- -
- 100%
- +
Я миллионер, не препятствуйте моему нраву!
А наш господин лорд-мэр по родству с господами толстосумами им мирволит.
К нему обращаются с вопросом:
– Толстосумов-Тугоумов не платит городских сборов с тысяча восемьсот двенадцатого года. Прикажете послать ему окладной лист в этом году?
– Не приказываю! – кратко режет лорд-мэр.
Ну, ещё бы приказать!
Можно ли пойти противу родного человечка?
И родной человечек и лорд-мэр – одному богу молятся, – богу, имя коего – рубль.
И это радение об интересах города со стороны представителя самоуправления!
Вот люди, которые твёрдо убеждены в том, что своя рука – владыка!
И в то время как господа миллионеры считают себя вправе игнорировать законные требования думы и управы, последняя, халатничая и мирволя их степенствам, «дёром дерёт» недоимки с мелких владельцев.
Среди разных богом обиженных мещан, жителей окраин города, недоимщиков почти нет, хотя доходы этих людей исчисляются всего десятками рублей.
Они живут на не мощёных улицах, тонут во тьме кромешной и в грязи непролазной и, не пользуясь никакими культурностями, платят налоги аккуратно.
Ещё бы! Из них можно недоимку выбить кулаками, на них можно кричать, их имущество можно продать.
Ничего такого не сделаешь с миллионщиком.
Господин Михайлов говорит о своём соседе, что сей почтенный барин воду в свою квартиру провёл, а о водопроводном займе и знать ничего не хочет.
Кто может его познакомить с его обязанностями?
Никто. Некому.
Постыдные вещи слушали господа гласные нашей думы в последнем заседании.
– Требовалось предъявить иск к одному из местных «степенств», так ведь адвоката не нашли, – бросает господин Буслаев бомбу.
– Неужели? Не поверю! – восклицает господин Лавров.
– Это – факт! – возражает ему господин Буслаев.
И это утверждение сходит ему с рук, несмотря на то, что среди гласных думы есть несколько человек адвокатов.
Господин Подбельский, присяжный поверенный, просит указать ему этот «факт».
Господин Кожевников, городской судья, говорит:
– Вы оскорбляете присяжных поверенных!
Эти последние были немы, несмотря на то, что честь их корпорации была задета представителем «чумазого царства».
Вот она, современная самооценка интеллигентными людьми своего значения в жизни!
Молчат!
Выясняется ещё такой милый порядок.
Многие из недоимщиков получают в управе деньги, и с них управа не делает никаких вычетов.
Один из членов управы – тоже недоимщик.
Чем же объясняется такое послабление, как не родством да кумовством управы с недоимщиками?
Очень жаль, что к предложению господина Кожевникова отдать управу под суд не присоединились другие двое членов ревизионной комиссии.
Господин Михайлов всегда ревностно защищает интересы города и смело ставит на вид управе её бесчисленные грехи, – непонятно его несогласие с господином Кожевниковым по данному вопросу.
Разве не преступно со стороны управы это продолжительное бездействие власти, столь ярко выясненное работой ревизионной комиссии, и разве можно чем-либо иным, кроме угрозы, действовать на людей, считающих себя недосягаемыми господами положения и творящих всё так, как им хочется, а не так, как нужно в интересах города и принципа самоуправления?
Понимают ли они, с чем имеют дело?
Ведь им дана частица того самоуправления, за которую люди других стран лили кровь, добиваясь его!
А они своими неумытыми руками портят этот великий дар, не умея правильно понять и оценить его.
Грянет ли над ними какой-либо гром и перестанут ли они изображать из себя самоуправцев?
И перестанут ли они дурачить гласных такими наивными объяснениями, похожими на глумление, каковы объяснения господ Арычкина и Степнова?
Особенно хорош последний с своими «кажется», «должно быть» и прочими столь же определёнными словами. Недурён и господин Арычкин, находящий, что уж раз недоимки накоплены издавна, – почему это непременно он должен их взыскивать!
Итак, вот каковы наши городские дела!
У города нет денег, и город имеет в долгу за миллионерами 34 400 рублей!
Солидная сумма всё-таки!
