Шахматист. Будешь моей
- -
- 100%
- +
Не моего.
Просто шахматиста.
Приди в себя, Рада! Он явно затуманил тебе мозги. И если в голове твоей осталась хоть капля здравого смысла, прямо сейчас подойди к Глинскому и пригласи его продолжить вечер у тебя. Да, тебе пар выпустить нужно. Это всё скопившееся сексуальное напряжение.
Бросаю тоскливый взгляд на Влада. Он обиженно отворачивается и хватается за очередной бокал.
Почему он мне не нравится?
Хорош, красив, плечист, успешен. Но ни единая фибра души не тянется к нему. И боюсь, что даже если мы решим перевести наше общение в горизонтальную плоскость, ситуацию в корне это не изменит. Скорей всего я буду таращиться в потолок и по привычке прокручивать в голове список дел на завтра.
– Ты снова в себе, да? – Влад раздражённо ведёт плечами. – Неужели работа настолько интересней меня?
– Я просто оцениваю обстановку.
– И что, нравится обстановка?
Да. Она напоминает улей, по которому треснули палкой. Все вокруг жужжат, жужжат…
– Обстановка вполне рабочая, – выбираю безопасный ответ и пригубляю шампанское.
– Рада, я буду тупицей, если не воспользуюсь шансом предложить тебе провести сегодняшний вечер вместе.
– Мы и так проводим его вместе.
– Нет, я говорю о том, что будет после. Может, ко мне? Пицца, кино, продолжение вовсе не обязательно.
И снова этот щенячий взгляд.
Нет, в воображении Глинского определённо есть продолжение. Плевал он и на кино, и на пиццу, потому что одно лишь его отсутствующее выражение лица красноречиво транслирует все его пошлые мысли. И они, увы, ни капли меня не прельщают.
– Прости, но я стараюсь не налегать на углеводы после шести.
– Хорошо, пицца отпадает. Закажем целую корзину сельдерея.
– Сельдерей плохо усваивается моим организмом, – вру.
– А мужчины?
– Мужчины не усваиваются вовсе, – легкомысленно пожимаю плечами. – Аллергия.
Глинский усмехается и обходит меня со спины. Ладони его ложатся на мои плечи, а щетинистый подбородок едва касается виска.
– Когда-нибудь тебе придётся эту аллергию лечить, – он понижает голос до интимного полушёпота. – И я, между прочим, предлагаю тебе вполне гуманную терапию.
Гуманную терапию…
Эти мужчины такие самонадеянные. Думают, что достаточно потыкать своей волшебной палочкой, и все проблемы как рукой снимет.
– Я подумаю.
– Думай скорей, пока меня не утащила какая-нибудь…
Договорить Глинскому не позволяю, потому что среди толпы выцепляю силуэт Намаева. Он, осторожно расталкивая народ, целеустремлённо прёт прямо к сцене, на которой уже разглагольствует ведущий.
Чёрт!
Неужели он действительно приведёт в исполнение свои угрозы? Хотя почему я сомневаюсь? Уверена, что так и будет.
– Подожди, – всучаю свой бокал Владу.
– Рада, куда ты? Рада!
Не слушаю, лезу через толпу к сцене.
– Вы только посмотрите, дамы и господа, – белозубая улыбка освещает лицо ведущего. – Самый завидный холостяк города изволит что-то нам сказать! Женщины, признайтесь, вы пришли сюда в надежде на этот лот, да?
Толпа визжит.
Сейчас я ему устрою лот!
На бегу через платье дёргаю резинку кружевных трусиков, благодаря себя за то, что на сегодняшний вечер выбрала платье в пол. Именно это спасает меня сейчас от позора.
Чувствую, как кружево, щекоча кожу, сползает вниз и падает к щиколоткам.
Оглядываюсь.
Люди вокруг слишком увлечены происходящим на сцене. Быстро приседаю, подбираю своё бельё и комкаю в кулак. Цежу сквозь зубы проклятия, потому что никогда, НИКОГДА раньше я не позволяла мужчинам управлять мной, словно марионеткой.
Ненавижу Намаева! Ненавижу!
И лишь контракт с соблазнительным количеством нулей действует чуть приободряюще.
Давид тянется к микрофону, любезно протянутому ведущим.
Ещё шаг – и здравствуй, новая волна скандалов! Журналисты уже направили свои камеры прямо туда в надежде откусить от этого пирога кусочек повкусней.
Но это мой пирог!
