Эш и Скай. Когда небо обращается в пепел

– Скай – Перерыв

Я вытираю руки о фартук, который прилагается к форме официантки: она стала мне слегка тесна в талии, так как живот уже чуть округлился. Иду к новым клиентам, чтобы их обслужить. Я улыбаюсь, предлагаю сегодняшнее меню, а сама украдкой бросаю взгляд на часы с маятником, которые висят на стене.

15:27.

Осталось полчаса, а потом мне нужно будет бежать на смену в «Волшебный театр».

Я стараюсь не сбавлять темп, хотя в последнее время это нелегко – ноги из-за беременности отекают, и меня постоянно бросает в жар.

– Ты должна была уйти еще час назад, – сообщает мне Вероника, принимая заказ у кассы.

Она работает в «Дели» уже десять дней. Не то чтобы Вероника нуждалась в деньгах: она принадлежит к числу студентов, которых полностью обеспечивают родители. Как я когда-то. Но мне кажется, что она влюбилась в мисс Паркс и просто не смогла сказать старушке «нет», когда та поинтересовалась, не хочет ли Вероника подработать в кафе – там как раз искали новую официантку. Не исключаю также, что моя подруга увидела в этом возможность за мной присмотреть.

– Скоро ухожу.

– Если мисс Паркс увидит, что ты еще здесь, легко ты не отделаешься.

– В смысле?

– Ты думаешь, она не заметила, сколько дополнительных часов ты набираешь? О, кстати, помяни черта!

Мисс Паркс выходит из подсобки с ящиком чистой посуды. Мне кажется, он довольно тяжелый, но взгляд, которым начальница меня награждает, отбивает всякое желание предлагать ей помощь. Я даже отступаю на шаг, когда она с грохотом ставит ящик и решительно идет прямиком ко мне.

– Удачи! – бросает Вероника, отправляясь к гостям с горячими блюдами.

– Мисс Пауэлл!

Когда мисс Паркс строит из себя начальницу, то изводит меня с тем же пылом, с каким утешает в нерабочие часы.

– Я уже ухожу, мисс Паркс! – отвечаю я, торопливо сдергивая с себя фартук.

Я спешу к вешалкам, чтобы забрать свои вещи, но куда мне состязаться в скорости с упрямой семидесятилетней женщиной? Мисс Паркс не отстает от меня ни на шаг.

– Я, может быть, и старше тебя, но на память, к счастью, пока не жалуюсь. И точно помню, что твоя смена заканчивается в 14:30.

– Да? А я и не заметила, как время пролетело! Но ничего страшного, мисс Паркс, не учитывайте эти часы, я…

– Избавь меня от своего вранья, я и так уже достаточно зла! А ты прекрасно знаешь, что с моим давлением мне нельзя злиться. Ну вот, придется пить кофе.

– Кофе с вашим давлением тоже не рекомендуется.

Мисс Паркс пронзает меня убийственным взглядом: можно подумать, ничего глупее она в жизни не слышала.

– Свари мне кофе, и, раз уж у тебя так много свободного времени, сделай две чашки. Если присоединишься ко мне во время перерыва, сможешь понаблюдать за моим состоянием.

Бесполезно объяснять мисс Паркс, что беременным кофе тоже пить не советуют. Зато чашка согреет руки…

Подхватив свой кофе, мы устраиваемся за столиком снаружи. Остальные не заняты, и мне как-то не по себе от того, что мы с мисс Паркс оказываемся фактически наедине. Внутри крепнет уверенность, что сейчас меня отчитают, как маленькую девочку.

Прежде, расположившись на террасе, мисс Паркс непременно закурила бы сигарету, но она этого не делает.

Беспокоится за ребенка.

Вместо этого она крутит в руках чашку кофе.

– Скай, не в твоем положении убиваться на работе. Я прекрасно понимаю, зачем ты берешь лишние часы, и хочу, чтобы ты прекратила.

