Архив барона Унгерна

После продажи рукописей Рой Рудольфус отошел от дел. Он по-прежнему живет в Пюрмеренде и готовит к печати очередные мемуары, которые, возможно, станут доказательством того, что история товарищества «Табль-дот» еще не окончена. Исследователям же остается с нетерпением ждать появления недостающих ключей к разгадке тайны архива Р. Ф. Унгерна.

Если до сих пор наш рассказ касался тем вполне исследованных, то с раскрытием так называемого «черновецкого дела» мы подступаем к истории покрытой мраком безвестности, к событиям непонятным и мистическим. Как указывают источники, летом 1916 г. барон Унгерн, находясь проездом в станице Глыбокая (близ г. Черновцы), передал некоему господину значительную часть своей бесценной коллекции. Этому предшествовали фрагментация архива и поиск покупателя, произведенный в кратчайшие сроки.

Причина столь поспешных действий до сих пор остается неясной. Вряд ли решение о продаже архива было принято Р. Ф. Унгерном спонтанно, учитывая его обстоятельность и щепетильность, возведенную в принцип:

Primum non nočere![54] Тем не менее, выбор барона пал на личность малоизвестную и чрезвычайно странную – имя сахарозаводчика Микиты Африкановича Маданникова до сих пор окружено ореолом таинственности. Франкмасон и тайный марксист, М. А. Маданников являлся своеобычным человеком: имея не менее 50 тысяч рублей серебром ежегодного дохода, он вел крайне скромную, можно сказать аскетическую жизнь. Среди коллекционеров он был широко известен как опытный собиратель, впрочем, замкнутость и подчеркнутая несветскость не позволяли никому поддерживать с ним тесных отношений[55]. Помимо увлечения старинными манускриптами, Маданников лелеял еще одну страсть: ночи напролет просиживал он в небольшой химической лаборатории, устроенной в подвале четырехэтажного особняка на Сенной площади.

В конце 1916 г., продав свое недвижимое имущество в Петрограде, М. А. Маданников переселился в Архангельск. С этого времени его судьба, неразрывно связанная с судьбой архива, пережила ряд извилистых поворотов. После октябрьской революции он, по одним данным, с документами на имя Евы Кацнельбоген эмигрировал в Нидерланды, где организовал питейный синдикат «Амстердамские спирты». По другим сведениям, восторженно восприняв новую власть, он активно участвовал в строительстве партийных и советских органов и в 1925 г., взяв фамилию Протасов, осел на Смоленщине, где возглавил заготсбытконтору «Красный пищевик». Некоторые источники, правда, утверждают, что после февральской революции он, выдавая себя за известного бандита Пимку Зарайского, бежал в Одессу, где был сразу же признан одним из главарей воровского мира, и открыл свой подпольный игорный дом на Хаджибеевой дороге[56].

Первая версия имеет достаточно скудную фактографическую базу. Известно, что проживая в Амстердаме по паспорту Евы Кацнельбоген, М. А. Маданников в короткие сроки наладил серьезный бизнес, позволявший ему ворочать крупными капиталами. Так продолжалось до того момента, когда ВЦИК принял декрет об аннулировании внешних и внутренних займов царской России. Узнав об этом, Маданников закрыл контору на ключ и, не посоветовавшись с компаньонами, отправился в Касабланку, где перенес операцию по перемене пола. С тех пор ни о нем, ни о Еве Кацнельбоген ничего не известно. Синдикат «Амстердамские спирты» со скандалом обанкротился, а компаньоны Маданникова покончили с собой, предпочтя долговой тюрьме темные воды канала Принцессы Маргарет.

