Хроника пикирующего сознания

– А вот теперь, мне кажется, что нами должна быть поставлена обязательно трагедия. Пусть Пузырь обрыдается, – первым произнёс после монолога Веры Павловны Герман и демонстративно печально стёр указательным пальцем воображаемые слезинки – сначала под одним глазом, потом под другим.

Сначала пробили кремлёвские куранты. Да так громко, что все вздрогнули. Следом прогремел гром и тут же запел совсем молодой Никитка Михалков:

«Бывает всё на свете хорошо,

В чём дело, не поймёшь,

А просто летний дождь прошёл …»

Лёшка ещё в середине неожиданно пронзительного (зная её немногословность и личную замкнутость) откровения Веры Павловны законектил мощную «бочку» JBL и из неё зазвучала эпохальная песня Петрова-Шпаликова из второго фильма великого Данелии.

– Нормааальный летний дождь, – подхватили все хором.

Второй куплет никто не знал, поэтому его заменили на беспроигрышное «Лала – лала – лалалала», а третий снова все вместе громко запели:

«А я иду, шагаю по Москве

И я пройти ещё смогу

Солёный Тихий океан

И тундру и тайгу»

Сергей Ефимович сразу поймал общее настроение и, пока звучала музыка счастливого лета шестидесятых, усердно жал на рычажок ручного пульверизатора, из которого освежали листья офисной пальмы. Водяное облако микроскопических капель на несколько красивых секунд зависало под самым потолком и пронзалось насквозь цветными стрелами хулиганистого солнца. Как только облако начинало осаживаться, Ефимыч создавал новое. И пел. Тему дождя и общей радости подхватила и Люба. Достала из сумочки баллон французской термальной воды и целиком его распылила на центральный витраж. Вид за окном моментально размылся – Москва на мокрое вмешательство самозваной художницы отозвалась какой-то загадочной таинственностью – её чёткие и монументальные контуры размазались. По стеклу вниз лениво поползли водяные кристалики. Даже не верилось, что «за бортом» было за тридцать и дождя не было уже почти три недели.

«Но если я по дому загрущу

Под снегом я фиалку отыщу

И вспомню о Москве»

Как только в конце песни нежная скрипка закончила свою партию, прозвучал вопрос и он вернул всех обратно из короткой сказки. Капельки по стеклу докатились до самого пола. За окном снова Москва 2022-го. Лето. Июль. Жара. Обеденные дорожные пробки. Смог.

– Ну так что ж за зверь этот – пьеса – с чем его едят и с какого места начинать разделывать его тушку? – от Лёшки был этот вопрос, который в самом конце добавил, пристально посмотрев на просто предполагаемого, а уже практически официально объявленного автора, – Зинаиде.

Зина в ответ лишь коротко фыркнула. Отвечать Лёшке снова ничего не стала. Смирилась?

– Святой Гугл всем в помощь, – произнёс Юрка Капец, чиркнув щепотью воздух перед собой, нарисовав большую литеру «Г».

Вера Павловна, уже снова облачив свою больную шею в лечебную броню, в ответ на такую бесовщину перекрестилась по Православному. В её рабочем углу на стене рядышком примостились Спаситель и Матронушка. Чуть ниже пригвождённых к стене маленьких иконок висело в резной вычурной рамке большое панно с шуточным шаржем, подаренным коллегами главбуху на день рождения. На нём, на фоне Весёлого Роджера, рядом с раскрытым сундуком, набитым золотыми монетами, стояла Вера Павловна в образе пирата, с обязательным белым попугаем на плече. В одной руке она держала деревянные счёты, в другой огромную круглую печать, лицевая сторона которой – с тиснением крупными буквами ООО «Валошкi» – была направлена в сторону смотрящего на картину. Изо рта «пиратки» выплывало диалоговое облачко с отрывком песенки про мальчика Бобби из мультфильма «Остров сокровищ»: «Делай деньги, делай деньги, а остальное всё – дребе-бе-день»

– «Пьеса – это не роман, не рассказ и даже не статья в газету», – гугл по всей видимости первым помог Жеке, который считал текст с телефонного экрана.