– Но мисс Паркс…

– Я не собираюсь с тобой спорить, милая. Ты мне ничего не должна. Я оплачиваю твои медицинские счета, потому что хочу – и потому что могу. Но я точно не жду, что ты в благодарность будешь гробить свое здоровье. Не заставляй меня тебя выгонять.

После инцидента в клинике я хотела оформить новую страховку, но она не покрывала расходы на ведение уже случившейся беременности.

Я хлопнула дверью родительского дома, крича о том, что теперь буду сама по себе, и поклялась, что никогда больше не прикоснусь к этим грязным деньгам. Летом я взяла студенческий заем, чтобы оплатить второй год в колледже, но о том, сколько мне будет стоить беременность, я как-то не задумывалась.

А оказалось, что визиты к врачам и анализы обойдутся в ту же сумму, что и год обучения.

Мисс Паркс настояла на том, чтобы все оплатить. Она не отставала от меня, пока я не сдалась, и отработать побольше часов в «Дели» казалось мне меньшим, что я могла для нее сделать.

Потому что не представляю, как бы я выкручивалась без нее.

– Мисс Паркс, я никогда не смогу вас отблагодарить. Вы так добры ко мне… Не знаю, чем я это заслужила.

– Тебе не кажется, что это мне решать?

Я опускаю глаза, смотрю на свое отражение в чашке кофе и спрашиваю:

– С открытия «Дели» у вас были десятки сотрудников. Почему я?

– Ты так намекаешь на то, что я старая?

– Да ну нет же! Просто хочу понять…

– Скай… – Мисс Паркс тянется через стол и берет меня за руку. – Все дело в том, что тебе нужна была помощь, а я могла тебе помочь.

Несколько долгих секунд мы сидим, не произнося ни слова.

– Знаешь, мне тоже его не хватает. Его и этого его мальчишеского нахальства. Он, конечно, поступил как последний идиот, что уехал, да и тут он почти все время молчал, но уж когда открывал рот, то умел меня рассмешить. Наши споры меня отвлекали.

– Вы не звонили ему с тех пор, как он уехал?

– А ты сама-то звонила?

В ответ я молчу, и мисс Паркс пожимает мою руку. Я прекрасно знаю, что она не хотела меня задеть. Сейчас за этим столиком сидят две женщины, оставленные тем, кого они любили слишком сильно.

И до сих пор любят. Разговоры о нем причиняют нам столько же радости, сколько и боли.

– Иногда нужно позволить им совершать ошибки, чтобы они учились на собственном опыте. Он вернется, Скай, я уверена. Вы двое со своим молчанием только теряете время, я тебе это уже говорила и еще не раз повторю.

– Мисс Паркс, я бы очень хотела, чтобы вы оказались правы. Но у него в Нью-Йорке семья, он строит там новую жизнь с Элиасом и Сибилл. И для меня в ней нет места. Я не имею права вмешиваться.

– У этого беспутного мальчишки такое большое сердце, что там хватит места для еще одного человека. Даже для двух.

Она опускает взгляд на мой живот, и в глазах ее столько же нежности, сколько в голосе – убежденности в своей правоте. Мисс Паркс ласково хлопает меня по руке и спрашивает:

– А родители твои до сих пор не в курсе, так?

Как обычно, она читает меня, словно раскрытую книгу.

– Мисс Паркс, знаете, у меня с ними сложные отношения. Не буду вдаваться в детали, но с мамой у меня все обернулось катастрофой и горой непонимания. Я никогда не чувствовала, что могу на нее опереться, и это очень больно. И сейчас я сомневаюсь, что сама смогу стать хорошей матерью… Даже с беременностью толком разобраться не могу.

– Скай, принять помощь не значит быть слабой. Наоборот, это признак силы.

Когда мисс Паркс произносит эти слова, я невольно думаю об Эше. О том, как в тот вечер на кладбище он отказался от помощи. Может, мне стоило проявить больше настойчивости? Мисс Паркс ведь не сдается.