Ей можно бы найти место в хозяйстве города.
Быть может, дума изберёт депутацию и поручит ей «почтительно просить у их степенств» возврата городу его тысяч, на которые они совершают свои обороты?
Наверное, процент этих оборотов превышает сумму пени, начисляемой за неплатёж.
21
Должно быть, суждено, чтобы эта неделя была неделею «о купцах».
Некоторые из них, обратив на меня своё степенное внимание, рассердились, прогневались, говорят, что я их незаслуженно обидел и что меня нужно за это избить.
Желаю успеха, но сомневаюсь в нём.
Был в Новегороде в старинное вечевое время удал-добрый молодец В. Б., и, по словам былин, он очень любил и умел драться.
Наберёт себе приятелей, ходит с ними по улицам, всякого встречного в ус да в рыло, недругов своих до смерти забивал – и так верховодил делами Новагорода, пока не был укрощён каликой-перехожим.
Но всё это было давным-давно, и какое нам дело до В. Б. «со товарищи»? Я бы и не вспомнил о этом добром молодце, кабы у него в Самаре не было тёзки и однофамильца, желающего подражать своему прототипу вечевых времён.
На мой взгляд – это нехорошо.
В 1895 году самарским купцам не следует подражать новгородским ушкуйникам.
Купцу по нынешним временам надлежит быть солидным и культурным.
Ныне купец силой событий вынужден играть в жизни едва ли не первенствующую роль.
В его руках – деньги, один из сильнейших рычагов жизни.
Он является крупной общественной силой, силой первостепенного значения, ибо интеллигенции мало и важнейшая пружина жизни страны в руках купца.
Он – фабрикант, он – экспортёр, он стоит у кормила самоуправления, у него в зависимости многое, и много он мог бы сделать для страны.
Но он не понимает своего жизненного значения, в набивании кармана он видит цель жизни, забывая о том, что человеку, сколько бы миллионов он ни имел, в конце концов всё-таки понадобится три аршина земли на кладбище и больше ничего.
Будучи типичным русским человеком, добродушным и грубым, способным в один час этому нищему дать в ухо, тому подать тысячу рублей милостыни, – как это делал Г. Ч., пребывая, несмотря на все обличения, самодуром, – он совершенно не умеет быть гражданином своей страны и очень плохой христианин.
Сидя на сундуке со своими тысячами, он никогда не помнит о других тысячах, – о тысячах людей, голодных, холодных и бесприютных, о которых он, – если бы верил словам Христа, – должен бы был позаботиться.
А кто из самарских богачей уделил что-либо от своих тысяч в пользу дома трудолюбия, учреждения, несомненно, глубоко христианского?
И кто из местных тысячников и миллионеров откликнулся на наш призыв помочь людям, ищущим мест прислуги, тем несчастным, что толпятся на Алексеевской площади у дома Бахаревой, – толпятся с утра до ночи на морозе?
Для них нужно только выстроить загородку, и стоит она много-много 100 рублей.
Какие дела, полезные городу, совершил данный состав думы и управы?
Что вообще хорошее и важное для города сделало наше богатое купечество, что оно делает и что предполагает сделать?
Я знаю за ним одно дело – это ненависть к местной прессе и преследование её разными путями.
А между тем – чем виновата перед купечеством пресса?
И зачем нужно на зеркало пенять, коли…
Кому много дано, с того много и спрашивают.
Один купец побил своего «мальчика» за то, что этот мальчик принёс сыну купца бутылку пива.
Разве это не дико?
За что бить мальчика, раз он стоит в такой же зависимости от сына хозяина, как и от «самого»?
Это однако в нравах почтенного класса, в данное время чуть ли не доминирующего над жизнью и, кажется, всё более расширяющего район своего влияния в ней.
Хорош же этот класс, намеренный играть в своей стране историческую роль и забывший умыться!
Две тысячи лет тому назад у язычников-римлян представление о гражданине и о его роли в государстве было таково, что православным миллионерам-христианам нынешних времён – со стыда сгореть следует пред язычниками-то!
Так уж пусть они, купцы, не обижаются, если в прессе их дикая жизнь отражается, как в зеркале.