– Да уж, очень информативно, – коротко прыснул ироничным смешком Герман.

– Ну, хотя бы, это не сюрприз, как с пароходиком. Уже хорошо, – сказал Сергей Ефимович и фраза его, словно волшебная, всех перенесла на два года назад. На Продэкспо-2020 «Валошкi» накосили аж целых пять золотых медалей за лучшую продукцию. Антон Павлович аж выл тогда от счастья. Особенной гордостью была для него награда за самый лучший в России «Наполеон». Целых восемь лет подряд золото за самый качественный и вкусный классический торт брал главный и прямой конкурент в «сладком» бизнесе ОАО «Сахарный остров». А тут, «васильковые» обули «сахарных» – наконец-то технологи, как старые волшебники, создали «золотой» рецепт заварного крема. Моментально, там же на выставке, был подписан контракт с двумя крупными торговыми сетями, которые до этого отворачивали нос от «Валошек». А это значит – рост, перспективы, престиж, прибыль и ещё раз прибыль. Тогда-то и пришла кому-то в голову идея, как казалось, прекрасная – сделать для обрадованного шефа приятный сюрприз. Шестичасовая прогулка по Москве-реке на колёсном теплоходе «Доброходъ». С обедом и ужином от шеф-повара судоходной компании. А ещё – «живой оркестрик и замечательные виды центра столицы», как было описано в рекламном постере. О тайном подарке главному виновнику торжества решили объявить прямо на работе, за два часа до отплытия. На Вере Павловне, Зине и Любане были надеты одинаковые летние платья цвета свежеразделанного лосося, головы их украшали круглые соломенные шляпки дизайна времён великосветских барышень. Мужчины были в ярких гавайских рубашках – пальмы, попугаи и гигантские жасмины. Такая же точно рубашка висела на плечиках – для директора. Все специально пришли раньше Пузыря и когда он вошёл в офис, торжественно объявили о предстоящей водной прогулке. Антон Павлович внимательно выслушал, ничего не ответил, лишь попросил своего брата зайти к нему в кабинет. Спустя всего три минуты Сергей Ефимович выскочил от брата, как ошпаренный – с малиновым лицом. Он подскочил к кулеру выпил залпом два стакана воды – все ждали, когда он что-то скажет – он и сказал, вернее кратко изложил то, что только что услышал в директорском кабинете: «Сюрпризом может быть только понос! Остальное нужно планировать!». Всё с восклицательным знаком. С нервным надрывом. Естественно, никой прогулки по реке не состоялось. Хорошо ещё хоть половину стоимости её удалось вернуть обратно, дозвонившись до самого владельца парохода. Пятьдесят процентов посчитали за неустойку.

– Сколько с носа нам тогда обошёлся тот сюрприз? – продолжил вспоминать Сергей Ефимович.

– Шестнадцать пополам – восемь. Клоунские наряды плюсом, – сухо отчеканил Герман, словно опытный кассир в супермаркете.

