Беседа с молодыми

В рассказе «Покупка» речь идёт о старом рабочем, который вместо дивана для себя купил на свои деньги цемент для завода. Случай едва ли типичный, случай анекдотичный. Показать преодоление человеком его страстишки к приобретению лишних вещей – полезно, ибо инстинкт собственности (в прошлом орудие индивидуальной самозащиты человека) ныне стал врагом общества, которое хочет быть бесклассовым, социалистическим. Но автор плохо понял смысл избранной им темы и, рассказав о ней поверхностно, не убеждает читателя в правде и значительности факта. Факт остался случаем анекдотичным. На рассказ о нём затрачено множество лишних слов.

В очерке «Ловец водяных блох» рассказывается о тяжёлом положении одного австрийского рабочего. Он не имеет работы и принужден ловить блох для любителей уженья пресноводной рыбы. Ловля водяных блох – тоже работа очень неприятная, угрожающая ревматизмом, но в ней нет ничего унизительного для рабочего. Бессмысленно и глупо, что квалифицированный работник занимается пустяковым делом для развлечения бездельников, но тут признак бессмысленности общества, и это автор забыл отметить, и только это и следовало сделать смыслом очерка. Безработные не нуждаются в возбуждении к ним бесполезного чувства жалости, они приблизительно понимают, что надобно делать, чтоб завоевать право на свободный труд. «Место действия» – Вена, но ничего характерного для Вены автор очерка не дал. Почти правило: наши авторы, пытаясь изобразить Европу, подходят к этой задаче с «заранее обдуманным намерением», каковое, по «Уложению о наказаниях», отягчает преступление. Отмечая характерные формы и явления европейской жизни внешне, поверхностно, авторы включают в эту жизнь свои московские, вятские, херсонские впечатления. Враги революционного пролетариата везде одинаковы в основном их качестве, но всё же каждый из них имеет нечто характерное, своё, так же как микробы: одни отравляют туберкулёзным ядом, другие вызывают гнойное отравление, весьма родственное фашизму.

Рассказ «Прогулка». Где-то необходимо строить кирпичный завод, но существует убеждение, что поблизости глины нет. Однако старый краевед находит её и очень просто: он давно знал, что глина есть. Рассказ – пустоват и неприятен чрезмерно тесным и фельетонным сближением с современностью. Например, «Огоньку» нос утрём». «Огонёк» – журнальчик плохой и пожирает массу бумаги, которую можно бы употребить с большей пользой для читателя. «Огонек» следует закрыть или соединить его с «Прожектором», сделать из двух плохих журналов один хороший. «Нос утирать» «Огоньку» – не следует в рассказе, претендующем на художественность. И не следует допускать в таком рассказе остроумности, вроде следующей: «У дяди Кости был один серьёзный порок – поэтическая деятельность».

Меня удивляет: почему люди в наши дни берутся за такие ничтожные темы? Почему не взяться за более близкое и более трудное, интересное? Взять, например, свой собственный день и рассказать о нём, о его наполнении жизнью. Человек проснулся, посмотрел в окошко, что-то увидел, – что же из этого последовало, какие явились мысли? Вот он куда-то пошёл, – что видел на дороге, с кем встретился, о чём говорил? Что вообще дал ему день, чем обогатил его? Какой итог дню жизни подвёл человек, засыпая? Нужно знать, какие струны его души были наиболее задеты в истекший день и почему именно эти струны, а не другие.

Может быть, он сам себя ограбил. Может быть, повернулся случайно или намеренно боком к явлению, которое ему ценнее, чем явление, которое он оттолкнул?

Такие вещи, несмотря на мелочность, дают автору немедленный отчёт о степени ёмкости его вместилища впечатлений.

Я рекомендую не интеллигентский «самоанализ», «самоугрызение», а проверку техники автора наблюдать, изучать действительность, рекомендую самовоспитание.