Нужно быть почтенным для того, чтобы вызвать к себе почтение.
Нужно уважать других для того, чтоб иметь право на уважение к себе.
Нужно, наконец, быть грамотным, то есть умственно зрячим, для того, чтоб уметь судить о людях и о себе и о прессе справедливо и предъявлять к ней разные претензии.
Нужно на себя оглянуться, господа купцы, да, взвесив своё жизненное значение, проверить, насколько ваша жизнь в её действии соответствует вашему значению в стране.
А кто сердится, тот доказывает, что он виноват…
22
С новым годом, читатель!Что новый год, то новых дум,Желаний и надеждИсполнен легковерный ум…Это сказал Некрасов двадцать лет тому назад, но он едва ли сказал бы так в наше время, когда нет желаний и нет надежд, и новых дум тоже нет, а есть только серенькая, бледная жизнь людей, утомлённых жизнью и заплутавшихся в её противоречиях, – людей сухих и чёрствых, с отсохшими сердцами, с тёмным умом, без интереса к жизни как к общему явлению, всецело поглощённых собой, верующих только в себя (да и то слабо!), живущих исключительно для себя, считающих центром жизни себя, – нет ничего нового, и нет стремления к новости в людях, нищих духом!
С новым годом, читатель!
С новым годом, старые мехи, в которые не следует вливать новое вино, но всё-таки да возродятся надежды и запылают желания, хотя бы все мы и сгорели в огне их.
С новым годом!
Но не будет ничего нового, если мы не захотим его, а трудно ожидать, чтоб мы захотели, ибо, кажется, нам нечем хотеть, у нас чувств нет!
И нет в жизни священного огня, творившего ту жизнь, которая не была такой фатальной и механической, как наша, а была жива, оригинальна и горела разноцветными огнями желаний, среди которых особенно ярко блистало пламя желания «общего блага», желания добра для всех.
Для «всех»! Это было могуче ясно!
Но вот наступило новое время, желания погасли, жизнь стала тусклой и бледной впечатлениями, «все» – куда-то исчезли, и остались одни «мы», но и «мы» недолго существовали, – «нас» сменило «я», и вот ныне оно главенствует над жизнью, напыщенное, но пустое, самолюбивое и бессильное.
Чего оно хочет, каждое из этих «я»?
Кто его бог?
В чём цель его жизни?
Все это вопросы, и каждый из них кроет в себе целую трагедию.
Оторванное от общей почвы, каждое из этих «я» так бессильно, так жалко, так нищенски бедно надеждами, желаниями, думами.
Как же оно может создать новый год?
– Тик-так! – звучит маятник часов; потом часы бьют двенадцать ударов, и мы полагаем, что наступил новый год.
Но если без пяти минут двенадцать мы не успели вырвать из нашей души ни одной из тех соринок, которые затемняют её и заглушают в ней всё святое и чистое, – как может наступить для нас новый год?
Человек делает время, а потом уже время воспитывает его.
С новым годом, читатель!
Ах, как грустно, что мы не умеем больше верить и разучились надеяться и нечем нам любить, ибо сердце потеряли мы!
Как тени, мелькаем мы в жизни, как тени, мы исчезаем, не оставляя по себе никаких воспоминаний; как тени, мы бежим от солнца – и скоро нам не о чем будет говорить друг с другом, ничто не [за]интересует нас, и тогда мы будем немы, как тени.
А наступил новый год…
С новым годом, старые люди!
На новый год принято делать пожелания, хотя доброе пожелание одинаково уместно во все дни года.
Но, очевидно, и на это, как на всё доброе, люди тоже стали скупы и желают добра друг другу только один раз в году, именно при его встрече.
И, право, чудится что-то недоброе в этом официальном желании добра, что-то предостерегающее.
Но – по службе фельетониста – я тоже обязан сделать пожелания читателям.
– Пожелаю!
Прежде всего, желаю читателям найти в «Самарской газете» всё то, что они в ней ищут, и получить от неё всё, что хотят. И не сердиться на неё все люди, все человеки.
Засим искренно желаю их детям не походить на своих родителей.
