее и зорче, чем после Петра. А потому, что благородные подданные больше доверяли государству и традиции и меньше связывали понятие чести со своей личностью. Если одному боярину за обиду выдавали другого головой, он считал себя удовлетворенным, хотя его заслуги в происходящем не было никакой. Все делала упорядоченность представлений о сословной ценности рода и человека, поддерживаемая царем. И потому в уложении царя Алексея Михайловича вообще не упоминалось наказание за дуэль, а провозглашалось нечто иное:
«А буде кто при царском величестве выймет на кого саблю или иное какое оружие и тем оружием кого ранит, и от той раны тот, кого он ранит, умрет, или в те же поры он кого до смерти убьет, и того убийца за то убийство самого казнити смертию. А хотя буде тот, кого тот убийца ранит, и не умрет, и того убийца по тому же казнити смертию».
Тут главное – обнажение оружия в присутствии государя, то есть более важен факт оскорбления величества насилием в его присутствии, чем факт схватки и ее результат. И речь идет здесь отнюдь не о дуэлях в точном смысле слова, а о любом вооруженном инциденте в соответствующей обстановке. Рубка на саблях на царском пиру никакого отношения к делам чести не имела.
Реформы Петра сломали и уничтожили эти представления.
Первый российский император внес в сознание русского дворянина принципиальную двойственность. С одной стороны, знаменитая формула «знатное дворянство по годности считать» порождала у хорошо служащего офицера самоуважение и сознание своей личностной ценности. С другой – каждый более чем когда-либо чувствовал себя рабом – без намека на личное достоинство – по отношению к царю и к государству.
Петр мечтал о невозможном: о самостоятельных, инициативных людях – гордых и свободных в деловой сфере и одновременно – рабах в сфере общественной. Но ощущать личную ответственность за судьбу государства и быть при этом его рабом – немыслимо. В умах и душах русских дворян многие десятилетия шла борьба двух этих взаимоисключающих начал, принимая самые удивительные формы – от поддержки самодержавия Анны Иоанновны в 1730 году до участия в дворцовых переворотах 1741 и 1762 годов. Эта длительная и жестокая борьба привела к образованию внутренне свободного дворянского меньшинства. О дворянском авангарде, достигшем наивысшего уровня самосознания в героях декабризма, именно об этом меньшинстве говорил Лев Толстой в 1858 году, отвергая претензии императора Александра II на приоритет правительства в деле освобождения крестьян:
«Только одно дворянство со времен Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом, и делом. Оно одно посылало в 〈18〉25 и 〈18〉48 годах, и во все царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы и, несмотря на все противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее…»
Рождение дворянского авангарда, проницательного и самоотверженного, готового жертвовать собой ради истинных интересов страны и государства, не желавшего мириться с пагубной двойственностью, заложенной Петром в общественный процесс, было едва ли не главным позитивным результатом «петровской революции». Результатом, которого первый император не хотел и не ожидал.
Пройдет более века, и два государственных деятеля – император Николай I и его министр народного просвещения Сергей Уваров – сделают безумную попытку перечеркнуть этот результат, изъять из общего исторического потока этот слой, вернуться к петровской мечте: просвещенный раб – идеальный подданный.
Появление дуэлей в России было неотъемлемой частью бурного процесса образования дворянского авангарда.
Право на поединок, которое, несмотря на жестокое давление власти, отстаивало послепетровское дворянство и особенно дворянский авангард, становилось сильным знаком независимости от деспотического государства. Самодержавие принципиально претендовало на право контролировать все сферы существования подданных, распоряжаться их жизнью и смертью. Сознательный дворянин, оставляя де-факто за собой право на дуэль, резко ограничивал влияние государства на свою жизнь. Право дуэли создавало сферу, в которой были равны все благородные, вне зависимости от знатности, богатства, служебного положения. Кроме разве что высших служебных степеней и членов императорской фамилии. Хотя в декабристские времена и это оказалось не безусловно.
Право на поединок стало для русского дворянина свидетельством его человеческого раскрепощения. Право на поединок стало правом самому решать – пускай ценой жизни – свою судьбу. Право на поединок стало мерилом не биологической, но общественной ценности личности. Оказалось, что для нового типа дворянина самоуважение важнее жизни. Причем для человека дворянского авангарда подлинное самоуважение доступно было лишь «другу человечества». Понятие чести не совмещалось с прозябанием, эгоизмом, общественной индифферентностью.