Я не натуралист, я стою за то, чтобы литература поднималась над действительностью, чтобы она смотрела немножко сверху вниз на неё, потому что задача литературы заключается не только в отражении действительности. Мало изобразить сущее, необходимо помнить о желаемом и возможном. Необходима типизация явлений. Брать надо мелкое, но характерное, и сделать большое и типичное – вот задача литературы. Если вы возьмёте крупные произведения хотя бы только XIX века, то увидите, что литература к этому стремилась и этого отлично достигла у больших людей, как, например, Бальзак, которого часто называют, но плохо знают.

Наше словесное искусство всем занимается, и если человек хочет написать рассказ о краеведе, который живёт в Богородске Московской губернии, то краеведа нужно написать так, чтобы он в общем был такой же, какой живёт в Мурманске, Астрахани, Тамбове и других местах.

Дальше «Извозчик с проспекта Тиберия Гракха». Тут у автора – «дышала рыхлая весна». Рыхлый снег, рыхлое тело – я понимаю, но весна с таким эпитетом не понятна мне. По-моему, это не годится. Всё начало рассказа написано с напряжёнными поисками образности и метких слов, как, например: «Рушился ноздрястый, как подмоченный рафинад, снег», «Малинин самый великовозрастный житель Калуги…» Здесь рост смешан с возрастом. Затем: «Заочье». Это можно понять и за Окой и за очами. «И до наглости крупный горох». Почему – до наглости? Затем, енот вовсе не дорогой мех, а дешёвый. «Гривы твои – клубы дыма», – говорит ямщик лошади. Не верю, что ямщик сравнивает гриву с клубами дыма. Затем – «хорьколицый», здесь, вероятно, подразумевается остренькая мордочка, но у хорька морда обрубленная, тупая, а не крысиная. Затем выражение: «На меня чарма нашла». Вряд ли извозчик насчёт чармы что-нибудь знает, потому что это дела индусские. В этом рассказе также реконструируется старичок.

Рассказ «Другая родина» не дописан, это ещё черновик. Многое совсем не объяснено; например: почему дочь машиниста торгует цветами, кому и зачем это нужно? Недостаточно оправданы настроения отца и сына при встрече после разлуки на десяток лет. На этой рукописи, как и на других, – мною сделаны заметки, и здесь я не буду особенно распространяться об ужасах словесной красивости рассказа «Обида», где «сирена – как солнечные зайчики», – сирена ревёт, как морж, и звук её едва ли может напомнить о солнечных зайчиках. Автор нередко изображает анатомически невозможные гримасы на лицах своих героев, – весьма советую: прежде чем описать такую гримасу, попробуйте воспроизвести её пред зеркалом на своём лице.

В авторе весьма чувствуется желание найти свои слова, свой рисунок, но пока ему это не удаётся. Поиски интересные, нужно приветствовать их, но они не удаются, ибо вместо простоты автор стремится найти красоту и находит неприятнейшие красивости.

Второй рассказ этого автора «Активное выступление» – какое-то странное воскресение героя гоголевской «Шинели». Герой нашего автора, архивный человек, воскрешается волей начальства, а не своей волей. Такие «воскресенцы» недолго, не очень полезно живут.

Затем рассказ «Свадьба». Здесь приходится повторить, что всё видимое нами, все условия, в которых мы живём, создаются из мелочей, как организм из невидимых клеток. Все эти мелочи в высокой степени важны, но надо суметь тщательно отобрать наиболее характерные. Наши большие романы о стройках плохо удаются авторам именно потому, что они перегружены описаниями мелочей, взятых без выбора. Люди увлекаются детализацией, и за обилием мелочей читатель не видит, в чём дело. Магнитогорск, Днепрострой и т. д. становятся как бы отвлечёнными понятиями. Пропадает самое существенное значение огромнейшей массы человеческой энергии, самой ценнейшей энергии в мире. Её воплощение, её реализация – это процесс, который по смыслу своему идёт гораздо дальше тех газетных восхвалений и поспешно написанных книг, которые мы читаем. На самом деле, во всех областях творчеством людей нашей страны совершаются процессы, – чудесами называть их не принято, – скажем, чудовищного значения. Действует энергия людей, ещё не принимавших участия в свободном жизнетворчестве, и людей, которые не тронуты отупляющей обработкой школы старого времени, – не имеют традиций – мозолей в мозге, – не имеют «книжной наследственности», которой особенно сильно и в форме особенно острой страдала наша интеллигенция, – интеллигенция критически мыслящая, но по существу своему бездеятельная, если исключить из неё тот небольшой слой, который принимал то или иное участие в активной революционной работе. Все остальные углублялись в длительнейшие разговоры на темы о том, существует ли вселенная реально или нам только кажется, что она существует. И зачем она существует, а также зачем кажется нам, что она действительно существует. И едим ли мы действительно существующие или воображаемые огурцы? И вдруг окажется, что во время воображаемого нами дождя мы пользуемся зонтиками, не существующими реально?