– Не знаю, делает ли это меня сильной, но благодаря вам я верю, что все будет хорошо.

Подбирая слова, я ласково глажу большим пальцем ее морщинистую руку.

– Знаете, мисс Паркс, пусть у вас не было детей, для меня вы стали чудесной матерью.

– И ты станешь такой для своего малыша, моя чудесная Скай. Не сомневайся в этом.

Я слышу, как дрожит ее голос, и этого хватает, чтобы довести нас обеих до слез. Мы сидим, держимся друг за друга, смотрим на наши переплетенные пальцы. Тихие слезы мисс Паркс прячутся в ее морщинах – из скромности, я полагаю. Широкая улыбка полна искренности, и такой образ мисс Паркс – взволнованной матери – навсегда запечатлевается в моей памяти.

– Флэшбек – Моя кровь

Дождь и ветер хлещут меня по лицу, пока я как одержимый кручу педали. В ночи звенит смех Зака, и я оборачиваюсь посмотреть, не отстал ли он. Чтобы отпраздновать победу Нью-Олбани над Эвансвиллом в бейсбольном матче, мы пробрались на заброшенный кожевенный завод на Сильвер-стрит – покурить и выпить пива. И как всегда, время пролетело слишком быстро, так что бабушка точно меня убьет. Я уже представляю, как она по привычке сидит на качелях – своем вечернем посту – и подбирает выражения покрепче, чтобы потом припечатать меня, рассказывая, как неразумно я себя веду. Хотя на мой взгляд, нет ничего разумнее, чем провести вечер с лучшим другом. Мы обсуждаем, как изменим мир, я слушаю, как он играет, мы дурим и прикалываемся.

Зак уже девять месяцев встречается с Сибилл. Все началось прошлым летом, когда она пригласила нас на две недели к своей тете, которая жила за городом. Однажды утром Зак разбудил меня – потому что уже перевалило за полдень, а я все еще валялся в постели, – и мне хватило одного взгляда на друга, чтобы понять: это случилось. Он наконец решился ее поцеловать.

С тех пор мы трое стали неразлучны, но все-таки у нас с Заком случались моменты только для нас двоих.

Учитывая погоду, мы вполне могли бы посидеть в тепле – в моей берлоге или у него дома. Но вместо этого отправились искать приключения на свою голову.

Должен признать, что на этот раз мы действительно забыли о времени. Я ускоряюсь не только для того, чтобы обогнать Зака и выиграть гонку, но потому, что чувствую себя виноватым – опять я злоупотребил бабушкиным терпением. Если я гуляю, она не ложится спать, пока не убедится, что я вернулся целым и невредимым, – наверное, так и не смогла смириться с тем, что мой отец не вернулся после того, как я родился.

Когда я заворачиваю за угол и выезжаю на свою улицу, то вижу, как на стенах окрестных домов пляшут огни мигалок. Я не сразу начинаю волноваться – пока не понимаю, что это огни скорой помощи. Ноги сбиваются с ритма, велосипед замедляет ход, а я пытаюсь разглядеть, перед каким домом стоит скорая.

Ужасная правда обрушивается на меня всей своей тяжестью, и я снова ускоряюсь, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, едет за мной Зак или нет. Подлетаю к дому и спрыгиваю с велосипеда, не удосужившись притормозить, – быстрее, быстрее бежать к крыльцу.

Миссис Мерфи, наша соседка, перехватывает меня на полпути и не дает пройти дальше:

– Эш, не ходи туда, останься.

Я толкаю ее – пусти! – но миссис Мерфи упрямо хватает меня за рукав, повторяя, чтобы я остался с ней и подождал на улице.

Через несколько секунд к нам подходит Зак, встревоженный не меньше моего. Воспользовавшись тем, что миссис Мерфи отвлекается на него, я выскальзываю из ее хватки и бросаюсь к носилкам, на которых лежит моя бабушка.