Минут на двадцать, а то и на целых полчаса – гнев размазывает время – в офисе происходила словесная вакханалия. До того значимо-обидное и ничем необъяснимое, с точки зрения присутствующих, было для всех то давнишнее событие. Словно затянувшуюся ранку зацепили, содрав с неё корочку, да ещё кто-то подкинул на оголённое мясо щепотку соли. В выражениях не стеснялись. Высказались все. Наверно, потому что тогда – два года назад – просто промолчали. Промолчали, но обиду затаили. «Благими намерениями выстелена дорога в ад». Вот уж точно. Конечно, в котёл с кипящей смолой никто не попал, но больно было. Больно и непонятно. Все ведь старались. От души хотели сделать приятно. Всё равно ведь тот день оказался выходным. Пузырь вышел тогда буквально через час из кабинета и брякнув впереди себя, словно через пустую комнату проходил: «По домам. Отдыхайте», – укатил с водителем. А это разве не сюрприз? Незапланированный weekend. Не тот же самый «понос»? Или планирование обязано иметь только односторонний характер? Кто-то тогда предложил – «раз уж работе сегодня баста» – поплавать на пароходике без отказавшегося директора. Но его, по-видимому, самого стрессоустойчивого и позитивного, никто не поддержал. Расстроились, конечно. А ещё больше расстроились, словно тогда третья оплеуха прилетела, когда узнали, что Антон Павлович проехал вдоль Москвы-реки по двум – друг за другом – набережным – Пресненской и Краснопресненской, свернул на улицу 1905 года и вернулся снова в Деловой центр. Из офиса вышел только в седьмом часу вечера. Выходит, себе выходной не дал. Это Володя рассказал после. «Пока ехали вдоль реки – с воды глаз не спускал». Да, все прекрасно знали, что директор их одинок – так и не женился за столько столичных лет – всё работа-работа. Дочь, которую он всё-таки перетянул к себе поближе из родной Беларуси, оказалась в конце концов ещё дальше. Так бывает. Она закончила МГИМО и уже много лет «скиталась» по африканским странам-карликам в качестве юрисконсультанта. Так что, по сути, он добровольно отказался от дружеского сюрприза его подчинённых, дома-то его никто не ждал в тот вечер. Такие редкие, выпавшие часы досуга, проведённые вместе с коллегами, никак не могли быть воровством ценного времяпрепровождения с домашними. Выходит – такой вывод сделал каждый – корешки категоричного и обидного для всех отказа Пузыря от благовидного предложения доброхотов вырастали из его неотступной принципиальности, никак не уместной, по общему мнению, в конкретном случае. В общем Пузырь много услышал в свой адрес нелицеприятных, но правдивых слов в свой адрес. Заочно.

– Мы тогда ещё сдуру заранее вип-«мотор» оплатили – туда и обратно. Бус – «микрик» с панорамным потолком. Так что ещё по две с полтиной с каждого прибавьте.

Никто не заметил, как он вошёл. Вот уж правда – настоящий разведчик. О Володе сразу, по одному виду, можно было сказать: «Ну настоящий полковник». Высокий, сухой, с резко очерченным подбородком и не менее резким, колючим взглядом. Как римская статуя. Но на самом деле Володя был добродушным, живым и весёлым, хоть и прошёл обе чеченские войны, дослужился, хоть и не до полковника, но до капитана и имел наградной крест за личное мужество. Его низкий голос вклинился в общий галдёж и все замолчали. Не ожидали.

– У вас тут как в «Гараже». Тромбона только не хватает, – продолжил Володя в наступившей тишине, – О! Даже свой спящий на бегемоте Рязанов есть, – он указал пальцем на Сергея Ефимовича, который вовсю дрых, немного приоткрыв рот и облокотившись головой о массивную боковину своего кресла. Вот уж кому – гром сну не помеха. Возраст.

Только Вера Павловна и Лёшка отреагировали лёгким смехом на не совсем понятные слова Володи. А ещё мило и загадочно заулыбалась Зина. Но её улыбка была совсем по другому поводу. Другие же, видно было их по глазам, остались в недоумении. Володя конечно же это заметил и пролил свет для «нуждающихся»:

– По совку ностальгировал, пока в пробке стоял. Вспомнил, как с мамой к Казанскому вокзалу две коробки бананов тащили и у одной из коробок дно развалилось. Бананы по всей Комсомольской, а мы с мамой их подбираем. Никто даже ни разу не посигналил. Было-то как – три туда машины, три обратно. А сейчас? На Ленинградском жопа сегодня полная. Почти до конца «Гараж» Рязановский досмотрел на планшете. Чем вам кстати не пьеса? Всё в одном месте, все коллеги. Чуть текст поменять, имена и тему. Да хоть про тот же самый пароходик.