Эта философия людей, не уверенных в реальности своего бытия, объяснялась тем, что их бытие не реализировалось, не укреплялось деяниями. Они говорили и писали языком, образцы коего приводит умник Герцен в «Былом и думах». «Конкретизирование абстрактных идей в сфере пластики представляет ту фазу самоищущего духа, с которой он, определяясь для себя, потенцируется из естественной имманентности в гармоническую сферу обратного сознания в красоте».

Почти сотню лет люди занимались празднословием, взаимно поражая и восхищая друг друга мудростью своей. А когда густо засеянная сорняком абстракции, непонятная действительность развернулась пред ними как социальная революция, они всё-таки нашли в себе некую силу зоологического сопротивления величайшей и единственной истине мира, были разбиты, бежали или выброшены вон из нашей страны и ныне, вымирая, продолжают за границами её привычную болтовню, уснащая её идиотической ложью и клеветой по адресу пролетариата-диктатора, творящего всемирное дело освобождения людей труда из цепей капитализма.

Мы, литераторы Союза Советов, получили право говорить о том, что в мир пришёл другой человек – человек без «мозолей в мозге», со страшной жаждой показать себя, свои дарования, таланты. Интеллектуальная энергия, которая в потенции была, но активно не действовала, ныне великолепно действует. Огромное большинство нашего крестьянства копало землю на шесть вершков в глубину, а теперь мы её копаем из года в год так, что она всё более широко открывает пред нами свои сокровища. Мы являемся свидетелями всё более интенсивной и очень успешной борьбы активно организуемого разума с механическим разумом природы. В этой борьбе создаётся действительно новый человек, а мы, литераторы, всё ещё не можем этого человека поймать, изобразить и рассказываем анекдоты или длинные скучные истории о том, как люди работают, но не умеем показать, для какой высокой цели работают они.

Возвращаюсь к рукописям. Автор рассказа «Конец япончика» – человек очень способный, но с большим «форсом», который ему, по-моему, способен сильно повредить. Язык автора неряшлив, неправилен, груб. «Тощий еврейчик, как высохший зенчик». А что такое «зенчик»? «Лохмотья звенели» – чепуха, тряпки не звенят! «Ненасытная бабища, готовая принимать по эскадрону». О такой бабе уже рассказал эротический писатель Пьер Луис, и нет надобности напоминать о ней. «Ударить по месту, о котором люди составили своё мнение». По-моему, люди о всех местах составили своё мнение. «Мечты и желания, которые превращают грязь жизни в золото». Здесь как будто звучит пессимизм. Если он органический, то это очень плохо, но я думаю, что это пессимизм литературный, вычитанный.

Автору надо эти штуки бросить, а то они могут сбить его с толку.

Затем нужно отказаться от блатной романтики, а она у него есть. Эта романтика явно книжная, её насадили американцы, в особенности Брет-Гарт и О'Генри. Их социальная романтика была направлена в своё время против суровой морали пуритан, первых поселенцев Америки, она, выродившись в лицемерный сентиментализм, осталась до сих пор и играет вредную роль в форме литературного примиренчества, фабрикующего тысячи рассказов со «счастливыми концами».

