Теорема близнецов

Частота побегов из питомников-накопителей резерва значительно сократилась в последние годы благодаря успешной воспитательной работе педсостава. Желание увидеть семью всё ещё остаётся самой частой причиной самовольного ухода из накопителей.

Глава первая

Акты вандализма, такие как порча общественного имущества, чаще всего осуществляются лицами из группы риска. Однако за последнюю неделю 30% правонарушений указанного характера совершали подростки из благополучных семей.

Ненавижу третье число. Любого месяца. Просто ненавижу. Это день, когда мама долго стоит на балконе, запрокинув голову назад, и щурится. Подходить не стоит. Только наблюдать сквозь прозрачную пластиковую дверь, как вздрагивает мамина спина. Лучше вообще исчезнуть и не мешать. Но я не могу. Стою и смотрю на её затылок, на короткие каштановые кудряшки, на острый бугорок крупного шейного позвонка. Словно, если я отвернусь, с мамой случится плохое.

Папа третьего просто старается поменьше бывать дома. Много дел в офисе, пришлось задержаться, вернулся поздно, сразу лёг спать. Если выходной, то пригласили в гости. Или срочно нужно за продуктами на другой конец города. Враньё, конечно. Но ему так проще. Я понимаю. И не переспрашиваю.

Раньше, когда мы ездили к ней, было ещё хуже. Сначала бестолковые сборы с громким перешучиванием, магазин, где кидаешь в корзину вафли, шоколад, другую чепуху в яркой обёртке. Что обычно кладут на полки у касс. Необязательную вкусняшку. Тебе улыбаются. Положила много вкусностей – заботливая. Но для меня грести со стеллажей сладкие мелочи – просто игра. Я сама их не люблю. Яблоки вкуснее, правда.

– Ника, ну куда ты нарядилась в новые светлые штаны? Там же грязища во дворе, выбери что попроще!

Мама частит. Говорит так быстро, как может, проглатывая слова. Папа молча играет с брелоком на ключах. Радио громко поёт в машине. Музыку перебивают новости. Диктор медленно и отчётливо произносит хорошо заученный текст:

– Сегодня, в родительский день, питомники-накопители по всей стране открывают двери для посетителей…

Папа возится с приборной панелью. Переключить быстрее. Пока никто не застекленел. Другая станция врывается гитарными аккордами. Хриплый голос вокалиста кричит о лучшем городе на свете, и мы с мамой подпеваем, а папа за рулём иногда кивает в такт мелодии. Много суеты. Будто бы весело. Это заглушает нервное напряжение. Улыбайся, болтай, лови ритм. Всё хорошо. Всё отлично. Пережить сегодня. Просто пережить.

Какое счастье, что ездить больше не надо. Лучше эти несколько минут, когда я караулю балкон, чем целый день, скребущий ржавой тёркой не то мысли, не то память. А видео и фото можно стереть из памяти смартфона. Не знаю, оставляет ли мама снимки и ролики с ней после просмотра. Иногда хочется проверить.

Мама вообще-то редко грустит. Некогда. Много работы. В экспериментальном госпитале не попереживаешь, наверное. Загрустил – ошибся. И всё, что делал, насмарку. Но материал – не пробирки. Живые пациенты. И на работе мама всегда спокойная. Она обычно улыбается, когда выходит ко мне. Синий лабораторный халат, прямая спина, невозмутимое лицо. Мама в госпитале – ожившая фотография, человек с плаката «Они заботятся о вашем здоровье». Такие висят везде. Дань памяти эпидемии, такая же, как вялые гвоздики у порогов больниц. Но я знаю, что вечерами улыбка отклеивается от маминых губ и остаются только тонкие нити морщинок вокруг рта. Нити впиваются в кожу, усталость проступает тонкой вышивкой. И пусть. Всё равно мама красивая.

Я бывала только в приёмном покое госпиталя. Внутрь не просочишься. Дочь сотрудника? Ну и что? Пропуска нет? Сиди, девочка, к тебе выйдут. Девочка, блин. Имя бы хоть прочитали. На бейдже ведь написано. Дурацкий бейдж, который приходится каждый день прикалывать к куртке. Пластик мутноватый, но чёрные крупные буквы под ним не различит только слепой. Ника Ларцева, учащаяся. И в углу – маленький золотистый овал. «О». Основная. Вроде всё ясно. Но почему-то охранники, вахтёры и всякие там проверяющие из школьных комиссий не любят называть людей по именам. Девочка, мальчик, женщина, мужчина. По-моему, если к ним вынесет из океана огроменную акулу, то и с ней разговор будет короткий:

– Рыба, покиньте помещение! Вы слишком мокрая!