Но именно самоуважение вовсе не нужно было деспотическому государству. Самоуважение несовместимо с самоощущением раба. Проницательный Петр понял и предусмотрел возможность появления дуэлей и их реальный смысл. «Патент о поединках и начинании ссор» в «Уставе воинском» появился раньше, чем поединки успели сколько-нибудь распространиться в России. Это была превентивная мера, причем Петр явно ориентировался на германское антидуэльное законодательство. В конце XVII века в Германии издан был имперский закон, гласивший:
«Право судить и наказывать за преступление предоставлено Богом лишь одним государям. Поэтому если кто вызовет своего противника на дуэль на шпагах или пистолетах, пешим или конным, то будет приговорен к смертной казни, в каком бы чине он ни состоял. Труп его останется висеть на позорной виселице, имущество его будет конфисковано».
Зерно, разумеется, было в том, что дуэлянты посягали на высшее право государей – распоряжаться жизнью подданных. Недаром во Франции дуэль была объявлена оскорблением величества.
Представления Петра о тяжести вины дуэлянтов были строго определенными:
«Если случится, что двое на назначенное место выедут и один против другого шпаги обнажат, то Мы повелеваем таковых, хотя никто из оных уязвлен или умерщвлен не будет, без всякой милости, такожде и секундантов или свидетелей, на которых докажут, смертию казнить и оных пожитки описать. 〈…〉 Ежели же биться начнут и в том бою убиты и ранены будут, то как живые, так и мертвые повешены да будут».
С течением времени эти положения «Устава» приняли более развернутый вид:
«Все вызовы, драки и поединки через сие наистрожайше запрещаются таким образом, чтобы никто, хотя б кто он ни был, высока или низкого чина, прирожденный здешний или иноземец, хоть другой кто, словами, делом, знаками или иным чем к тому побужден или раззадорен был, отнюдь не дерзал соперника своего вызвать, ниже на поединок с ним на пистолетах или шпагах биться. Кто против сего учинит, оный всеконечно, как вызыватель, так кто и выйдет, иметь быть казнен, а именно повешен, хотя из них кто будет ранен или умерщвлен, или хотя оба не ранены оттого отойдут. И ежели случится, что оба или один из них в таком поединке останется, то их и по смерти за ноги повесить».
И в следующем пункте:
«Ежели кто с кем поссорится и упросит секунданта (или посредственника) оного купно с секундантом, ежели пойдут и захотят на поединке биться, таким же образом, как и в прежнем артикуле упомянуто, наказать надлежит».
Тут явственное стремление охватить законом все виды вооруженного самосуда, отменяющего в сфере личных конфликтов юрисдикцию государства.
Справедливости ради надо сказать, что неприятие дуэли как фактора общественного регулирования, независимого от власти, было свойственно не только деспотическим формациям. Император Священной Римской империи, а прежде всего Австрии, Иосиф II, либеральный реформатор, современник Екатерины II, заявлял:
«Я не хочу и не терплю никакого поединка в моей армии; презираю тех, кто старается оправдывать его и хладнокровно пронзает своего соперника. 〈…〉 Таковую варварскую привычку, которая прилична столетию Тамерланов и Баязидов и которая часто имела весьма печальные последствия, я хочу уничтожить и подвергать строгому наказанию, хотя бы то стоило мне даже половины моих офицеров. Есть еще люди, кои с характером геройского мужества соединяют характер доброго подданного, и таковым может быть только тот, кто уважает государственные законы и религию».
Если в последней трети XVIII века, века Просвещения, века господства Разума, либеральный император военной империи с такой яростью обрушивается на дуэльную практику, то легко себе представить, какие чувства вызвала сама мысль о распространении дуэлей в Российской военной империи у отнюдь не либерального Петра.
Опасность была вполне реальная.
Один из любимцев Петра последних лет генерал Бурхард Миних в молодости едва не погиб на поединке. Осенью 1705 года он записал в дневнике:
«Августа 28-го был опасно ранен на дуэли с капитан-поручиком Вобезером, с которым я перед тем ни разу не говорил; я нанес ему поверхностную рану через грудь от одного сосца до другого, а он проткнул мне два раза правую руку и в последний раз, когда я был утомлен потерею крови, попал в локтевой сустав с такою силою, что шпага прошла насквозь до самого горла».
Петр понимал, что появление в русской армии иноземных офицеров, обучение русских дворян в Европе неизбежно принесут в Россию дуэльный обычай, и делал все возможное, чтобы эту опасность нейтрализовать.
Хотя он, несомненно, различал поединок и драку с применением оружия, но он не желал терпеть в русской армии ничего, хотя бы отдаленно напоминающего поединки. Когда в 1709 году генералы Рённе и Розен в подпитии бросились друг на друга со шпагами и Рённе был серьезно ранен, то Петр хоть и не расценил это как поединок, однако пускай и с почетом, но отправил Розена в отставку.