В рассказе «Паломничество» нужно было показать, как книжный, вычитанный романтизм сочетается с естественным романтизмом, который для нас – под псевдонимом «социалистического реализма» – необходим. Нужно показать, как они сталкиваются, как один пытается увести «от бедствий человеческих к чарованиям и вымыслам» и действительность, разрушая пассивное отношение к ней, заставляет действовать или погибать.

«Рассказ о молодом хозяине». Эта вещь заслуживает внимания, но её надо обработать, а в таком виде она не годится, многое не оправдано. Автор не задумывается над целым рядом мест.

Автор рассказов «Лебединая песня», «Феникс», «О любви и смерти», «Дворянские бани», «Сады Семирамиды», видимо, романтик, которому свойственно активное отношение к жизни и мажорный тон рассказа о ней. Но у него есть много литературщины, которая ослабляет подлинное чувство и сильно путает язык. Ему грозит опасность подпасть под влияние Леонида Андреева, человека, который отрицал силу знания только потому, что не пытался увеличить небогатый запас своих знаний. Он был романтик «эмоциональный», верил, что «подсознательное» и «воображение» – это всё, что нужно литератору. Ему казалось, что в отношении людей к миру интуиция преобладает над разумом. Есть немало людей, разум коих, питаясь исключительно литературой, приобретает в отношении к жизни характер набалованного ребёнка и сам себя уродует пренебрежительным отношением к реальностям, силою влияния которых он создан и только этой силой может развиваться. Но бывают люди, которые относятся к своему разуму, точно к барину, подчиняя его капризам свой талант, свои способности даже тогда, когда разум их невелик и силён только тем, что назойлив. Художник – человек искусств, которые придают формы и образы слову, звуку, цвету, – художник должен стремиться к равновесию в нём силы воображения с силою логики, интуитивного начала и рационального. Сказанное сводится к тому, что человек должен уметь пользоваться своими способностями так, чтобы они не иссякли, а развивались гармонично.

Это реалист весьма наблюдательный, но его вещь «Сашка» должна быть сокращена вдвое, и тогда она сильно выиграет. Он взял очень интересный тип кулацкого сына, рвача, лентяя и хорошо его видит. Дьякона он впутал зря. Дьякона можно оставить только в рассказе сына, а в начале он мешает течению рассказа. Рассказ течёт довольно быстро и довольно ловко, но очень много насеяно лишних слов, которые раздражают читателя, потому что прерывают логическое течение событий, смазывают лица людей и вообще не нужны.

Необходимо понять факт глубочайшего решающего значения для литераторов: жизнь становится всё более богата разнообразными и необычными явлениями, а читатель – непосредственный творец этих явлений. Работает и думает он гораздо лучше, чем выражает свои мысли в словах, но отсюда вовсе не следует, что нужно сеять в мозг его лишние, уродливые, непроверенные слова, следует же, чтоб литература вошла в более тесное и непосредственное соприкосновение с жизнью.

Остаются рассказы: «112-й опыт», «Колесо», «Поход победителя». Автор – литературно грамотен, у него простой, ясный язык, автор, видимо, учился у Чехова, умеет искусно пользоваться чеховскими «концовками», обладает юмором и вообще даровит. Чувствуется, что он усердно ищет свой путь, подлинное «лицо своей души».

По поводу повести «P.S.» Колдунова я напишу автору отдельно.

Вот я дал отчёт о прочитанных мною рукописях. Заключение напрашивается само собою: молодая наша литература растёт быстро и обильно. Однако отвечает ли она запросам, которые предъявляются ей нашей действительностью? Нужно прямо сказать: ещё не отвечает. Чем это объясняется? На мой взгляд, слабым идеологическим и техническим вооружением молодых литераторов. Незнанием ими истории своей страны и её людей, каковыми они были до революции. Незнанием, которое лишает авторов возможности понимать резкое внутреннее различие настоящего с прошлым и достойно оценивать настоящее. Неправильным отношением к жизни, в которой их внимание останавливается по преимуществу на отрицательных явлениях её и как бы не замечает явлений, требующих утверждения, развития. Выбором мелких анекдотических тем, увлечением деталями в крупных произведениях и вообще работой «по линии наименьшего сопротивления» материала.