– Бабушка! Бабушка!

– Пожалуйста, отойдите.

– Что с ней? Куда вы ее везете?

Миссис Мерфи снова пытается меня оттащить, чтобы я не мешал парамедикам работать, но я продолжаю засыпать их вопросами. Отвечать они не спешат, но один спрашивает меня:

– Ты член семьи?

– Это моя бабушка!

Парамедик смотрит на миссис Мерфи, та кивает, будто слова подростка для него – пустой звук.

– Хорошо, тогда можешь ехать с нами, но постарайся успокоиться, чтобы мы могли позаботиться о твоей бабушке.

Я трясу головой, не желая тратить время на разговоры, и залезаю в чертову карету скорой, чтобы сопровождать бабушку.

Вот уже два часа я меряю шагами коридор. Едва я уехал, Зак позвонил отцу, и тот привез его в больницу. Сейчас они тщетно пытаются меня успокоить. Мне невыносимо быть вдали от бабушки, невыносимо находиться в неведении о том, что с ней. Медики завалили меня вопросами о ней, но сами не ответили ни на один. Я понадеялся, что отец Зака сможет добиться от них информации, но ему они тоже ничего не сказали и отправились брать у бабушки анализы, даже не позволив нам с ней повидаться.

– Не хочешь поесть? – осторожно спрашивает меня Зак.

Хотя мой желудок стонет от голода, вряд ли я смогу что-нибудь проглотить. Зак знает об этом, он просто хочет как-то меня отвлечь. Я мысленно составляю список людей, которые на меня рассчитывают. Бабушка, разумеется, на первом месте. И я ее подвел.

– Дерьмо.

Я бью кулаком стену с такой силой, что на белой штукатурке остаются красные следы.

– Молодой человек! – возмущенно вопит кто-то на другом конце коридора.

– Все в порядке, я разберусь, – тут же вмешивается отец Зака.

Медсестра, наверное, много повидавшая за годы работы, быстро теряет ко мне интерес.

– Возьми себя в руки, дружище. Если ты покалечишься, это делу не поможет.

– Я больше не могу, Коул, я хочу ее увидеть.

– Знаю, Эш.

– Прошу прощения.

Мы одновременно оборачиваемся: к нам направляется неприятный на вид доктор. Судя по замкнутому лицу, новости у него нерадостные, и я готовлюсь к худшему.

– С ней все хорошо? – спрашиваю я.

– Мы ее стабилизировали. В результате падения она получила незначительные повреждения, которые заживут довольно быстро.

– Господи, спасибо… – невольно вырывается у меня.

По телу проходит волна облегчения, но выражение лица доктора снова пробуждает во мне тревогу. Он еще не все сказал.

– Мне очень жаль, но, к несчастью, я не знаю, как иначе сообщить об этом… У пациентки обнаружена глиобластома. Это агрессивная опухоль мозга.

– Но вы же можете ее вылечить?

Его молчание и то, как он отводит взгляд, говорит само за себя. Это худший из ответов.

– На данной стадии заболевания, с учетом почтенного возраста мисс Уокер, шансы на выздоровление крайне малы. Оперативное вмешательство не рекомендовано. Мы подержим ее под наблюдением, чтобы провести еще несколько анализов и узнать больше о ее состоянии.

– И сколько ей осталось?

– Сложно сказать…

Сказать тебе сложно? Это сложно услышать, придурок. Меня трясет от страха и гнева.

– СКОЛЬКО ЕЙ ОСТАЛОСЬ?

Я вижу, как губы врача медленно произносят слова приговора…

– В самом благоприятном случае десять месяцев.

Десять. Гребаных. Месяцев.

Такое чувство, будто небо рухнуло мне на голову. Горло сжимается, вокруг все плывет. Я не осмеливаюсь смотреть ни на мистера Харрингтона, ни на Зака. Стою, уткнувшись взглядом в пол, и судорожно пытаюсь вдохнуть.