Догоняю Намаева буквально на последней ступени. Бросаюсь на него как дикая кошка, хватаю за рукав и, растянув губы в оскале, чуть дёргаю в свою сторону.
– Стоять, – шиплю, вкладывая в это слово всё, что знаю об угрозах без мата.
– Опаздываешь, радость моя, – едва заметно взлетают брови Давида. – Я уже почти в раю.
– Это не рай, это эшафот.
– Разве что для твоей карьеры. Так ты подумала над моим предложением?
– Это было не предложение, а шантаж. Грязный, мерзкий, недостойный настоящего мужчины шантаж.
– Сюда, – с лукавой улыбкой Намаев хлопает по карману на своём пиджаке. – Если, конечно, ты согласна играть по правилам грязного, мерзкого немужчины. Ты только глянь, как смотрят эти пираньи. Ждут шоу. И я могу оправдать их ожидания. А могу любезно согласиться на твои условия и быть хорошим мальчиком. Любишь хороших мальчиков? Хотя, постой, о чём это я? Ты любишь плохих.
Он закусывает нижнюю губу.
Не могу оторвать взгляда от ровных белоснежных зубов, отчего-то представляя, как они вонзаются в мою шею, ключицы и грудь, оставляя хищные метки.
– Вы монстр, Давид Тигранович, – делая вид, что поправляю на нём рубашку, незаметно перекладываю свои трусики в его карман.
Как низко ты пала, Рада!
Но это для твоего же блага.
Давид склоняет голову к плечу.
– Правильно ли я понимаю, что теперь под этим платьем ты совершенно обнажена?
Фыркнув, резко разворачиваюсь и ухожу, теряясь среди людей.
Намаев поднимается на сцену, всё же забирает у ведущего микрофон. Сотни глаз в ожидании таращатся на него. Женская половина явно мечтает лишь о том, чтобы получить сегодня этого образцового самца в полное владение.
– А я, дамы и господа, просто хотел поприветствовать вас! – Объявляет Намаев к моему огромному облегчению. – К сожалению, сегодня я не буду освежёван и выставлен в качестве лота. Увы.
Коллективный женский вздох разочарования прокатывается по залу.
– Да, понимаю, что вам жаль, – качает Давид головой с таким видом, будто ему действительно грустно. – Но я приехал на этот вечер со своей возлюбленной! Вон она! Видите эту красотку в белом платье? Адель, любовь моя, помаши ручкой!
Луч прожектора послушно вырывает Адель из толпы. Она чуть смущённо, но очень правильно улыбается и машет рукой. Зал захлёбывается обожанием, а я отчего-то чувствую волну раздражения.
Давид легко, почти вприпрыжку, спускается со сцены прямиком в объятия Адель. Вспышки камер жадно пожирают их слившиеся в один силуэты. Намаев чуть приподнимает Адель над полом, кружа её в своих крепких объятиях.
Идеальная картинка. Чудесный пиар, Рада. Ты ведь этого хотела. Это твой грёбаный план. Радуйся.
Но радоваться почему-то не получается.
Хватаю с подноса проходящего мимо официанта бокал, залпом опрокидываю в себя шампанское. Пузырьки щекочут и обжигают пищевод, но не глушат раздражение.
Мне надо исчезнуть.
Исчезнуть и немного подумать, чтобы избавиться от мыслей, вращающихся вокруг одного единственного человека, у которого в кармане моё нижнее бельё, а в объятиях другая женщина.
Протискиваюсь к боковому выходу из главного зала.
Музыка и голоса становятся тише с каждым моим шагом.
Очередной коридор старого театра встречает меня полумраком. Высокие потолки, арки с лепниной, старые афиши, неработающие бра. Лампочки редкие, свет ложится пятнами. Пыль, дерево, призраки чужих жизней, отыгранных на сцене.
Но главное – тишина.
Наконец-то.
В звук моих шагов вплетается ещё один, словно кто-то бредёт за мной по пятам. По спине бегут мурашки, и я чуть замедляюсь. Останавливаюсь и оглядываюсь, но коридор совершенно пуст.
Может, я схожу с ума? Не удивительно, с такой-то нервной работой.
Продолжаю свою прогулку, но больше не получается думать ни о Давиде, ни о их с Адель идеальном до зубного скрежета тандеме. Потому что не могу избавиться от ощущения чужого тяжёлого взгляда, шурупом вкручивающегося между моих лопаток.
И снова шаги повторяются, но уже гораздо ближе.