Гораздо более информативной представляется гипотеза, фокусирующая внимание на личности М. А. Протасова. В 1925–1929 гг. он играет заметную роль в партийной и общественной жизни Смоленска. Одаренный руководитель, могучий хозяйственник, Протасов пользуется уважением соратников и доверием партии. Однако весной 1929 г. он попадает в поле зрения компетентных органов в связи с делом о подмене первомайских лозунгов. Помимо утвержденных секретариатом ЦК призывов «Отбросим колебания нытиков и маловеров, развернем победоносное социалистическое строительство!», «На атаки классового врага ответим сосредоточенным огнем по саботажникам и вредителям!» и «Огонь рабочей самокритики направим на язвы разложения и бюрократизма в госаппарате!», он отдал распоряжение приготовить личный транспарант с надписью "Bonheur commun ou la mort!"[57] Ранним майским утром, незадолго до прибытия офицеров ОГПУ Протасов улетел на воздушном шаре в стратосферу и больше не вернулся. Следствие обнаружило в его квартире ряд интересных документов. Протасов вел регулярную переписку с несколькими красвоенлётами, в которой упоминал о портфеле с белогвардейскими рукописями, якобы изменившем его жизнь[58]. Ничего более существенного специалисты-криптографы добиться не смогли, оставшись один на один со смутными догадками и ворохом корреспонденции.

Что касается третьей версии, то по большому счету она рождает больше вопросов, чем ответов. В период проведения новой экономической политики Пимен Зарайский, в преступном мире известный под кличкой Криворотый, быстро легализовался как нэпман. В начале 20-х он наладил постоянные контакты с антисоветской резидентурой Савенкова – Рейли, в связи с чем заинтересовал контрразведчиков. В июле – августе 1922 г. одесским чекистам удалось перехватить несколько шифровок, в которых шла речь о переправке на Запад некоего историко-литературного архива. В целях пресечения вывоза за рубеж крупных культурных ценностей, под руководством зампреда ОГПУ М. А. Трилиссера и с санкции В. И. Ленина была разработана операция «Марганец», которую планировалось скоординировать с операцией «Трест». Однако все расчеты нарушил визит в Россию Мэри Пикфорд, оставивший неизгладимый след в сердцах миллионов советских людей. Пережив мимолетное увлечение великой актрисой, П. Зарайский оказался не в силах справиться с нахлынувшими на него чувствами и 2 февраля 1926 г., находясь на борту личного дебаркадера «Каин и Манфред», насмерть зарезался бритвой. Самое интересное, что Криворотому все же удалось одурачить ОГПУ и каким-то образом переправить за границу небольшую часть документов. Охота за ними продолжалась некоторое время, но была прекращена вследствие реорганизации аппарата и слияния НК РКИ и президиума ЦКК. Пойманный Рейли, стал единственной нитью в деле Зарайского.

Последняя из приведенных гипотез, несмотря на свою противоречивость, обладает определенной логикой. К тому же, имеется ряд фактов, указывающих на то, что международный аферист Сидней Джордж Рейли действительно располагал какими-то важными документами. Иначе как объяснить загадочное ограбление парижской квартиры любовницы англичанина Жозефины Фернанды Бобадильо, и как оправдать то особое внимание, которое было оказано Рейли советскими чекистами? Однако, как бы то ни было, ни пристрастные допросы, ни изощренная психологическая пытка не заставили Рейли выдать свои секреты.

Главный герой последней части нашего повествования – Бронислав Каплер – в общем и целом мог бы олицетворять собой расхожий образ «среднего» человека, ничем не примечательной личности: в детстве – типичный двоечник, в студенческой юности – неуравновешенный алкоголик и неудавшийся поэт. В 70-х, после смерти родителей, достигнув определенной материальной самостоятельности, Броня (именно так его называли друзья) становится литературным критиком. Его карьеру нельзя назвать блистательной, она скорее походила на вялотекущий хронический артрит. Итак, Бронислав Каплер вполне мог бы стать совершенным воплощением образа серого неудачника, если бы не одна деталь: его, пусть и косвенно, также не обошла бацилла унгерномании, – явления, как показывает опыт предшествующих поколений, без сомнения, пагубного.