К маме, в лаборатории или палаты, мне нельзя, допустим. К тринадцати годам уже прекрасно понимаешь, что такое пропускной режим и «медицинская тайна». Но можно хотя бы говорить нормально, а не сквозь зубы? И не коситься так, словно я вот-вот запачкаю пол или вообще съем фикус?

Что подумал бы папа? Ну, если узнал бы, что я сейчас злюсь из-за того, что для него пустяк. Папа не считает чужие неприязненные взгляды чем-то ужасным. И всегда нервничает из-за меня. Словно боится: я окажусь при посторонних хуже, чем есть на самом деле. Неправильной дочерью, за которую стыдно. Если соседи говорят о слишком громкой музыке в нашем доме или мама приносит так себе новости о моём поведении с родительского собрания, меня зовут в гостиную на «серьёзный разговор». Больше занудный, чем серьёзный на самом-то деле.

Папа опускает голову, когда пытается ругать, и длинная чёлка падает на глаза. Словно он пытается скрыть, что думает на самом деле. Правда злится или делает как положено. А я и не грублю никому. Просто отвечаю иногда. Но в госпитале молчу. Мама весь день в делах и так устаёт, что от неё всё время пахнет мятой. Суспензия от мигрени воняет резко и горько. Мы заказываем в аптеке мятную гадость каждый месяц. Если маму начнут доставать ещё из-за меня, ей и на неделю флакона не хватит. Поэтому я просто стараюсь не замечать, как дежурная бросает косые взгляды на мои обкусанные ногти с грязной каёмкой и на вечно пыльные серые кеды, проглядывающие сквозь прозрачные бахилы. Не нравлюсь? Ну и страдайте. Будто я к вам пришла.

Дежурная меня помнит. Но словно надеется увидеть какую-то другую девочку. На которую можно накричать или выгнать за дверь. Вроде той, второй, что никогда не посмела бы сюда заявиться. И пока я думаю об этом, выходит мама.

Губы у мамы бледные, потрескавшиеся от сухости. Наверное, сегодня надолго надевала маску. Делала что-то важное, требующее стерильности. Лучше смотреть на них, не переводя взгляд выше. А то угадаю недоумение в глазах. Середина учебного дня. Кое-кто должен находиться в школе. Писать рейтинговую контрольную работу по праву. Но я сижу здесь, в приёмной госпиталя, ёрзаю по твёрдой лакированной скамейке. Читаю инвентарный номер на кадке с фикусом, запоминаю со скуки цифры. Прижимаю к груди сумку с учебниками, и на ней, между криво пришпиленных значков с лицами киноактёров, видны грязные следы подошв.

– Ника, что случилось? Почему не на уроках?

– Меня выгнали. Сказали, без тебя назад не пустят. Сначала – к директору. Так получилось.

Губы сходятся в узкую полоску. Минус улыбка.

– Ты помнишь, какое сегодня число?

– Ну третье, да… Ладно тебе, я не нарочно.

– Что опять? Дралась? Отказалась выполнять задание? Разбила стекло? Украла вещи одноклассницы?

Мама перечисляет сухо и отчётливо. Но тихо, почти шёпотом. Косясь в сторону дежурной. Стыдно, да, что я неправильная? Что люди скажут? Накатывает злость.

– Ты сегодня не успеешь. Директор занят. Интервью даёт, какая у нас хорошая школа. Порталу «Вечерний Новосветьевск». Надо завтра, до первого урока.

– Ника. Что. Ты. Натворила. Горе. Моё?

– Пошутила.

– Из тебя клещами слова тянуть?!

Мама всё же повышает голос. Дежурная отрывается от вязания, замирает по-совиному, сжимая вместо мыши спицы, и изучает нас, подслеповато щурясь.

– Один… дебил… играл моей сумкой в футбол на перемене. Я решила поиграть с его рюкзаком тоже. Кто знал, что там, в рюкзаке, фотоаппарат…

Мамины губы обмякают.

– Чудовище. Дома расскажешь подробнее. Я всегда на твоей стороне, но… Но потом, ладно? Сегодня третье. Дождёмся сообщения, а после поговорим.