– Поскольку, по твоим словам, у тебя нет других близких родственников, мы уведомили социальные службы… – Врач запинается и заглядывает в свои записи. – …Эшли. Не переживай, о тебе обязательно позаботятся.

Я вскидываюсь, потрясенный тем, что услышал.

– Даже не думайте, что я… – Я не помню себя от возмущения.

– О нем есть кому позаботиться. Сегодня он может остаться у нас, – вмешивается мистер Харрингтон, кладя руки мне на плечи.

– Такие вопросы вам нужно обсуждать не со мной. Сотрудник социальной службы скоро приедет. Мне очень жаль. Прошу меня извинить…

Я начинаю пятиться. Не может быть, чтобы все это было правдой. Я не хочу, чтобы сюда заявились социальные службы и увезли меня еще дальше от бабушки. Не хочу, чтобы она болела. Не хочу, чтобы она умерла… Не хочу… Шаг за шагом я отступаю, пока не натыкаюсь на пустую каталку, которая чуть не сбивает меня с ног. Металлический грохот звучит эхом того грохота, с которым рассыпается моя жизнь.

Все смотрят на меня, и грудь словно стискивает обруч. Я не могу дышать. Зак дергается ко мне, но я уже встаю.

Это все происходит на самом деле. Мне не сбежать.

И все же я разворачиваюсь и бегу сам не зная куда, едва не сшибая медсестру. Я не жду лифта и спускаюсь по лестнице. К первому этажу я уже обливаюсь потом. Я выскакиваю из больницы, хватая ртом воздух, и на улице на меня обрушиваются потоки воды.

Я кричу. Кричу как безумный, как будто мои крики могут что-то изменить.

Поднимаю голову, чтобы капли дождя жалили меня прямо в лицо и смешивались со слезами.

– Эш!

Зак побежал за мной – а как иначе, конечно, он побежал за мной.

Я промерз до костей, толстовка промокла насквозь, но здесь мне в тысячу раз лучше, чем внутри больницы. Я ничего не говорю, Зак тоже молчит. Какое-то время мы смотрим друг на друга. Его волосы, прилизанные дождем, прилипли ко лбу. Он делает шаг мне навстречу – и я тоже иду к нему, потому что мне очень нужно почувствовать его рядом. Он обнимает меня, и я сжимаю его так сильно, что боюсь раздавить, – но иначе сейчас никак.

Я плачу куда-то ему в шею, реву как ребенок, но мне все равно. С Заком я не боюсь показать свою слабость.

– Мне так жаль, Эш, это ужасно, просто ужасно… – шепчет он мне в ухо.

От его слов рыдания, застрявшие в горле, прорываются наружу.

– Зак, она умрет. Я не могу, я не смогу с этим справиться.

Заку нечего на это ответить, и потому он только сильнее сжимает меня в объятиях:

– Жизнь иногда такая сука, Эш, но вместе мы справимся, вот увидишь.

– Они отправят меня жить в другое место, я окажусь в приюте.

– Нет, ты поедешь к нам, ты слышал моего отца.

Я отстраняюсь и отталкиваю его. Скорая заезжает на больничную парковку, озаряя лицо Зака вспышками синего света. Несмотря на дождь, я вижу, что он тоже плачет.

– Как ты не понимаешь? Я несовершеннолетний, у меня нет права голоса. Отца нет, мать скончалась: они сразу отправят меня в какую-нибудь приемную семью, даже твой папа ничего не сможет сделать…

– Никуда ты не поедешь. Мы найдем решение, слышишь?

– Да открой ты глаза, Зак! Ничего не получится!

Я кричу, меня захлестывает отчаяние. Кажется, все в моей жизни вышло из-под контроля. Когда Зак снова подходит ко мне, я опять пытаюсь его оттолкнуть, но он кладет руку мне на затылок и прижимается лбом к моему лбу.