Это не упрёки по адресу начинающих литераторов, это дружеское указание пути, идя которым они могут быстро и сильно вырасти. Упрекнуть можно и есть за что литераторов, чьи таланты уже признаны, имена знамениты. Их можно упрекнуть в том, что за шестнадцать лет работы они не коснулись целого ряда интереснейших явлений нашей жизни. Одно из таких явлений – процесс отмирания религии, которая служила отдыхом и развлечением для миллионов жителей нашей страны. Не показано, как исчезала надежда на помощь попа и бога и как на пустом месте исчезнувшей иллюзии являлось у человека сознание его независимости от «неведомой, непостижимой, вездесущей силы». Не показано, как человек сам себя почувствовал силою вездесущей и всесозидающей. Не показана борьба веры и разума, эмоции и мысли, а ведь мы ещё недавно жили в стране тысяч церквей, монастырей, церковных школ, – в стране, по просёлочным дорогам которой зиму и лето ходили тысячи странников, «богомолов», сеятелей суеверий, проповедников «божьей воли», гасителей воли человеческой. В наши дни становится заметен рецидив религиозной эмоции. Его причина и пропагандист – кулак, оторванный от земли, лишённый власти над человеком. Бывший собственник пытается напомнить людям унылое сказание о бытии творца и собственника вселенной, то есть старой сказкой оживить инстинкт собственников. Характерной особенностью новых «вероучений» является тот факт, что эти вероучения идут не от церковной мистики, не от приятия или неприятия догматов и обрядов церкви, а от суровой реальной действительности и целью своей ставят сопротивление ей. «Христос запрещает работать по праздникам», – проповедуют новые вероучители, не считаясь с тем, что – по евангелию – Христос является нарушителем праздников. И вообще новая проповедь как будто целиком сводится к одной цели: не работать, и не только по праздникам, а не работать никогда и этим подорвать работу строения нового мира. Мистическая догматика превращается в контрреволюционную политику, и это весьма интересный материал для литератора. Не менее интересна тема рвача, «летуна». Летун – старый, «исторический» тип паразита, бродяги и лентяя. Но в старину многие уходили в «бродячую Русь» от «скуки жизни», тягостей её, от бесправия, оттого, что начальство «мордовало». Современный «летун» чувствует себя полноправным гражданином, он нахально требователен и точно знает границы слова и дела, в коих его никто не тронет. Это паразит более вредный, чем старый бродяга, и как тип – более яркий.

Не показана женщина в современном положении. Женщина-администратор, живущая за свой страх, женщина не такая, которая любит и которую любят, но такая, которая увлечена культурным делом социалистического строительства, женщина в науке, искусстве, во всех областях жизнедеятельности.

У нас совсем почти не пишут о детях. Горячо приветствую редколлегию «Литературного современника» за то, что она дала в 12 книге ряд очень хороших рассказов о детях.

Недостаточно внимательно относятся литераторы к процессам перерождения крестьянства. Не показано, как исчезает в нём его стихийное, полумистическое отношение к земле теперь, когда десятки, сотни тысяч крестьян принимают физическое участие в обновлении земли, в процессе извлечения из недр её различных сокровищ. Крестьянин брал от земли только то, что она ему привычно давала, – новый хозяин земли, разнообразно повышая её плодородие, вводя новые культуры, властно требует от неё всё, что она может создать. Из массы людей умственного уровня XVII века быстро и обильно вырастают передовые люди XX века, и в этом грандиозном процессе скрыты сотни различных тем и сюжетов для драм, романов, поэм, комедий, рассказов. Не было ещё такой эпохи, когда искусство располагало бы таким разнообразным материалом, какой предлагает искусству материал нашей страны. Никогда ещё литератор не пользовался такой широкой, свободной возможностью непосредственного общения с читателем, какая открыта пред ним в нашей стране.

Я кончаю, искренно желая вам, товарищи, почувствовать и понять всю силу ответственности, возлагаемой на вас революционной эпохой и Страной Советских Социалистических Республик.

Примечания