На моей стороне. Интересно, какая сторона – моя? Вправо, влево, прямо? Но в этот момент я почти благодарна сестре. Потому что пронесло. Мама к вечеру умотается и не станет злиться. А папа вернётся, только когда я усну. Он тоже помнит, какое сегодня число.

– Ну я пойду?

– У тебя же сегодня ещё рисование?

– Занятия отменили, в художке нет воды. Отключили.

Вру я убедительно. Когда-нибудь мама узнает, что уже три месяца вместо художки и музыкалки я хожу в центральный парк. Надеюсь, мама узнает третьего числа.

Осталось продержаться вечер. Вздрагивать от каждого звука мессенджера. Вдруг пришло то самое сообщение? И очень хочется, чтобы скорее. Только бы мама потом не плакала.

Отчёты обязательно рассылают всем, у кого резервные дети в отдалённых накопителях. До которых не доехать в родительские дни. Ну или для тех, кто платит, но не ездит. Отчётами занимается куратор отряда. Рассылает каждый месяц фотографии и видеоролики. Уроки, отдых, личные достижения вроде участия во всяких там спектаклях и спортивных соревнованиях. Наша Лика, похоже, полная дура. Потому что достижений у неё нет. Иногда мама говорит таким тоном, будто хочет себя убедить:

– Как хорошо, Ника, что я выбрала тебя. Ты и рисуешь, и на фортепиано играешь. Есть увлечения.

Что она сделает, если узнает о моих прогулах? О том, куда я на самом деле хожу после уроков? О том, что теперь я рисую баллончиком на стенах у железнодорожной насыпи и поэтому научилась очень быстро бегать. Что мои пальцы, по которым больше не щёлкают линейкой, забыли сложные мелодии. Не поменяет же нас местами? В парке у госпиталя сегодня такая жарища, что асфальт кажется мягким. От старого страха знобит. Если я разочарую маму и папу, они ведь не отдадут в резерв меня? Как здорово, что Лика тупая и у неё нет достижений. Потому что я всю жизнь, сколько себя помню, боюсь занять её место. По закону об охране детства, который мы на уроках права учим, могут заменить до четырнадцати, последнего возраста сверки. Как «сиблинга, менее способного к наукам и искусству или менее здорового».

Это старшим детям нечего опасаться. У них всё железно. Первый ребёнок – основной. Основные остаются с родителями. Восемьдесят лет уже так, сразу после эпидемии. Нет, если старший – калека, а младший родился здоровым, то в резерв отправят того, кто дефектный. Но такое случается редко. Чаще со старшими всё в порядке. Ну и так всегда. Один ребёнок для себя, остальные – твой долг государству. И должен ты стране не меньше одного, а там как пойдёт, чем больше, тем лучше. Вроде у тех, кто сдал несколько детей в накопитель, налог на имущество меньше. Но это, кажется, должны рассказывать на экономике, и мы до этой темы пока не добрались. И я снова почему-то думаю не о праве, а о той, второй. Я хотела бы быть старшей. Это всё равно что единственная. Мы же близнецы. Когда так, родители сами выбирают, кого отправить в накопитель. Особенно если медосмотр показал, что оба младенца здоровы. Тринадцать лет назад, в родильном центре города Новосветьевска, в белом доме с окнами на океан мама выбрала меня. Я не знаю почему. Очень хочется верить: я особенная. Чем-то отличалась от Лики и тогда. В лучшую сторону, конечно. Только со мной всегда остаётся пугающее знание: я могла бы жить не дома, а в накопителе. В аккуратном таком интернате на много-много человек. Без родителей. Без собственной комнаты. И становится страшно. Конечно, там не бьют и не морят голодом. Я ведь ездила туда. Четыре года назад. Совсем не тюрьма. Яблоневый сад вокруг корпуса. Спортивная площадка с современным пружинистым покрытием. Даже кормят нормально. Но там я была бы словно ничья. Так, запасной вариант. Всё на свете лучше, чем это.

Когда я была маленькая, то часто плохо себя вела. Это так называется на языке мамы и папы. На самом деле все мелкие так делают. Но взрослым не нравилось. То потеряю шапку или варежки. То разобью или сломаю что-то. Как сейчас фотоаппарат Длинного. Родители кричали, злились. Будто я нарочно это. Папа сводил брови в одну полоску над переносицей. Сильно лоб морщил, чтобы так получилось. У него ужасно много волос на голове. Больше, чем у мамы с её вечной стрижкой под мальчишку. Больше, чем у меня. Мои-то немного ниже плеч, а у него хвост аж до пояса брюк. И бровей у него тоже с избытком. Злился он даже смешно. Во все брови.