Жёнам желаю увидеть их мужей хорошими семьянинами и внимательными мужьями. О любви мужей я, конечно, не буду говорить, боясь быть наивным.
Пожелав этого одной из враждующих сторон, я, чтобы не обидеть другую, и ей того же желаю.
И та и другая партия непримиримых одинаково нуждаются в более ясном понимании внутреннего смысла таких явлений, как семья, жена и дети.
Людям, ничем не довольным, желаю пробыть таковыми до гроба.
А тем, кто доволен собой и окружающим его, искренно желаю утратить это довольство и принять человеческий образ и подобие.
Барышням желаю – веселиться, пока они ещё барышни… и хорошенько подумать перед тем, как превращаться в дам.
Желал бы видеть молодых людей именно молодыми людьми, но, кажется, это совершенно невозможно теперь, когда люди в двадцать пять лет от роду ухитряются впадать во что-то вроде старческого маразма.
Самаре желаю процветать, но не думаю, что это ей удастся, ввиду её неуклюжести и сонной тишине излюбленной ею жизни.
Городской управе – от души желаю управляться с её делами, а думе хорошенько думать и не так много говорить.
Горчишникам – увеличения штата полиции, а также учреждения специально для них какого-нибудь скулодробительного конкурса победителей, на котором, в виде награды, сажали бы в ванну со льдом часа на три.
Местным купцам – я желал бы умыться, – нехорошо быть очень уж чумазыми людьми.
Остаётся ещё много людей, которым тоже есть чего пожелать, но мне некогда, а всем им воздастся по заслугам, так что желаю я им добра или нет всё равно, роковым образом все они получат своё возмездие за поступки, требующие такового, и надежды на награду – за всё, что заслуживает награды.
Итак – с новым годом!
С новым счастьем!
Со счастьем жить, которое мы так мало ценим, устраивая из нашей жизни что-то бесцветное, скучное или наполняя её плохими драмами и трагикомедиями собственного творчества.
Или заваливая её смысл хламом будничных забот, в котором задыхаются наши живые души.
Да будет же ново для нас счастье жить!
23
Хотя святки уже и прошли, но последствия их ещё очевидны.
По крайней мере, для меня.
Я чувствую, что будничная действительность вдруг почему-то стала выше моего понимания.
Какие-то загадки будто бы совершаются вокруг меня.
Вот, например, село Выселки ходатайствует о продовольствии, потому что село Выселки постиг неурожай.
До сей поры я понимаю явление – село Выселки хочет кушать, вот узел явления.
Дальше я начинаю затрудняться в усвоении хода события.
У села Выселок, которое хочет кушать, есть хлеб, и даже очень много 9734 пуда хлеба.
И вот оно просит разрешения у ставропольской земской управы есть этот хлеб.
После праздников мне такая канитель кажется нелепой.
У меня есть хлеб, и я буду его есть без всякого разрешения.
Но у села Выселок какая-то странная логика.
И оно находит нужным просить разрешения на еду своего собственного хлеба.
Поймите-ка это сейчас же после праздников!
Итак, село ходатайствует пред ставропольской земской управой о разрешении кушать.
Ставропольская управа находит нужным предварительно посмотреть, что именно хочет село.
Смотрит и видит.
Село хочет есть пшеницу.
Скажите!
Белый хлеб, значит!
Но, присмотревшись к пшенице, управа находит её «недоброкачественной, с сильной примесью головни и негодной для продажи».
Предмет потребления, негодный для продажи, годен ли для потребления?
Управа решает этот вопрос так:
«Для потребления порядочных людей – нет, негоден, для потребления мужицкого – да, годен!»
И в этом смысле она отписывает губернской управе:
«Можно удовлетворить просьбу села Выселок. Пускай его, село, ест недоброкачественную пшеницу, если хочет, но всё-таки пусть заплатит за каждый пуд этой негодной для продажи пшеницы пудом хорошей ржи».
Губернская управа согласилась со всем этим.
И всё это, должно быть, очень человеколюбиво, замечательно гуманно и, несомненно, очень выгодно.
Хотя я лично ничего в этой истории не понимаю.
После праздников с большим трудом постигаются такие махинации.