Повернуться не успеваю – широкая ладонь зажимает мне рот, вторая крепко обхватывает поперёк талии и втягивает в какую-то нишу в стене, задёрнутую фалдами тяжёлых штор.
Глава 11
Рада.
Здесь совершенно нет света. Абсолютная темнота, в которой я лихорадочно пытаюсь различить лицо своего похитителя.
«Глинский» – вспыхивает в голове имя, но тут же гаснет, потому что в нос бьёт знакомый запах парфюма.
Намаев…
Ладонь на моём лице исчезает. Но прежде, чем я успеваю закричать мои губы накрывают другие – жёсткие, требовательные. Чужой язык таранит мой рот, проникая глубже. Пальцы на талии впиваются в кожу, гася сопротивление.
Моё тело плавится под натиском крепкого тела, прижимающего меня к стене.
Рука Давида соскальзывает ниже, властно оглаживает и сминаем мои ягодицы. Задирает подол платья, касаясь обнажённой кожи.
Я голая под этим чёртовым тряпьём, и он знает это не хуже меня.
Контракт, аукцион, сцена, Адель, Глинский, камеры – всё будто отрезают одним движением. Остаётся только темнота и горячие ладони, которые знают, куда идти, будто давно репетировали эту сцену.
Давид легко подбрасывает меня за бёдра вверх, вынуждая обвить свою талию ногами.
Оттолкни его, Рада.
Сейчас же!
Но тело моё не слышит уговоров разума. Бёдра сами подаются навстречу, низ живота простреливает сладкой судорогой. Стена вжимается в спину, царапая лопатки, а грудь, затянутая тугим лифом платья, упирается в грудную клетку Давида. Мы оба тяжело дышим, и кажется, что воздуха для нас двоих просто не хватит в этой тесной нише.
Его движения не должны меня так волновать. Но они волнуют, снимают завесу притворства, обнажая тайную, позорную правду о моих желаниях. И я знаю, что он читает моё тело, как открытую книгу.
Давид углубляет поцелуй. Мои губы горят, но он без стеснения забирает всё, что может, и ещё чуть-чуть. Отвечаю с той же жадностью. Двигаюсь выше, ближе, вжимаюсь в его раскалённое тело сильней, будто намерена забраться прямо ему под кожу.
Дрожащими пальцами судорожно шарю в поисках ремня на брюках, но Давид ловит мою ладонь и возвращает на свои плечи. Не позволяет мне стать ещё ближе, хотя уверена, именно ради этого мы здесь и собрались.
Разочарованно хныкаю, пока он, кусая и облизывая мои губы, медленно ведёт ладонью вдоль моих бёдер. Требовательно толкаюсь вперёд.
Ну же! Пожалуйста!
Разве можно быть таким жестоким к изнывающей от желания женщине?
Дыхание Давида учащается, становится шумным, прерывистым.
С низким стоном он входит в меня пальцами, чувствительно растягивая изнутри. Большой палец обводит самую вершинку удовольствия, и я прячу крик, зарываясь в плечо Давида, но тут же плавлюсь, запрокидываю голову назад, открывая шею для поцелует. Лиф платья съезжает вниз, и мой сосок тут же оказывается в плену жадных губ.
Предательски сдаюсь без переговоров и протоколов. Ненавижу себя за эту слабость. Но ещё больше ненавижу Давида за то, что он делает всё ровно так, как мне нужно. Его даже не надо поправлять и направлять.
– О, боже… – шепчу, цепляясь ногтями за его плечи и наверняка оставляя красные полосы даже через ткань рубашки. Под моими ладонями бугрятся и перекатываются стальные мышцы.
Каждое его прикосновение оставляет на коже ожог.
Хватаю воздух ртом, но Давид снова отбирает его поцелуем, и весь мой мир сужается до размеров этой тесной ниши.
Сердце долбит у самого горла. Грудь болезненно реагирует на трение о ткань мужской рубашки, а внутри меня всё сжимается и разжимается в мучительном ритме.
Темнота становится почти осязаемой. Ниша, в которой мы оказались, превращается в маленькую коробочку, в которой лишь мы вдвоем, и больше никого. И мне кажется, что так будет длиться вечно.
Его пальцы двигаются во мне быстрей, находят особенно чувствительную точку.
Нужно остановить его.
Совсем рядом гости, сотни людей, репортёры, камеры, Адель! Но риск быть обнаруженными делает всё лишь острей и ярче.
Он двигается с безжалостной точностью. Его тело – язык, который говорит непосредственно с моим телом. И сейчас мы понимаем друг друга так хорошо, как никогда раньше. Я двигаюсь ему навстречу, жадно и нервно.