– Ника! Накажу. Будешь плохой девочкой, отвезём в накопитель. Оставим там. Зачем нам плохая дочь? А себе Лику возьмём.

И я начинала плакать.

Тогда я верила ему. В три года разве можно не верить папе? Только я иногда и сейчас думаю, что нас могут поменять. Мы ведь правда на одно лицо. Близнецы. Если я окажусь неправильной. И тогда не будет ничего привычного уже: нашего дома, машины, моих игрушек. Так я думала тогда. Сейчас я понимаю: не будет и школы. И при мысли о резерве почему-то становится жаль терять даже самые скучные уроки. Вроде того же права.

На праве никто толком ничего не слушает. Его вечно пытаются вести практикантки с юридического, которые боятся нас больше, чем мы их. Очередная девчонка в строгом брючном костюме читает лекцию голосом, звенящим от отчаяния. Ей надо продержаться до звонка. Лён рисует на тетрадном клетчатом листке орнамент из геометрических фигур. Трижды обводит контуры ручкой. Мы сидели вместе с третьего класса, я привыкла, что он всё время выводит мелкие узоры. Я не вижу с моего нового места всё, что он делает. Но помню: он любит рисовать, когда скучно. Что же. Пусть теперь его новая соседка Сашка смотрит на это. Лён тихий. Уткнулся в свои почеркушки, не мешает. А на задних партах смеются уже в голос. Историчка бы шикнула, математик загрузил бы заданиями, этик провёл бы устный опрос. А практикантка только краснеет и читает старательно конспект:

– Последствия эпидемии и потери в каждой семье заставили задуматься о необходимости не привязываться…

Такие длинные предложения. Помрёшь, пока дослушаешь. Предлагаете записывать? Я смотрю в окно. Видно белые перила набережной. За перилами должен шуметь океан. Если бы не многослойные стеклопакеты, был бы слышен гул воды. Сегодня прибой слизал весь песок, трётся почти у самой береговой ограды. Играет с камнями, шепчет: «Беги ко мне, девочка, школа подождёт». Нельзя. Иначе будут ругать на классном часе. Сообщат родителям.

– Был принят закон о формировании резерва. Ребёнок, изначально старший, впоследствии именуемый как основной, остаётся в семье, все последующие дети, именуемые резервными, отправляются в питомники-накопители, где воспитываются за счёт денежных средств родителей, а также государственных субсидий, или, при нежелании и невозможности оплаты…

Бумажный комок бьёт меня по щеке. Гогот через проход, со среднего ряда. Опять эти. Скорее всего, целились не в меня. Им просто скучно. Так-то ко мне они пристают редко. Разве только Длинный усердствует постоянно, но я могу дать отпор. Не просто послать, а ударить или зашвырнуть их вещи на шкаф, когда они пытаются топить мои в ведре с грязной водой. Толку мало. Они по одному не ходят. Только толпой. Ото всех не отобьёшься. Но я не плачу, не прошу прекратить, не жалуюсь учителям (после такого можно отчисляться сразу, жизни не будет). В классе есть народ поинтереснее, который можно довести до истерики с икотой. И ещё я могу дать списать на контрольной, что важнее всего. На любой, кроме этики. Но вот сегодня им нечем заняться. Я запускаю комком в Длинного. И не промахиваюсь.

– Совсем страх потеряла?

– …Резервный ребёнок может быть взят в семью в случае неизлечимой болезни основного или смерти основного по любой причине, а также служить донором крови или органов, при необходимости медицинской помощи основному… В случае инвалидности основного ребёнка, выдающихся способностей резервного при низких способностях основного возможен перевод основного в статус резервного и наоборот… – лепечет практикантка, панически шмыгая носом.

Ясное дело, она слышала Длинного. И понимает, что ситуация паршивая. На электронных часах над доской мелькают размытые цифры секунд. Минуты меняются гораздо медленнее. Кажется, временная учительница ждёт спасительного звонка ещё сильнее, чем мы.

– Отстань от неё, – вмешивается Лён.

Ты ещё куда? Молодец, защитил, сейчас и к тебе прицепятся. И почему ты вступаешься за меня? Не отворачиваешься, как последние месяцы. Потому что мы оба из «Стены»? Или…

– Тебя спросить забыли! – В Лёна летит пенал.