В них столько такта административного и ещё чего-то столь же непонятного, что голова идёт кругом, как подумаешь.
Существует в Самарской губернии земское санитарное бюро, о котором очень много говорят и пишут господа врачи и о котором публика всё-таки ничего не знает.
Я тоже ничего не знаю.
А мне очень хотелось бы знать, как взглянет санитарное бюро на это дело – на поедание крестьянами недоброкачественной пшеницы с головнёй и с прочими неудобосъедаемыми штучками.
Коли есть санитария, должна быть где-нибудь поблизости от неё и гигиена.
А задача последней… впрочем, я не знаю задач земской гигиены и земской санитарии.
И вообще я не говорю, что нехорошо кормить крестьян недоброкачественной пшеницей с какой-то головнёй, может быть, и с углями и даже с золой…
Весьма возможно, что им это очень полезно, – мы так плохо знаем наш народ и его свойства.
Но меня несколько смущает «пуд за пуд».
За пуд недоброкачественной пшеницы – пуд хорошей ржи, – это дорого.
Право же, дорого!
Один из наших репортёров, человек редкой души, но очень наивный, сказал вчера нечто об одном из двухсот купцов, подписавших заявление о прекращении торговли в праздничные дни, заставившем своих приказчиков торговать в день святого крещения.
Он несправедлив.
Или он ошибается.
Я справедлив и справедливости ради считаю нужным отметить, что торговал в день крещения не один господин Савельев, а и многие другие из двухсот.
Он, репортёр, видит в этом факте – противоречие.
Я не вижу.
Одно дело – подписать бумагу, другое дело – торговать противно смыслу её.
Бумага подписана и лежит, а подписавшиеся люди торгуют, и в их карманы денежка бежит.
Из этого следует, что они своё дело знают.
А что они жадные – это точно.
И что они плохие христиане – это тоже верно.
Но всё это для них трын-трава.
«Жизнью пользуйся, живущий!»
Для них жизнь – купля-продажа, бог их – целковый, и ему они – верные дети.
И никакой добродетельной моралью их ранее кануна их смерти не прошибёшь.
А всё-таки иногда нелишне пощекотать им селезёнку – пусть позеленеют немного.
24
В наше серенькое, меркантильное время, – время, когда люди так мало ценят своё человеческое достоинство, то и дело меняя своё первородство на жиденькие чечевичные похлёбки земных благ, – дон Сезар де Базан, истый дворянин и аристократ по своим понятиям о чести, но демократ по отношению к людям, – в наше время этот испанский дворянин, для которого действительно честь «прежде всего», является смешным и мало кому понятным романическим анахронизмом.
А сколько однако истинно хорошего и истинно рыцарского в этой оборванной фигуре бродяги-гранда!
Господин Сарматов – приятно сказать похвальное слово от души! – верно понял изображаемый им характер и провёл роль дворянина-бродяги с искренним чувством и с таким огнём, какого до сей поры нам не приходилось замечать в его игре.
Сцену пред смертной казнью он провёл почти с такой же бравадой храбреца и с таким же художественным чутьём, как – я видел – вёл эту сцену Ленский…
Немножко скептик, немножко фаталист, беззаботный храбрец и благородная душа, – дон Сезар был живым на сцене…
Да, господин Сарматов ещё первый раз за сезон был так хорош, как хорош был он в этой роли.
Спектакль не обошёлся без лёгоньких курьёзов.
Прежде всего, я усмотрел такую вещь. Господин театральный парикмахер, очевидно, очень много занимается современной политикой, главный узел которой, как известно, завязан в Южной Африке.
Должно быть, по сей причине неаполитанец, капитан стрелков, был загримирован зулусом.
Прямо-таки зулус: медно-красное лицо, чёрные курчавые волосы, толстущие красные губы – портрет короля Сетевайо и – только!
Затем, хороши были придворные дамы, роли которых исполнялись если не театральными плотниками, то, несомненно, пожарными.
Мне также очень понравилась тяжёлая каменная стена тюрьмы, которая меланхолично раскачивалась целый акт, как бы думая: упасть или уж не надо?
А часы тюремной башни в продолжение целых двух часов неуклонно показывали двадцать семь минут шестого, хотя господин Сарматов и говорил, что видит на них сначала пять часов, а потом без четверти семь.