Моё тело неконтролируемо трясёт, пальцы сводит, а внизу живота словно взрывается бомба, заряженная чистым экстазом. Меня разрывает на тысячи мельчайших Рад, и каждая из них плывёт теперь высоко над землёй, не обременённая больше проблемами простых смертных.
Ласковой кошкой льну к груди Давида, но он вдруг отстраняется. Отступает и убирает руки с моего тела, а мне хочется обнять себя за плечи, потому что в одно мгновение лишившись защитного тепла, я замерзаю.
Волшебство трескается, и реальность ледяной водой просачивается сквозь эту трещину.
Не вижу его взгляда, но чувствую это тяжёлое, тёмное, пристальное внимание. Оно меткой расползается по моей коже, обещая, что я больше никогда и никому не буду принадлежать так, как только что принадлежала этому мужчине.
Тяжёлая ткань штор шуршит.
Остаюсь в нише совершенно одна, пока Давид уходит. Молча. Так же, как и пришёл.
Поборов парализующий ступор, одергиваю платье и расправляю по бёдрам.
Что это было, Рада? Ты действительно позволила Давиду сделать это? Действительно позволила ему забраться к тебе в трусы?
Ну, чисто формально, трусов на мне не было…
Почему он вот так ушел? Почему не произнёс за всё время ни слова?
А что, если это был не Давид..?
Глава 12
Рада.
Четыре дня прошло с аукциона.
Четыре дня, что я позорно и совсем не в своём характере избегаю личных встреч с Намаевым, придумывая тупейшие, неправдоподобные отмазки. Кажется, он всё понимает, потому что напирает с невиданным до этого рвением – требует увидеться, придумывает проблемы, требующие моего личного присутствия, и просто провоцирует.
Или вот, как сейчас…
Телефон загорается очередным сообщением.
Намаев: Я настаиваю на встрече.
Но я не сдаюсь.
Точней, я уже сдалась. И то, что я позволила ему подобраться так близко, не сулит лично для меня ничего хорошего. Я зареклась подпускать мужчин к себе. Они не заслуживают моего доверия, моего внимания и уж тем более моего времени.
Есть лишь один нюанс, вклинивающийся танком во все мои контраргументы. Давид – мой клиент. И гонорар, обещанный за его «голову», обеспечит мне безбедное существование на пару лет жизни. И только поэтому я не бросила до сих пор этого мужчину в чёрный список. Только поэтому отвечаю на его сообщения и звонки.
Однако на этом – всё.
Раздать ЦУ я вполне способна и удалённо.
Мне хватило того, что мы привлекли к себе слишком много внимания прессы. После вечера соцсети взорвались фотографиями меня и Давида, стоящих у сцены. И очень хорошо, что камеры не запечатлели кружевные трусы, что партизански перекочевали из моих рук в карман Намаева, иначе шеф просто голову бы мне откусил. Он понятия не имеет, на каких условиях мне удалось добиться мира с Давидом. И что мир этот – крайне условная и неустойчивая единица.
Я всё равно получила нагоняй от Димы – он словно школьницу отчитал меня за то, что чётко выстроенная стратегия не выстрелила, и вместо Адель на всех фото рядом с Намаевым красуюсь я. А смачные заголовки в духе жёлтой прессы лишь раздули костёр не в ту сторону.
Я же на его отповедь лишь пожимала плечами.
Ну, неплохо ведь смотримся…
Однако в целом происходящее не вызывало во мне радости. И даже Софа, выслушав мою сбивчивую историю о произошедшем на вечере, заявила, что сразу почувствовала нездоровые вибрации, что я источаю.
Понятия не имею, о каких вибрациях она говорила. Возможно, о тех, что теперь присутствовали каждый вечер в моей постели из-за навязчивого желания перебить плотный образ Намаева чем-то более приятным.
Увы, ни один из принесённых вибрирующими игрушками оргазмов так и не смог сравниться по силе и объёму с той разрядкой, что подарил мне проклятый шахматист…
Но не это так раздражало меня.
Больше всего выводил тот факт, что о вечере Давид молчал. Ни единым намёком он не дал мне понять, что произошедшее в той тёмной нише для него тоже имело значение. И это только укрепляло мои сомнения в том, что именно Намаеву я отдалась тогда с таким пылом и страстью. Ведь только запах его духов служил доказательством тому, что это был он.
А если нет?
