Беседа с молодыми ударниками, вошедшими в литературу

Вопрос. Что мы должны взять у классиков и что должны отбросить?

Горький. Прежде всего нужно использовать технику классиков. Что вы получите у Достоевского, кроме техники? У него люди великолепно говорят, но сам Достоевский иногда пишет так: «Вошли две дамы, обе девицы»[6].

Таких обмолвок у него много, но говорят люди его романов отлично, напряжённо и всегда от себя. Нельзя смешать речь Дмитрия Карамазова с речами Ивана и Алексея Карамазовых.

Когда в его книге появляется излюбленный автором пьяница, вы чувствуете, что этот человек может говорить только таким языком, какой дан ему Достоевским.

Достоевский вначале шёл за Гоголем, а потом попал в кружок к петрашевцам, где читали книги социалистов-утопистов. Затем попал под арест, на площадь, и дальше – каторга. Он очень обиделся на всё это.

Петрашевский кружок – это был «живой дом» его жизни. Если бы не случилась история с каторгой, он, вероятно, был бы не таким, каким стал после того, как пожил в «мёртвом доме» – на каторге. У него явилось чувство мстительное по отношению ко всем социалистам-радикалам, и это чувство им было выражено по возвращении его с каторги в основном произведении – «Записки из подполья», где даны в зародыше идеи всех последующих его произведений, романов.

Будучи человеком очень впечатлительным, живя среди уголовных преступников, он почувствовал особенный интерес к психологии преступника, и большинство его романов построено именно на этой психологии. Вообще большинство его философских идей тоже нам чуждо, потому что с господом богом мы как будто уже рассчитались, я думаю, всерьёз и навсегда, мы стали гораздо умнее богов, гораздо больше знаем. Так что в этом отношении Достоевский нам не интересен, почерпнуть у него нечего, и психологически нельзя, чтобы человек рабочего класса взял идею государственности по Достоевскому: это невозможная вещь, это органическое противоречие.

У Толстого можно научиться тому, что я считаю одним из крупнейших достоинств художественного творчества, – это пластике, изумительной рельефности изображения.

Когда его читаешь, то получается – я не преувеличиваю, говорю о личном впечатлении – получается ощущение как бы физического бытия его героев, до такой степени ловко у него выточен образ; он как будто стоит перед вами, вот так и хочется пальцем тронуть.

Вот это мастерство. У него, например, одна страница из повести «Хаджи Мурат» – страница изумительная. Очень трудно передать движение в пространстве словами. Хаджи Мурат со своими нукерами – адъютантами – едет по ущелью. Над ущельем – небо, как река. В небе звёзды. Звёзды перемещаются в голубой реке по отношению к изгибу ущелья. И этим самым он передал, что люди действительно едут.

Затем мягкости языка, его точности можно поучиться у Чехова: короткая фраза, совершенно отсутствуют вводные предложения. Этого он всегда избегал с огромным уменьем.

Бунин – очень хороший стилист. У него все рассказы написаны так, как будто он делает рисунки пером. Бунин очень удобен для очерка сухой точностью своего языка. Он хорошо знает орловскую природу. Все крупные писатели хорошо знали только Тульскую, Орловскую и Калужскую губернии, так как они почти все оттуда.

Сейчас появляется настоящая литература: есть сибирские писатели, уральские и другие. У нас ещё будет областная литература, кроме нацменьшинств. Например, третий том «Тихого Дона» Шолохова – это уже областная литература. Он пишет как казак, влюблённый в Дон, в казацкий быт, в природу. Так же восторженно описывают и сибиряки свою Сибирь.

Вопрос. Я вот, например, пишу о жизни молодёжи, комсомола. У комсомола очень много непосредственно специфических, комсомольских, молодёжных слов. Когда их употребляешь, начинают критики ругать, говорят: зачем они?

Горький. Конечно, наиболее характерные слова, которые вошли в быт, надо брать. Они характеризуют среду и людей. Мы знаем, что у нас была цеховая речь. Например, текстильщики некоторых местностей говорили своим языком; шерстобиты, деревенские портные и так далее тоже имели свою речь. Определённый коллектив в своей среде создаёт и находит какие-то только ему свойственные слова. Этими словами, этой речью прикрывались тайны ремесла.

О молодёжной литературе. О молодёжи писалось много, многие вещи, может быть, не следует упоминать, например, Гумилевского «Собачий переулок», «Луну с правой стороны», «Первую девушку» и другие книжки, возбуждавшие нездоровое внимание и длительные споры.