В сентябре 1717 года Конон Зотов, который надзирал за молодыми русскими дворянами, постигавшими морское дело во Франции, сообщил кабинет-секретарю Алексею Макарову:
«Еще принужден сие письмо написать до вашей милости, в котором доношу, что гардемарин Хлебов поколол шпагою гардемарина Барятинского и за то под арестом обретается; г〈осподин〉 вице-адмирал не знает, как их приказать содержать, ибо у них таких случаев никогда не прилучается; хотя колются только честно, на поединках, лицом к лицу».
Узнав о случившемся, Петр раздраженно предписал:
«Понеже уведомились мы, что гардемарины наши в Бресте и в Тулоне живут не смирно и некоторые между собой передрались и перекололись шпагами, того для объявите об них адмиралтейским судьям или отпишите, дабы их за преступления их штрафовали по своим правам, как надлежит, кто чего будет достоин».
Царь отдавал столь необходимых русскому флоту специалистов во власть французскому судопроизводству и готов был лишиться их, но не желал привнесения извне дуэльной заразы. Он догадывался, что схватка гардемаринов – не просто мальчишеское буйство.
Судя по письму Зотова, то, что произошло между Хлебовым и Барятинским, было мало похоже на поединок. Но в подобных происшествиях уже содержалось зерно будущей дуэльной традиции. Русское дворянство будет вырабатывать эту традицию много десятилетий – мучительно, неуклюже, кроваво, но – неуклонно. И постепенно доведет ее до истинно общественных высот, до высоты мятежного смысла.
Право на дуэль, вопреки мнению Екатерины II, в конечном счете оказалось отнюдь не слепым подражанием Европе, а потребностью общественного самоутверждения, средством защиты своей личности от всеобъемлющих претензий деспотического государства.
Но для того чтобы дуэли стали общественным фактором, угрожавшим всеобъемлющей самодержавной власти над всеми сторонами человеческого существования, должно было выкристаллизоваться и очиститься новое понятие чести. А для того чтобы это произошло, должно было сформироваться ясное представление о месте дворянина в новой системе общественных ценностей, ибо старая система уже не существовала.
Глава IV
Человек с предрассудками (II)
Для человека дворянского авангарда ценность собственной личности была связана с сознанием ответственности за судьбу страны и государства. Человек дворянского авангарда защищал на дуэли не только и не столько свое самолюбие, сколько свое достоинство – человека определенной позиции. Человек дворянского авангарда, выходя на поединок, защищал и свою репутацию – реального или потенциального общественного деятеля.
Человек дворянского авангарда осознавал себя защитником и средоточием идеи независимости. В том числе и духовной независимости от деспотического механизма самодержавия. Недаром в «Медном всаднике» Пушкин поставил рядом «независимость» и «честь».
Если для массы русских дворян – как общественно индифферентных, так и консервативных – понятие чести сливалось либо с личным самолюбием, либо с понятием о корпоративной особости, то для человека дворянского авангарда это понятие, включая в себя и личный, и корпоративный оттенки, стало по преимуществу понятием историообразующим. Честь истинного дворянина оказалась для него катализатором процесса очищения общественной жизни, искоренения рабства снизу доверху, формирования человека свободного, исполненного гражданских добродетелей.
«Клянемся честью…» – начиналось стихотворение, посвященное самой знаменитой декабристской дуэли, о которой пойдет еще речь.
Для Пушкина в понятие чести входило все это: и независимость дворянина, и способность оказаться на стороне невинно угнетенного, и верность своему долгу – вне зависимости от выгоды, и личное бесстрашие в защите своих правил и представлений. Моментом перелома в судьбе гордого рода Пушкиных он числил переворот 1762 года:
Мой дед, когда мятеж поднялся Средь петергофского двора, Как Миних, верен оставался Паденью третьего Петра.Лев Пушкин следовал велению чести, и это оказалось роковым для его потомков.
Для человека дворянского авангарда следование велению высокого долга предопределено было понятием чести, а осознание долга, в свою очередь, формировало это понятие. Недаром, печально глядя на нравственное и общественное падение дворянства в николаевские времена, Пушкин считал необходимым учить новые поколения дворян «чести вообще». И здесь наличие права на дуэль представлялось ему суровым, но великим средством воспитания.
Право на дуэль всю жизнь оставалось для Пушкина гарантией окончательной независимости, последней, но незыблемой опорой, прорывом в свободу. В принципе отрицая мятеж как средство переустройства мира, он не исключал его неизбежности и необходимости в обстоятельствах чрезвычайных. В последние годы дуэль оказалась для Пушкина узаконенной требованиями чести формой мятежа с оружием в руках.