В июне 1987 г. Броня угодил в весьма неприятную историю. После издания очередного сборника с названием то ли «Цветы весны», то ли «Нехоженой тропой», Каплеру (который, кстати сказать, опять не был ангажирован и к шумихе вокруг очередного литературного свершения никакого отношения не имел) попалась на глаза небольшая рецензия ленинградской критикессы Надежды Поливаевой-Стекловой, в которой творение группы авторов-комсомольцев с тридцатилетним поэтическим стажем было представлено в сугубо апологетических тонах. Сказать, что Каплер был взбешен актом поклонения вопиющей пошлости, значит не сказать ничего. Первые несколько часов по прочтении рецензии он провел в прострации. Очнулся Броня только в поезде, который не спеша, но неуклонно двигался к Ленинграду. Высадившись на вокзале и побродив по городу часок-другой в состоянии аффекта, Каплер, бормоча под нос что-то вроде «тварь ли я дрожащая или…», отправился на поиски редакции. Вечером того же дня ничего не подозревающая Надежда Стеклова, открывшая дверь промокшему под струей случайной поливальной машины незнакомцу, получила четырнадцать ударов в бок острым предметом, похожим на авторучку.

По возвращении в Москву страх наказания овладел Броней безраздельно. В припадке мнительности и жалости к самому себе он сжег личные документы, затем, раскаявшись, стал звонить друзьям, но вдруг вспомнил картину убийства[59] и довершил начатое, разгромив квартиру и самым жестоким образом расправившись с собственным имуществом. На закате он покинул разоренное жилище и бездомный, беспаспортный, да к тому же еще и сильно пьяный, ушел в неизвестном направлении.

Немного поскитавшись по Москве и пригородам, Броня поселился на старой полуразрушенной даче, брошенной прежними хозяевами. Там в один из отчаянно тоскливых вечеров, мучимый какими-то смутными предчувствиями, он нашел клад – на садовом участке за домом им был выкопан плотно запечатанный пакет с размашистой надписью по-французски: "Pourles les gros bonnets"[60]. В пакете оказались письма – множество писем, отправителем которых значился коллежский асессор Пафнутий Кердышков. С этого момента прикоснувшийся к великой тайне нищий думал только об одном – об эликсире бессмертия[61].

Вопреки логике переходных эпох, перестроечная смута почти не затронула Каплера. Он жил отшельником, собирал радиоактивные ягоды и грибы, варил умопомрачительные супы из крапивы, кореньев и куриных кубиков, ловил уклеек неподалеку от городских стоков – в общем, сибаритствовал, ощущая себя счастливейшим человеком на свете и посвящая почти все время бодрствования изучению переписки и проведению простеньких химических экспериментов. Тем не менее, такой принципиальный абсентеизм обернулся для Каплера неожиданной стороной. Когда разразились памятные события 1993 г., он, как и следовало ожидать, оказался в эпицентре. В час триумфа демократии у стен Белого дома он случайно познакомился с неким Фарадеем Фадеевым, человеком без определенного места жительства, который, как и Броня, участвовал в конфликте не на стороне какой-либо политической группировки, а в качестве мародера.

Фарадей, названный родителями столь необычно в честь великого физика и естествоиспытателя, до развала СССР работал в оборонном НИИ и занимался созданием новейшего химического оружия. После роспуска института ученый-секретчик был обречен на нищенское существование, от него ушла жена, и он постепенно опустился, дойдя до крайних пределов пауперизации. Под свист пуль, звон разбитых стекол и вой толпы Каплер предложил Фарадею сотрудничество и – что немаловажно – полное обеспечение. Тот наотрез отказался, но через месяц появился на пороге каплеровской дачи с двумя чемоданами, набитыми приборами для современной химической лаборатории.

На даче у Брони Фарадей поначалу занимался в основном двумя делами: спал хмельной в гамаке и лорнировал при помощи театрального бинокля резвившуюся на близлежащем пляже несовершеннолетнюю молодежь. Однако, когда Каплер на невесть где добытые деньги закупил партию реактивов, работа, что называется, закипела. День и ночь работая «по Кердышкову» (Фарадей говорил невнятно, произнося это словосочетание, придуманное Каплером, так что получалось «по Келдышу», что ужасно забавляло обоих) они скоро вышли на создание формулы эликсира. В январе 1995 г. вещество удалось синтезировать. Раствор в самом деле имел чудодейственные свойства, однако не те, о которых писал покойный коллежский асессор. Фарадей и Броня получили не эликсир бессмертия, а «эликсир целомудрия» (название каплеровское): препарат не противостоял старению, но позволял весьма эффективно бороться с половым влечением. Подавление последнего достигалось за счет резкого увеличения остальных желаний. Голод, жажда, значительное снижение болевого порога, крайняя сонливость (уже не говоря про алкоголизм) – вот некоторые из тех симптомов, с которыми столкнулись коллеги, испытывая препарат на себе.