Когда человек пишет от первого лица, надо помнить, что поле зрения этого «я» ограничено. О тех событиях, которые происходят не в комнате и не в деревне, где он живёт, он рассказывать не может, а у Богданова такие промахи есть.

Для меня эта вещь кажется наиболее оскорбительной неоправданным и пошлым отношением к женщине. Ведь она не виновата в том, что её заразили сифилисом. Если был такой частный случай, то его надо так и брать, а не типизировать. Были случаи, которые кончались трагически. Нельзя изображать частный случай как типичное явление, как это сделал Богданов. Если сейчас кто-нибудь из вас бросит в меня стулом, то ведь не все же вы будете виноваты в этом, а виноват будет только тот, кто бросит.

Богданов ещё очень молодой человек, ему двадцать три года. Несомненно, даровитый. Я с ним говорил в Неаполе. Он производит очень хорошее впечатление. Согласился с тем, что поторопился.

Таких торопливо написанных книг у нас очень много. И всегда плохо, когда человек становится в позу судьи над своим же классом, своим коллективом, своей группой, своим кружком, а в данном случае Богданов явился как бы таковым и даже как бы законодателем.

По смешной случайности эта книжка, в основном идея её, сводится к французскому буржуазному закону: если она изменила, убей её. Я полагаю, что в наших условиях такие французские законы, как и французская болезнь, – дело неподходящее вообще, а вот тут вышло как-то так.

Мне эта книжка не понравилась, и я скажу, что до сей поры я ещё не прочёл ни одной книги, посвящённой быту молодёжи, которая бы меня в известной мере удовлетворила. Я, конечно, мало знаю молодёжь, но, поскольку я её видел, должен сказать, что она характерна не теми свойствами, навыками и привычками, которые вы носите или по закону наследственности, или по влиянию разлагающегося, отмирающего мира.

Мы не можем за тринадцать лет превратиться не то что в ангелов, но, во всяком случае, в каких-то совершенно новых людей. В каждом из нас есть нечто от старинки. Не тем характерны и не тем интересны и значительны вы, что в вас есть такие отзвуки прошлого, а тем, что в настоящем вы являетесь творцами новой действительности, причём творчество выражается в формах, которые позволяют вам совершать не только исторические, а почти даже геологические процессы. Половина класса собственников, превращённых в течение двух лет в колхозников, – это штучка, о которой мы привыкли рассуждать довольно просто. На самом же деле она очень сложна и трудна, и со временем, когда будет свободный час или день об этом подумать, может быть, ваши дети долго будут моргать глазами, соображая, как это можно было сделать.

Я вовсе не отрицаю самокритики, совсем нет. Но почему непременно надо оглядываться назад с таким усердием, с каким это делается, почему нужно обязательно отмечать недостатки человека, его дурные черты? Выгоднее и социально и социалистически подчеркивать в нём то хорошее, то действительно важное и ценное, что он несёт в жизнь, для того, чтобы дать ему возможность расти с ещё большей быстротой, чтобы это хорошее отражалось в жизни ещё более значительно, чтобы оно приблизило ту победу, к которой мы стремимся и которую мы одержим.

Я вовсе не против того, чтобы человеку дать трёпку. Но дело не в этом, а в том, чтобы выхватить из жизни и ярких картинах волю к жизни, к победе, к изумительной стройке, к освоению мира, всего мира. Ведь то, что делается в Китае, Италии, Испании, во всём мире, объясняется не только экономическим кризисом и безработицей, но и действием энергии, исходящей из Союза Советов.

В маленьком городе Сорренто в 1924 году на одной улице было написано: «Вива Ленин»[7]. Полиция закрасила надпись жёлтой краской. Написали красной: «Вива Ленин». Полиция закрасила бурой. Написали белой: «Вива Ленин».

Так и написано по сию пору.

Так что, видите, и там, далеко, чувствуется дыхание эпохи, которая исходит отсюда, где её тенденции выражены наиболее ярко. Оно сказывается и будет сказываться чем дальше, тем больше. Вот что важно: важно, что здесь чувствуется такая сила энергии, что она какими-то очень тонкими ручейками идёт куда следует и достигает своей цели.

Вот вчера я видел пятьсот человек в КУТВ[8]. Ведь каждый из них поедет отсюда в свои самоедские, индусские и другие страны. Что он повезёт с собой? Он повезёт именно ту энергию, которую почерпнул здесь за эти два-три года.

Ведь вот в чём дело-то, вот в чём узел и смысл бытия нашего.

Я ведь в некотором смысле еретик, идеалист, потому что считаю людей, с которыми привык жить, о которых привык определённо думать, во многих случаях лучше, чем они о себе думают, и в этом я не ошибаюсь.

Примечания