Тут уже и Вера Павловна с Лёшкой вытаращились на Володю озадаченные. Во всех семи парах глаз, кроме закрытых – спящего Ефимыча, стоял общий вопрос: «Откуда ты всё знаешь? Пьеса, пароходик … И на сколько тогда потратились, тоже подсказал. Ведь не было же тебя здесь с нами».

Володя снова всё верно прочёл по общему выражению лиц:

– «Большому брату» глаза не закрыли. Я в курсе вашего кипиша, – с лёгкой заговорщической ухмылочкой сказал он и указал на стеклянный глазок, выглядывающий со стены и закрепленный к верху огромной плазмы.

Как на диковинную зверушку – с удивлением и одновременно со смущением – как, на вначале незамеченного свидетеля, который видел, что ты справляешь малую нужду в неподходящем месте, уставились все на объектив камеры. Как на живой. Стеклянный чёрный глаз тоже посмотрел – одновременно на всех – вернее продолжал смотреть и слушать. Кто-то не выключил веб-камеру видеоконференцсвязи. «Off» нажали лишь на экране. Антон Павлович часто собирал собрания, технические вопросы в основном решались коллегиально, но и в командировки – «чтоб поршнями шевелили и жопа от стула не плющилась» своих подчинённых отправлял частенько, хозяйство-то большое – по многим областям раскидано. Вот для этой цели и была предназначена видеостена. Отсутствующие в офисе подключались к общему разбору полётов через «паутину». Вот Володя и подключился, раз «калиточка» оказалась не закрытой.

Так с чего же всё-таки начался весь этот офисный «кипиш», который подсмотрел и подслушал личный водитель директора? С обещания. Восьмого августа будет ровно двадцать пять лет со дня появления в списке единого госреестра ООО «Валошкi». «Да уж, «четвертак» нужно как-нибудь по-особому отметить. Лепса третий раз тянуть не стоит. Уже не интересно. Нужно что-то новенькое. Согласен. Дата, блин! Так ведь, Павловна?» – задал Антон Павлович вопрос Вере Павловне у себя в кабинете, поглаживая пальцем по поварскому колпаку плоского кондитера. Фигурку искусно раскрасили красками, а изготовили из куска нержавейки от того самого первого чана в далёкой Анне, в котором было замешано самое первое тесто. В руках кондитер держал большой конусный мешок для крема. Он был весёлый – нарисованная улыбка светилась, а его живой директор – не очень. «Что вы предлагаете?» Под «вы» Антон Павлович имел в виду весь офисный коллектив. Может в тот момент Вера Павловна ближе всех находилась к двери в директорский кабинет – кто уж теперь вспомнит, но именно ей предложили сходить к Пузырю и спросить на счёт юбилея. Она и пошла. Спросила. И пообещала. За всех. «Вы предлагайте, Антон Павлович, а уж мы поддержим. Как говорится, «любой каприз – за ваши деньги»». Что тогда сподвигло Антона Павловича так ответить? Он долго блуждал глазами по своему столу, потолку, по стенам, прежде чем выдать: «А напишите лично для меня какую-нибудь пьесу и сыграйте. Я актовый на часок арендую. Только вы и я. Слабо, «васильковые»?» Вера Павловна, ни секунды не раздумывая, очень уверенно выпалила: «Нет!», – что означало триединое одно: «Напишем. Сыграем. Не слабо». Тщательно после анализируя не слишком-то длинный, но, как оказалось, слишком геморройный разговор со своим шефом, Вера Павловна всё-таки пришла к выводу, что во всём виноват Райкин. Сын. «Валошкi», кроме магазинов, поставляли свою продукцию по муниципальным контрактам в разные столичные заведения. Одним из которых был театр «Сатирикон», в буфете которого продавалась «васильковая» выпечка. Среди множества памятных настенных фото в кабинете Антона Павловича была как раз фотокарточка, на которой был он сам в обнимку с Константином Аркадьевичем – худруком «Сатирикона». Смеющиеся. Помните блуждающий взгляд Пузыря после «Вы предлагайте …» Веры Павловны? Бывает театр одного актёра, но Антон Павлович пошёл дальше и решил создать театр одного зрителя. Согласились – выполняйте.