Если это был случайный мимокрокодил с таким же парфюмом?
Боже…
Тихо заскулив под нос, падаю на клавиатуру открытого на столе ноутбука. В кабинете кроме меня никого – Настя отошла за кофе, а значит, ещё пару минут я могу спокойно предаваться страданиям и словно в мясорубке перекручивать терзающие меня мысли.
Телефон вибрирует серией сообщений.
Намаев: Не играй со мной, Рада. Я всё равно победю.
Намаев: Побежу.
Намаев: Побежду.
Намаев: Короче, Рада… Не беси. Я умею быть настойчивым.
Бросив мельком взгляд на телефон, сметаю его со стола в верхний ящик стола.
Нет, чего он хочет от меня?
Если на вечере был действительно он, почему нельзя просто об этом сказать? Тогда мы бы всё обсудили, приняли обоюдное решение о том, что виной тому пара лишних бокалов шампанского и впредь подобное не повторится.
Но Намаев молчит.
И я не могу начать разговор, чтобы сгладить углы, потому что…
Потому что, чёрт возьми, не на все сто процентов уверена в том, что так бесстыдно отдалась именно ему.
Рада-а-а…
Как ты до этого докатилась? Как оказалась в настолько ущербной точке, м? Неужели голод настолько заволок твой мозг, что ты без раздумий и здравой критики отдалась мужчине, руководствуясь лишь ощущениями, поступающими из рецепторов обоняния?
Глупо. Чертовски глупо.
– Горячий капучино без сахара, на миндальном молоке, – Настя ставит передо мной бумажный стаканчик из кофейни на первом этаже. Да так внезапно и неожиданно, что я чуть вздрагиваю. – Твой любимый. Пришлось длиннющую очередь за ним отстоять, все на обеденный перерыв сорвались. Жуть…
Не реагирую на длинную тираду, которой извергается моя помощница. Настя имеет потрясающую способность найти плохое во всём, чего касается.
Нет, я тоже не радужный пони, и к оптимистам себя не отношу – знаю, что те тут же отнесут меня обратно. Я скорее холодный реалист, прагматик и местами циник. И именно умение с холодной головой оценить реальность и открывающуюся перспективу помогло мне добиться той высоты, с которой я сейчас созерцаю мир.
– Рада, всё хорошо? – Настя, сведя брови домиком, вглядывается в моё лицо.
– Да. Что не так? – Неуверенно поправляю волосы, заправляя их за уши.
– Не знаю, – пожимает плечами. – Ты задумчивая какая-то. С утра. С утра понедельника, если быть точной.
– Работы много.
– У тебя её всегда много, но ты никогда раньше так не прокисала. Не в смысле, что ты выглядишь кисло… Точней, ты выглядишь кисло, но не в смысле, что плохо. То есть плохо тоже, но не некрасиво. Ты очень красивая. Но кислая. Да.
Зажмурившись, Настя бубнит проклятия себе под нос.
Позволяю себе снисходительную улыбку.
Я прекрасно помню себя на её месте. Неопытный стажёр, всеми силами пытающийся угодить строгому начальнику. Хотя я совсем с Настей не строга – даю ей волю, позволяю самой нянчиться с не особо строптивыми клиентами.
Делаю глоток капучино. Миндальное молоко, идеальная температура, правильная горечь. Настя правда старалась.
– Всё хорошо, – киваю Насте. – Просто иногда у работы есть побочные эффекты, влияющие на жизнь.
– Ты про Намаева? Он харизматичный…
– Харизма у мужчин это как скидка в супермаркете: приятная, но ты не обязана тащить домой всё, что попалось под руку.
Настя прыскает.
– Ты такая жёсткая!
– Я не жёсткая. Я экономная. Экономлю своё время, нервы и репутацию. И тебе советую.
Она задумывается.
– То есть ты держишь его на расстоянии?
– Пытаюсь держать его на расстоянии. Разница существенная.
– А он?
Я делаю вид, что читаю что-то на экране ноутбука, хотя там открыта не рабочая таблица, а дурацкая статья с женского форума.
– А он считает, что расстояние придумали люди, у которых нет фантазии.
– Звучит опасно, – шепчет Настя.
– Да. Звучит так, будто следующий отпуск я проведу в психоневрологическом диспансере.
Она улыбается шире.
– Давай я пообщаюсь с ним. Совершенно беспристрастно, как с клиентом. Я умею. Я могу быть сухой и вежливой. Я даже могу быть ледяной. Мне мама говорила, что у меня взгляд, как у училки по геометрии.