Разумеется, не кого-то из них, а схваченный у соседа сзади. Своё они берегут. Пенал шлёпается на край стола, Лён спихивает его в проход между рядами. Сашка что-то шепчет ему на ухо, косясь в мою сторону. Наверное, отговаривает защищать меня.

Я берусь за корешок толстенного учебника права. На обложке – фото стены госпиталя. У подножия её – ржавые гвоздики. Новое право возникло после эпидемии, картинка напоминает об этом. Надо вмазать по макушке Длинному как раз стороной с фоткой. Обложка твёрдая, из плотного картона. Не промахнуться бы. Если он увернётся и перехватит руку…

– Более одного основного ребёнка в семье может быть, только если она готова отказаться от всех льгот и помощи государства, платить налоги на второго ребёнка…

– Это что тут за базар? – Наш куратор, Виктория Павловна, врывается в кабинет, выбивая каблуками отрывистую дробь.

Как она ходит на шпильках такой высоты? Не покачнётся, не запнётся.

– Антон, что за цирк!

Длинный поднимается неохотно. Едва не скребёт макушкой потолок.

– Что сразу я?! Это Ларцева!

– Имей совесть! Я всё видела. Камеры в классе зачем, по-твоему?

Почему куратор приходит, чтобы разнимать наши тёрки, но никогда не пытается спасти очередную практикантку? Я кладу учебник на стол, госпиталем и гвоздиками вниз. Гремит звонок. Народ вскакивает и несётся в столовую, чудом не сметая возмущённую Викторию Павловну. Мы очередной раз не померли на уроке права. Радость-то какая.

Я догадываюсь, почему плачет мама. И эта догадка мне не нравится. Потому что маме… не всё равно, что Лика в накопителе? Она, наверное, хотела бы забрать её к нам. Но только… мама тогда уже не будет образцовым гражданином… У неё самая важная профессия. Не просто врач, а исследователь в лучшем экспериментальном госпитале. Эпидемий больше не будет благодаря и ей тоже. Врачи не допустят. Так пишут в учебниках и говорят в школе на торжественных линейках. Всё это, конечно, правда. Но можно меньше пафоса, ну, на самом-то деле? Моя героическая мама – обычный человек. Она работает. Много. Она родила основную замечательную меня. И резервную Лику, которая станет рабочей на заводе или ещё кем полезным и поможет стране. Мама никогда не нарушает закон. Паркуется и то всегда правильно. Не пьёт, не курит. Идеальная мама. Только она не хочет получать сообщения третьего числа. Не хочет помнить о Лике. И на самом деле это значит, что мама привязана к ней. Боится заскучать или типа того. А быть привязанной к резервному ребёнку незаконно. Он уже не твой, он принадлежит государству. Первый – себе, второй – стране. Мне кажется, что это начало считалки. Раз-два-три… Но только хорошо, что я в этой считалке – раз. Потому что два – резерв. Потому что тянуться к резервному – всё равно что пытаться присвоить чужую вещь. Убери руки и не кради у страны. Резервные – долг перед ней. Попытаешься выкрасть или испортить государственную собственность – сядешь в тюрьму. Проявишь излишнюю привязанность – совершишь «психологическую ошибку». Резервные как весовой товар в магазине. Или покупай, или не трогай руками. Хочешь нянчиться, как с основным? Плати сумму выкупа – и вперёд. Не можешь заплатить, не порти чужое. Потому что, как в эпидемию, которую мы никогда не видели, а только читали о ней книги и смотрели кино, надо помнить: ты можешь потерять близких в любой момент. Ни-ко-го не надо любить слишком уж сильно. А резервных любить нельзя, просто нельзя… Но, может, дело в том, что мы близнецы? Что мама так переживает за Лику просто потому, что она похожа на меня? Но я ведь её Ника! Мы всегда были вместе, а к Лике ездили по родительским дням. А сейчас приходят только сообщения. Иногда мне хочется, чтобы не было и их. Чтобы не существовало моей копии. Чтобы вечера вроде сегодняшнего меня не пугали.