В заборную щель редко когда по одному подглядывают. Всегда найдутся и другие охочие. Весть о ней быстро разносится. С невыключенной веб-камерой точно так и вышло. В бухгалтерском углу коротко и призывно брякнул смартфон. Вера Павловна сквозь узенькие стёкла тех, из двух пар очков, которые отвечают за дальнозоркость, вчиталась в сообщение. С глазами её за неполную минуту случилась странная метаморфоза. Дважды. Сначала они по привычке сощурились, а после прочтения резко и широко расширились. Явно было заметно, что содержание электронного послание Веру Павловну весьма удивило и даже озадачило, если не больше – спугало. Цикл «сощуривание и расширение глаз» повторился. Дальше было совсем загадочное. Вера Павловна подняла смартфон высоко над головой, показала всем указательным пальцем у губ жест «Тихо», медленно и осторожно поднялась словно с заминированного стула. На цыпочках, вдоль стенки, не менее медленно и осторожно пробралась к большой плазме и, взяв с конференц-стола чёрный пульт, нажала на кнопку. Выдохнула. Все же остальные наоборот вдохнули. «Что это сейчас было?»

Текст с экрана Вера Павловна зачитала нарочито официально – громко (насколько позволял шейный корсет), с выражением (опять же насколько это было возможно), выделяя знаки препинания и введённые в текст эмодзи: «Браво. Восклицательный знак и тройные «аплодисменты». Мне понравилось. Спасибо за спектакль, василёчки. Смайлик «подмигивающая рожица». Неплохая пьеса. Короткая правда, но для дебюта годится. Бронируйте на неделе колёсный пароход. Павловна, оплачивай. И кухню с официантами. Кто, что желает. Катим на два дня. С ночёвкой. И цыган найдите. Гулять, так гулять. Восклицательный знак. Пузырь. «Очень злая рожица». Точка.»

– «Картофельный язык» говоришь, Зин, – кольнул в живую ранку начальника отдела кадров Лёшка, хитро прищурившись.

Щёки Зины моментально вспыхнули от резко накатившего стыда. Да и остальные немного остолбенели. Никто не ожидал, что Пузырь всё это время был тайным зрителем действа, которые они невольно только что устроили. Лишь Сергею Ефимовичу было всё нипочём. Он спокойно похрапывал в своём кресле-троне.

………………..

И снова о ней

«Станция «Щёлковская». Конечная. Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны».

Так помогите мне. Освободить. Сам я выметаться из вагона не хочу. К тому же вы наврали, поезд ваш идёт дальше. Просто не в том направлении, а в обратном. Ну так ведь идёт же и совсем уже скоро. А я нет. По вашей вине. Да, да, – по вашей. Вы меня здесь бросаете. Просите покинуть вагон. Культурно выгоняете. Выходит, конечная станция не для поезда, а для меня. А я ведь всего-навсего хотел надышаться. За этим и спустился в метро. Поэтому и двинул от Арбатской на северо-запад. Для этой цели и только лишь для этой позволил вашему бездушному турникету списать одну поездку с моей карты. Думал, синей ветки мне будет для этого достаточно. Неправильно думал. Не хватило мне её длины, чтобы успеть вдоволь насытиться подземным целебным воздухом. Надо было выбирать кольцевую, а то ведь только-только начали лёгкие мои расправляться, в голове светлеть, а тут – бац и конечная, да к тому же выгоняют. Да, да, выгоняете. Вы. И обманываете. Я-то знаю (давно и точно), что зайдёт сейчас поезд ваш в темноту и там остановится. Он даже разворачиваться там не будет. Просто хвост его возьмёт на себя роль головы и машинист прямо по платформе перейдёт в эту новую голову, за рычаги сядет и кнопочки. Ему хорошо – поезду – он может очень быстро и безболезненно менять свою бошку (две у него их) и, чуть постояв в темноте туннеля, сразу же двигаться в другом направлении с привычной скоростью. Я же такой обмен произвести не в силах – у меня хвоста нет, а менять свою имеющуюся единственную голову на то место, откуда этот самый хвост должен расти – это нужно совсем без ума остаться. А разве уже не остался, если с поездами разговариваю? Нет? Не с поездами? А с кем тогда я диалог сейчас веду? Кто там таким знакомым, родным почти голосом мне про конечную объявил и попросил на выход? Кто вы? Зачем вы меня выгоняете? Не выгоняйте. Прошу. Меня не выгоняйте. Сегодня только это не делайте. Пустите меня тоже в туннель вместе с поездом. Мне всего лишь нужно чуть отстояться и если уж – не надышаться, то хотя бы отдышаться. Как и ему. Я хочу уединения в подземной темнице. Жажду его. На время. Чтобы собраться с мыслями и с силой. Только и всего. Разве я многого прошу?