Зима – весна 1995 г. выдалась спокойной. После того, как запас материалов был исчерпан, и на научном фронте наступило затишье, друзья решили не форсировать события и воспользоваться передышкой. Вечера коротали за чтением. Каплер читал избранные места из советских поэтов:

Фадеев воспроизводил по памяти целые куски из средневековых алхимических трактатов. Особый энтузиазм охватывал его при декламации отрывков из «Книги двенадцати врат» Д. Рипли:

«Чтобы получить эликсир мудрецов, возьми, сын мой, философской ртути и накаливай, пока она не превратится в зеленого льва. Дигерируй этого льва на песчаной бане с кислым виноградным спиртом, выпари жидкость, и ртуть превратится в камедеобразное вещество, которое можно резать ножом. Положи его в обмазанную глиной реторту и не спеша дистиллируй. Когда киммерийские тени покроют реторту своим темным покрывалом, ты обнаружишь внутри нее истинного дракона, пожирающего свой хвост. Возьми этого черного дракона, разотри его на камне и прикоснись к нему раскаленным углем. Он загорится и, приняв великолепный лимонный цвет, произведет из себя красного льва. Сделай так, чтобы и он пожрал свой хвост, и снова дистиллируй продукт. Наконец, сын мой, тщательно ректифицируй, и ты увидишь появление горючей воды и человеческой крови».

Во время декламации Фарадей жутко гримасничал и зловеще хохотал так, что лабораторная посуда в серванте вторила ему перезвоном колоратур.

8 июня вынужденный отпуск был прерван. Каплер и Фадеев организовали ограбление продуктового магазина в г. Серпухове и на добытые преступным путем деньги произвели закупку новых химикатов. Параллельно с экспериментами Фарадей занимался сборкой новейшей модели самогонного аппарата, оснащенного набором релаксационно-квантовых транзисторов и передовой, не имеющей аналогов системой контроля качества[62]. Совершенно безобидное на первый взгляд предприятие привело к поистине катастрофическим последствиям: во время очередного эксперимента оба, находясь под воздействием коктейля из эликсира и первача, уснули и угорели ядовитыми парами сурь-мяноводорода.

Фадеева врачам спасти не удалось, а Каплер выжил благодаря очередной случайности. В реанимационном боксе Броне было видение – ему явился тибетский лама Кы Ньонг и, сверкая протуберанцами, открыл тайну эликсира бессмертия. Телепатически сообщив Броне серию образов, центральным из которых был образ барона Унгерна, он указал и местонахождение его архива.

Обретя надежду получить архив, а с ним и настоящую формулу эликсира, Броня стремительно пошел на поправку. В начале 1996 г., выдворенный из стационара за злостное и систематическое нарушение санэпидрежима, он вернулся на дачу. Глубоко скорбя о гибели друга, Каплер впал в восьминедельный запой. Он целыми днями просиживал на летней кухне рядом с фарадеевским самогонным аппаратом и созерцал артефакт, оставшийся памятью о талантливом ученом, – огромный плакат с жирной надписью: "FAC TOTUM"[63]. Под тяжестью горя злоупотребляя напитком, Броня дошел до такого состояния, что видения стали возвращаться. Это, однако, не смутило его, наоборот, он весьма воодушевился и даже начал вести записи, скрупулезно фиксируя каждую деталь и боясь упустить что-либо важное. Дневник Каплера, подобно «Исповеди» Де Квинси, пестрел разнообразными фантасмагориями; так, к примеру, на третьей неделе запоя состоялось явление ламы Кы в паре с полковником британских войск сэром Генри Брэдфордом. Не стесняясь в выражениях, они угрожали Броне наводнить дачный поселок ламами из монастыря, а также крестьянами из близлежащих высокогорных селений, если он немедленно не отправится в Тибет на поиски архива. Будучи привязан к своему технологичному агрегату невидимыми нитями и не имея ни душевных, ни телесных сил предпринять столь далекое путешествие, Броня принялся писать в Академию наук и другие научные центры с целью убедить ученых в необходимости организации археологической экспедиции в Тибет для скорейшего нахождения архива Р. Ф. Унгерна.