Затем, есть в театре нашем ещё нечто, нарушающее цельность художественного впечатления от игры на сцене.
Я говорю о разных забавных физиономиях, высовывающих свои длинные и чумазые носа из-за кулис.
Сначала вам кажется, что из-за кулисы кто-то дразнит вас, показывая вам варёную сосиску.
Потом вам кажется, что это не сосиска, а палец, но палец феноменальной величины.
Наконец вы видите, что это нос, и даже вы слышите, что это нос, потому что он фыркает.
После чего скрывается затем, чтоб появиться за другой кулисой в сопровождении одного глаза и уха.
Глаз посматривает, ухо шевелится, нос снова фыркает и снова исчезает.
Это, конечно, забавно, если дано в умеренном количестве. Но большой порцией всё это – носа, зулусы и прочее – вредит цельности художественного впечатления.
25
Происшествие!
Маленькое, но характерное: на страницах «Самарского вестника» заговорил «один из теперешних».
Глас его вопиет ко мне и так глаголет:
Во-первых, я не поэт.
Не спорю, да. Хламида не поэт.
Во-вторых, я неостроумен.
Совершенно верно, это не я остроумен, а «один из теперешних», особенно там, где он рекомендует мне из Хламиды превратиться в ротонду и позвать акушерку.
В-третьих, я бываю в гостинице Шемякина – одной гостинице на десять университетов, и с тайным сожалением и намеренно неверно высчитывает «теперешний», желая показаться наивной и чистой душой.
В-четвёртых, Герцен, будучи студентом, сбивал шпагой горлышки с шампанских бутылок, – больше ничего о Герцене «теперешнему» не известно.
В-пятых, Н. К. Михайловский отказался высказаться о преобладающем характере современной молодёжи, говоря, что он не знает его.
В-шестых, мундир и шпага суть одна форма и больше ничего, а теперешние студенты, нося её с удовольствием, поносят всё другое.
Из всего же этого следует, по словам «теперешнего», что студенты наших дней – ничуть не хуже всех других студентов, я же безусловно неправ и так далее, и прочее, и тому подобное.
Вообще могу сказать, – мне досталось!
Но всё-таки я с «теперешним» не согласен.
Не согласен, а почему – тому следуют пункты, которые в то же время представляют факты, и я, – вы мне, господин «теперешний», поверьте, – с глубоким огорчением напомню вам о них.
Не отличайся господа «теперешние» от прежних, общераспространённое мнение об измене «теперешних» заветам старого студенчества не имело бы места в жизни.
Молчание Н. К. Михайловского о характере «теперешних» ничуть не лестно для них, и они поступили бы умнее и тактичнее, если бы молчали об этом молчании.
Дело-то не в нём, не в молчании, а в том, что господин Михайловский тоже заговорил о моральной физиономии современной молодёжи, хотя и не высказался ни за, ни против неё.
Но другие не молчали, и букет, составленный из отзывов о студенчестве наших дней со стороны таких лиц, как Василевский-Буква, Михневич, Н. Гарин, хотя и менее Н. К. Михайловского, но всё-таки достаточно известных, – такой букет пахнет крайне нелестно для господина «теперешнего» и «иже с ним».
Есть, конечно, исключения, но в общем, в массе, студенчество, как и общество, умертвило в себе душу живу, оскудело духом, променяло идеалы на идолов, забыло все святые слова и живёт без морали, инертной жизнью людей духовно нищих.
Против этого общекультурного явления ни «одному», ни всем «теперешним» нечего сказать, – факт можно изучать, но опровергнуть его нельзя – я полагаю, хотя как человек, не читавший логику Минто и не собирающийся читать её, несмотря на рекомендацию господина «одного из теперешних»; полагая так, я, может быть, и стою вне законов логики Минто, книги, «кажется», прочитанной господином «одним из теперешних», но, очевидно, не ознакомившей его с логикой.
Да, так вот я не согласен с «одним из теперешних», и тот факт, что именно этот господин выступил на защиту студентов от моих якобы нареканий на них, поддерживает моё несогласие.