«Станция «Щёлковская». Конечная. Поезд дальше не идёт, просьба освободить вагоны».

Не услышали. Вот как значит. Бездушные. Ладно. Слышу-слышу, выхожу, врунишки. Ваша взяла. Отлепляюсь нехотя и с болью от кроваво-красного дермантина сидушки (я ведь даже спиной не облокотился от волнения), четыре медленных шага по полу вагона, один – на неспокойную платформу и двери за мной почти бесшумно закрываются. Я освободил поезд последним. Конечная. Чёрт! Поезд железной змеёй медленно заползает в чёрную пасть туннеля. Гляжу ему вслед с сожалением и обидой. Я на платформе Щёлковская. Один. Хотя вокруг полно людей – как муравьёв их в разворошённом муравейнике – но я всё равно один, так я себя чувствую. Один на один со своими мыслями. Лишь с немым, бессвязно и громко завывающим поездом я чувствовал своё единение. Но он покинул меня. Хотя со стороны может показаться, что это я его покинул – «освободил». Конечная. Да. Придётся здесь мне собирать свои мысли, которые нужные и выбрасывать из головы, которые совсем лишние и терзают изнутри. Да хоть вот прямо сюда – вниз, на освободившиеся рельсы их и бросать. Пусть их поезд на обратном пути своём из туннеля раскатает в лепёшку. Пусть. Здесь – на «Щелчке» и отдышусь я. Придётся здесь. Ничего не поделаешь, Быстро очень с этим смириться (вот моя на данный момент основная задача), раз уж лишился я возможности пребывания в подземном тёмном скиту. Вернее, меня лишили. Делаю глубокий вдох, распрямляю спину, ещё один вдох – только ещё глубже и осознаннее. Может двинуться к противоположной платформе – там как раз поезд на посадке – и помчать в обратную сторону? Куда? До Арбатской? До кольцевой? Или может быть пронзить подземную Москву насквозь синим зигзагом? Ну уж нет, вы опять обманите, не дадите спокойно надышаться – на каждой станции станете мне напоминать, что я в вагоне лишь гость. Лучше уж я здесь – на конечной – попробую отдышаться, попробую собраться и дождаться. Дождаться, да … До чего же это трудно, муторно и больно.

Ожидание пытки подобно. Это точно, в особенности, когда от тебя ничегошеньки не зависит и ты лишь словно каменный истукан под открытым небом, принимающий на себя дробь града, пулемётные очереди дождя, невидимый кипяток солнца. И не убежать, не укрыться, не прикрыть голову ладонями. Ты полностью обездвижен в своём неведении – что же будет дальше, что ждёт тебя (ЕЁ, нас). Вот именно поэтому я и сбежал от открытого неба, не выдержал – сюда под землю. Рванул в Арбатский вход в метро прямо после звонка – моего звонка ЕЙ – сразу же после ЕЁ. Повторный набор раз семь продублировал мне в ухо липко и устрашающе: "The subscriber is not available at the moment. Please, call again later", при этом продублировав, похоже для моего полного вразумления (хотя и так всё ясно) – на родном языке: «В данный момент абонент недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже.