Всего им было отправлено более трехсот писем, около сорока получил член-корреспондент РАЕН, доктор исторических наук, профессор Тенгиз Донгузашвили. Прочитав первое же, он отказался от всех кафедр и слег в больницу с диагнозом «обширный инфаркт». Грустная участь постигла и других ученых, имевших дело с каплеровскими письмами: в общей сложности от них скончалось четыре академика, серьезно заболели одиннадцать докторов и кандидатов наук, два аспиранта сошли с ума, один научный сотрудник без степени повесился. Карты горных маршрутов с указанием кратчайших троп, перечень населенных пунктов, которые можно использовать в качестве перевалочных баз, общие сведения о быте монахов Тибета, об этикете и принятом обращении, подробнейшее руководство по поиску архива и, наконец, описание самого архива барона Унгерна – вот с чем столкнулась шокированная научная общественность.

Между тем автор этой парадоксографии продолжал падение в бездну. Острая неудовлетворенность существованием, обозначившаяся как главная проблема второго месяца запоя, побудила его искать совершенства в рецептуре. Одержимый идеей алкогольного перфекционизма, Броня стал подмешивать в напиток сиккатив, что не дало желаемого результата и вдобавок усилило делириозную спутанность. К данному периоду относятся наиболее впечатляющие из его дневниковых записей: находясь почти непрерывно в сумеречном состоянии, Броня писал, покрывая корявым почерком десятки страниц толстой ученической тетради. 2 сентября 1999 г. он впервые увидел себя со стороны: его облысевшая, скукожившаяся голова с нахлобученным пробковым шлемом британского колонизатора пыталась заткнуть дыру в стене, из которой, словно тропические гады, беспощадно и неуловимо выползали полковники Брэдфорды, луноликие ламы и прочая нечисть.

Гордиев узел, которым в недрах души Каплера свернулся злокозненный зеленый змий, затягивался все туже. Этого никак нельзя было отрицать: Броня потерял сон, почти ничего не ел и думал только об одном – как выкрасть со склада животноводческого комплекса «Прибытково» химикаты, необходимые для финального эксперимента. Напиток богов, царей и избранных героев должен был положить конец изматывающей духовной и физической борьбе, которую Каплер вел почти десять лет, и дать прямой, окончательный ответ на вопрос: "To be or not to be?"[64] Смелость и немного первача – таков рецепт победы, – вернувшись триумфатором из опасного рейда, Броня наполнил все имеющиеся в наличии емкости десикантами, дефолиантами и зооцидами, добытыми в ходе операции под несколько кичливым названием «Аполлон, Кипарис, Гиацинт… и я!» Стремление стать в один ряд с бессмертными наполняло Каплера даже до такой степени, что он отказался от полумер и, удалив из фарадеевского аппарата «ненужные» фильтры, получил пересыщенный раствор.

Напиток богов, царей и героев, «эликсир совершенства», сверкая голубовато-бирюзовыми лучами и нагнетая вокруг суровый неприродный аромат, манил и отпугивал одновременно. Где-то под ребрами надсадно захрипело сердце, повторяя: «Жизнью тебя и твоими родными у ног заклинаю: о, не давай ты меня на терзание псам мирмидонским!», а остатки рассудка, силясь донести грозный посыл, передали будто телеграфом: "sta viator"[65]. В это же время в правом ухе был слышен посторонний мужской голос, явственно говоривший: "oggi o mai"[66], а в левом – незнакомый женский, весьма громкий и нетерпеливый: "nur zu, nur zu!"[67] Стараясь не верить никому, Броня на глаз оценил крепость продукта. В этот миг в памяти всплыла кем-то когда-то брошенная фраза: "Fais ce que doit, advienne ce qui pourra"[68]. Почувствовав мимолетное облегчение, Броня зажмурился и немедленно выпил.