К осознанию этой позиции он пришел не сразу – она сложилась в 1830-е годы. Но он последовательно шел этим путем с юности.
В южный период, помимо общих категорий, его тревожили и определяли его поведение вещи весьма конкретные. Странность его положения – первый поэт России и, соответственно, фигура общенационального масштаба, но при этом, по другой шкале, мелкий чиновник и нищий дворянин – порождала в нем острое ощущение опасности, ежеминутной возможности покушения на его достоинство. Для этого покушения не нужно было специальной злонамеренности. Достаточно было оценить его по второй шкале и отнестись к нему как к коллежскому секретарю двадцати одного года от роду. Он это отлично понимал и исчерпывающе сформулировал: «Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое».
В Кишиневе он вел своего рода превентивную войну. Он создавал себе репутацию бретера и, рискуя жизнью, неоднократно ее подтверждал потому, что защищал в себе достоинство поэта-свободолюбца и человека дворянского авангарда. Подоплекой его нелепой, на первый взгляд, ссоры с отставным штабс-капитаном Рутковским было произошедшее накануне политическое столкновение.
Люди, знавшие Пушкина отдаленно, воспринимали этот стиль поведения только как проявление его дурного характера. Декабрист Николай Басаргин, человек умный и щепетильный, наблюдавший Пушкина в южный период – в Одессе и ранее, вынес ему такой приговор:
«Я еще прежде всего этого имел случай видеть его в Тульчине у Киселева. Знаком я с ним не был, но в обществе раза три встречал. Как человек он мне не понравился. Какое-то бретерство, suffisance[9] и желание осмеять, уколоть других. Тогда же многие из знавших его говорили, что рано или поздно, а умереть ему на дуэли. В Кишиневе он имел несколько поединков, но они счастливо ему сходили с рук».
Характер у него и в самом деле был нелегкий, но отнюдь не все обладатели дурных характеров стрелялись тогда по нескольку раз в год. Он не мог снести даже тени оскорбления потому, что, во-первых, осознавал себя Пушкиным, а во-вторых, представлял группу дворян, которая была солью России.
В канун южной ссылки его путь пересекся со зловещим путем графа Федора Ивановича Толстого-Американца. Пушкин не без оснований считал, что Толстой распускал о нем оскорбительные слухи, и решил опровергнуть их дуэлью.
Федор Толстой – храбрец, шулер, остроумец, человек совершенно безнравственный – к тому времени уже убил на поединках нескольких противников. Предание приписывает ему одиннадцать смертей. Во всяком случае, сохранились точные мемуарные свидетельства о двух его дуэлях со смертельным исходом. Служа в гвардии, он в течение одной недели убил капитана Генерального штаба Брунова и прапорщика лейб-гвардии Егерского полка Нарышкина. Причиной обоих поединков была невоздержанность Толстого на язык, его склонность к острым и оскорбительным шуткам и сплетням. Дворянин Пушкин не мог пренебречь клеветой Толстого-Американца не только из-за личной обиды, но и потому, что тень не должна была лечь на поэта Пушкина.
Предстоящая дуэль с Толстым во многом определила его поведение. Толстой – великий дуэлянт, бретер-убийца, легко бравший на душу чужую смерть, превосходный стрелок и опытнейший поединщик – и на этот раз пустил бы в дело свое страшное искусство, тем более что инициатором дуэли был Пушкин.
Эта скорая и неизбежная, по мнению Пушкина, встреча заставляла его непрестанно испытывать себя – не только часами сажая в стену пулю за пулей и укрепляя руку ношением железной трости, но и подставляя грудь под чужие выстрелы, вырабатывая ту особую психологическую сноровку, которая помогает дуэлянту вести себя у барьера максимально целесообразно, вырабатывая безотказный механизм поведения, свойственный профессионалам.
Неожиданная ссылка отодвинула события конца 1810-х годов. Привезенный в 1826 году в Москву для встречи с новым императором, Пушкин в тот же день отправил Толстому вызов, но прошедшее пятилетие притупило для него остроту оскорбления, а Толстой постарел и больше не жаждал крови. Катастрофа 14 декабря радикально изменила общую ситуацию и осветила прошлое новым светом. Стало не до сведения счетов – даже таких. По желанию Толстого они помирились.
Предвидя роль дуэлей в своей судьбе, он жадно интересовался всем, что касалось поединков. «Дуэли особенно занимали Пушкина», – вспоминал Липранди.
В конце жизни, вступив в неразрешимый конфликт с российским общественным бытом, он сделал ставку на дуэль как единственное средство разрубить роковой узел.