Сразу же вслед чужому ледяному голосу из трубки в голову залетел рой мыслей, угрожающих всего меня изжалить, может быть даже до смерти. И вот я уже тот самый недвижимый истукан под открытым Московским небом. Мало кому-то стало просто облить меня сверху ледяной водой из лейки октябрьского дождя и обсыпать выпавшими волосами побагровевшего клёна, так ещё мыслей – целая горсть, нет – охапка, сыпется мне на голову, проникает внутрь неё. Ощущаю как моментально кровь отлила от лица, мне не хватает кислорода. Я задыхаюсь. Нужно бежать-бежать, скрыться быстрее от открытого неба, от прерванной на полуслове фразы. Быстрее! Куда? Первое, что возникает передо мной и я впиваюсь в неё глазами – большая красная буква "М" меж двух высоченных арочных входов. "Там я вздохну полной грудью. Только там". Такая подсказка спасительной тусклой лампочкой загорается в моём мозге. Она не совсем убедительная, но именно только она наполняет меня надеждой, хоть и слабой. Делаю усилие – шаг, два, десять и толкаю обессиленной рукой вперёд тяжёлую стеклянную дверь. Я внутри. Так я оказался в метро сегодня, хотя вовсе и не собирался в него спускаться, совсем без надобности было мне это (я приехал на Арбатскую на своём верном французском "пыжике"). Было это каких-то полчаса назад, а кажется, что прошёл год. Так какая фраза, вернее недосказанная фраза, заставила меня нырнуть под землю? Кто её произносил и оборвал на полуслове?

Сегодня воскресенье. Не простое воскресенье. Для меня. Для НЕЁ. Для нас. Именно сегодня – ровно неделя, как мы знакомы очно. Около месяца назад ОНА написала комментарий к опубликованному в инстаграм моему стишку (я подписал, что он мой): "Мне кажется, на самом деле вы бы хотели, чтобы это стихотворение никогда не было вами написано". Я ответил в директ. Написал ЕЙ, которую вовсе не знал и которая не была на меня подписана. "Почему? Привет". "Да, привет. С этого и следовало конечно мне начать. Извините. Это лишь моё мнение, о чём я написала, не более. Но мне кажется такие стихи не пишутся, когда человеку хорошо. Когда человеку хорошо, стихи вообще не пишутся. Никакие. А зачем? Разве не так?" После знака вопроса был смайлик – четырёхлистник клевера – символ счастья по какому-то там поверию. Это я уже после узнал про символ – ОНА мне объяснила к чему эта одинокая растительность в её электронном письме. Так зародилось наше знакомство, пока слепое, заочное, кнопочное. В тот вечер (а это был вечер) мы общались до тех пор, пока не прошло почти два часа следующих суток. Наблюдал ли я за часами? Точно – нет. А судя по подробной обстоятельности и содержанию ЕЁ сообщений, ОНА тоже тогда забыла про часовые стрелки и цифры. "Наверное пора спать, а то нам завтра не о чем будет разговаривать. Всё сегодня переговорим". "НАМ" и "ЗАВТРА" – именно так она и написала. Я обрадовался как ребёнок и отправил ЕЙ в ответ … да, да – правильно – четырёхлистник клевера. Мне было хорошо, очень спокойно и я сразу же вспомнил ЕЁ слова о том, что когда у человека такое состояние – нет тогда нужды ему заниматься странной ерундой, подыскивая в голове своей нужное слово к рифме. Мне захотелось сразу же это проверить. Вернулся на свою страницу и прочёл (хотя я его знал наизусть – оно ведь моё же) стихотворение под чёрно-белой фотографией, на которой безупречно стройная девушка с разведёнными как у Христа в стороны руками и скрещёнными в районе тонких лодыжек ногами, в белом пеньюаре лежала на мелководье. С воздухом соприкасалось лишь её с закрытыми глазами красивое лицо, остальное всё – под прозрачной водой. Совсем как Кайли Миноуг в дуэтной с Ником Кейвом песне "Где растут дикие розы".