Как назло, телефон в ящике вибрирует.
Настя расправляет плечи.
– Дай я отвечу!
– Нет, – отрезаю с какой-то несвойственной для себя ревностью. – Ты не отвечаешь моим клиентам.
– Почему?
– Потому что у тебя доброе сердце и склонность верить людям. А Намаев… он найдёт в этом дырку. И протиснется.
– Куда?
Туда!
Господи!
– Везде, – мрачно закатываю глаза.
– Мне кажется, или он тебе нравится? – Хитро прищуривается Настя.
– Мне кажется, или тебе пора печатать пресс-дайджест, – копирую ей интонацию.
Настя недовольно хмыкает, но тянется к папке.
– Ладно. Но если что, я рядом. Я твой щит! – Героически кивает и садится за свой компьютер.
Выдвигаю ящик, беру телефон и, не глядя, смахиваю уведомления. Читаю только последнее.
Намаев: Я скучаю. Это очень мешает жить. Приходится искать способы отвлекаться. Хочешь посмотреть?
Закрываю глаза на секунду.
Нет. Не хочу. Хочу, чтобы ты исчез. Хочу, чтобы ты стал просто пунктом в договоре, а не чёртовым событием в моей жизни.
Но я же взрослая. Я профессионал. А потому просто не имею права отвечать ему в подобном тоне.
На следующие полчаса ухожу в работу с головой, забывая обо всех внешних раздражителях. А возвращаюсь в реальность лишь когда мой смартфон оживает от звонка.
Это Дима. Шеф.
– Да, – беру трубку.
– Рада, зайди ко мне. Прямо сейчас.
– Что случилось?
– Срочно.
Гудки.
Медленно кладу телефон на стол. Тон его голоса не предвещает совершенно ничего хорошего. За шесть лет совместной работы я изучила Купреева до мельчайших деталей и прекрасно знаю, как он ведёт себя, когда зол.
И сейчас он, судя по всему, крайне зол.
Настя моментально вскидывает голову.
– Что такое?
– Шеф зовёт. Судя по тону, не на чай.
– Ой, – бледнеет. – Мы где-то накосячили?
Поправляю волосы, хватаю пустой блокнот, чтобы выглядеть так, будто у меня всё под контролем. Выглядеть в нашей профессии иногда гораздо важнее, чем реально иметь контроль.
– Не паникуй. Если меня не будет минут десять, всё нормально.
– А если двадцать?
– Тогда вызывай некроманта, – бросаю через плечо. – Потому что скорей всего Купреев меня убил.
В кабинет шефа вхожу без стука. Он разворачивается ко мне в кресле и тут же вытягивает в руке телефон с пестрящим на экране видео.
– Смотри, – приказывает безучастно.
Делаю пару шагов ближе.
На видео Намаев. Судя по обстановке и неоновым огням, озаряющим его полуобнажённую фигуру, прикрытую лишь красными боксерами и леопардовой шубой нараспашку, он в каком-то ночном клубе. Музыка грохочет. Намаев сжимает шест и, растянув улыбку на довольной морде, делает шикарный оборот вокруг шеста.
Женские визги экстаза перебивают басы.
– Это что такое, Рада?! – Захлёбывается яростью Дима.
– Это… Очевидно, стриптиз.
– Я вижу, что это стриптиз! – Он повышает голос, что позволяет себе крайне редко. – Какого лешего твой клиент, как грёбаная проститутка, вращается вокруг шеста?!
А прекрасный вопрос…
– Вероятно, он просто…
– Вероятно! Просто! – Шипит Дима. – У нас контракт! Стратегия! Инвесторы! Интервью! – Он тычет пальцем в экран, где Давид, довольный, как кот, который украл сметану, обнимает шест. – Он вообще не понимает, что творит?
О, нет. Он прекрасно понимает. Он делает ровно то, что умеет лучше всего.
Провоцирует.
– Где ты это взял?
– Это красуется сейчас в историях на его аккаунте! – Дима размахивает руками. – Ты должна была держать его в узде!
– Дим, я пиарщик, а не конюх.
– Не умничай, – стучит пальцем по столу. – Решай. Сейчас. Быстро. Исправь это немедленно. Я хочу, чтобы через час этого видео не существовало. И чтобы заказчик не желал нашей смерти в самом раскаленном адском котле.
– Хорошо.
Кивнув Диме, выхожу из кабинета.
Лошадка попалась с норовом.
Ну, сейчас я тебя пришпорю…