Но до вечера я успею в парк. И это спасает всё. Мой день точно спасает. После госпиталя стоило бы пойти домой. Вернее, поехать. Будь я с мамой или папой, подвезли бы на машине. А одной надо толкаться в душном автобусе, ползущем, как неспешная черепаха, вдоль побережья. Тут уже нет набережной. Если встать на средней площадке, опереться ладонями о горизонтальный поручень и чуть наклониться вперёд, может показаться, что стекла не существует. Просто внизу, под прибрежной насыпью, плещется буро-зелёный океан. Ещё чуть-чуть, и брызги умоют моё лицо. Только обычно к окну не протолкнёшься. Автобусы забиты резервными. Теми, у кого есть работа. Спешат на свои заводы и фабрики, занимают все места: и сидячие, и стоячие. Ехать на одной ноге почти до конечной – плохой план. Мы живём на западной окраине. В центре – вперемешку офисы и предприятия. Никаких жилых домов. По Первому городскому кольцу – однотипные серые многоэтажки – общежития для резервных. Второе кольцо, с коттеджными посёлками, – для нас, основных. Сюда редко ездят на общественном транспорте. Только если любят, как я, кататься вдоль береговой линии. Автобус подождёт. До Первого городского кольца от экспериментального госпиталя можно добраться и пешком.

Я иду по прямой. Заасфальтированные улицы-радиусы скоро превратятся в неряшливую грунтовку, петляющую между тёмных островков – одинаковых кварталов-гнёзд. Накрапывает мелкий дождь. День без сырости и влаги – редкость. Когда-то столицу, город Новосветьевск, где я живу, построили у океана. Порт, все дела. Торговля и транспортные штуки важнее вечной омерзительной погоды. Зонт лежит в сумке, но вынимать его лень. Тем более что он некрасивый. Серого нейтрального цвета государственного флага. Этичная вещь. Такие не вызывают у окружающих сильных эмоций. Правильный типовой зонт из школьного подарка на день защиты детства. Будь моя воля, я бы его разукрасила. Хотя бы самыми простыми цветами, а лучше звёздами. Вышло бы наше обычное городское предгрозовое небо с металлическими тучами. Или космос, подпираемый блестящими спицами. На такой зонт наверняка оглядывались бы. Слишком много чужого внимания. И считали бы бунтаркой. Вот выбрала что-то пёстрое, беспокоящее других. Но дело совсем не в том, что хочется выделиться. Или в том, что не нравится серый. Я просто люблю рисовать. Всегда, везде… Хотя нет, не везде! Мне и в художке нравилось сначала. Но вышло как вышло. И с самого ухода из художки я начала стесняться показывать плохо знакомым рисунки. Осторожничаю. Вдруг позавидуют или засмеют? И мой зонт остаётся серым, этичным и скучным. Я бреду с ним под противной моросью с неба в центральный парк. Потому что там есть кое-что получше художки.

Парк находится между Первым и Вторым городскими кольцами. Вроде бы он для всех. Но не секрет, что гуляют там всё больше резервные. Основным хватает зелени во дворах коттеджей. Иногда, правда, из школ привозят классы кататься на аттракционах. В такие дни для остальных посетителей вход закрыт. Я тут так впервые и оказалась. Лет в восемь. Помню, нам всем купили по целому облаку розовой сахарной ваты. И выдали по значку с буквами «ЦП» (центральный парк, понятное дело), сплетающимися в кудрявый вензель. Мы с Лёном попали в одну кабинку колеса обозрения. И смотрели вместе, как уходят под ноги лохматые верхушки тополей.

– Страшно? – спросила я у него.

Будто невзначай. Чтобы не догадался, как я сама боюсь глубокой пустоты вокруг. Вдруг механизм заест и мы застрянем на верхотуре?

– Нет. Люблю высоту.

Тогда я впервые подумала, что Лён классный. Бесстрашный. Никогда не выделывается, не кричит громче других. Не толкнёт, не поставит подножку, как Длинный. Здорово, если Лён станет моим другом. Но вслух не сказала. Ещё чего. И не пододвинулась ближе, прилипнув к стеклу смотровой кабинки. И потом, когда нас в школе посадили за одну парту, не показала, что рада. Но сейчас сомневаюсь, что это правильно. Ну, что я всегда молчала, не давая понять, как хочу сидеть рядом. А потом возникло общее. Наша тайна, которую на самом деле знают ещё человек десять. Только эти десять – чужие. А мы одноклассники. Мы можем сдать друг друга, если что-то случится. Если одного из нас раскроют. Пусть это, пожалуйста, буду не я. Лён надёжный. Он продержится. А я… я даже музыкалку не смогла вытерпеть, не то что допрос! А ещё мы с Лёном не сядем больше вместе ни за одну парту, ни в одну кабинку колеса обозрения. Мы и видимся только в «Стене».