Огненный поток

Глава 5

Очень скоро Кесри понял, что полк – вотчина Бхиро Сингха и его клана. За декоративным армейским фасадом скрывалась иная властная структура со своей иерархией и подданными. Английские офицеры не только мирились с таким положением дел, но даже его поощряли, поскольку сия группа обеспечивала новыми рекрутами вкупе с информацией о солдатах.

Кесри, не входившему в упомянутый клан, пришлось искать иные пути ознакомления с полковым закулисьем, и он обратился к богатому, но весьма необычному кладезю знаний – нищему аскету, повсюду следовавшему за воинской частью.

С головы до ног обсыпанный пеплом, Пагла-баба был худ и долговяз, его огромные корявые конечности напоминали обожженный на огне бамбук, а собранные в толстый узел космы смотрелись тюрбаном. На марше он, закинув за спину свои пожитки – скатанную циновку, три обточенные по краям тарелки и медную флягу, ничем не отличавшуюся от солдатской, – шел в хвосте колонны. Иногда, по требованию английских офицеров, аскет обматывал чресла тряпицей, но, дождавшись ухода командиров, тотчас вздергивал ткань, и она уже ничего не прикрывала. “Мое одеяние – пепел”, – говаривал он, щедро присыпая свое хозяйство золой.

Англичане его терпеть не могли, но не только потому, что он злорадно заставлял их краснеть, выставляя напоказ внушительное мужское достоинство, их злило и обескураживало его влияние на солдат. Для отправления религиозных нужд, неустанно твердили командиры, в каждом подразделении есть брамин и мулла, которые числятся на военной службе наравне с англиканскими капелланами, исповедовавшими офицеров, и католическими священниками, заботившимися о барабанщиках и флейтистах (в массе своей евразийцах-христианах, в армию попавших из сиротских приютов и богаделен).

Англичане не понимали, почему при столь широком выборе уважаемых священнослужителей сипаи отдают предпочтение голому прощелыге, который не удосужится надеть хотя бы ланготу, но выпячивает свое орудие, словно изготовясь к артобстрелу.

Им было невдомек, что брамины и муллы хороши для официальных обрядов, но когда дело касается личного – надежды и страха, печали и доверия, – сипаям нужны иные связники с небесами. Аскеты вроде Паглы были не только священниками, но воителями и понимали солдатскую службу, как никакой брамин или мауляна[38] никогда не поймет. Они давали не одно лишь духовное напутствие, но и практический совет. В бою сипаи больше полагались на защиту амулетов, полученных от факиров и садху, нежели на благословение браминов и имамов.

Кроме того, аскеты, располагавшие огромной сетью единоверцев, были обо всем чрезвычайно хорошо осведомлены и порой владели данными, каких не имела даже армейская разведка. Вот потому-то в Бенгалии редкая воинская часть обходилась без отшельника в своем лагере, и никого не волновало, какую религию исповедуют голые люди, называвшие себя святыми суфиями. Все это досаждало англичанам, желавшим, чтобы все сидели строго на отведенных местах, а индусы и мусульмане – в своих норках.

Кесри повезло – без всяких усилий он оказался в ближнем кругу аскета. Так вышло, что Пагла-баба не раз бывал на ежегодных ярмарках в Наянпуре. Обладая феноменальной памятью на имена и лица, он узнал Кесри и с первых дней его службы озаботился благополучием случайного знакомца, а тот, в свою очередь, угадал в аскете, потешавшемся над браминами, капелланами и унылым соблюдением церковных правил и обрядов, родственную душу.

Именно Пагла-баба подсказал способ, как продвинуться по службе, не пресмыкаясь перед Бхиро Сингхом и его кланом: добровольцем отбыть в заморскую командировку. Таких сипаев, поведал он, офицеры берут на особую заметку, ибо в туземном полку нелегко отыскать “балантёров”, согласных на путешествие по воде. Бенгальские солдаты, выходцы из глубинки вроде Бихара и Авадха, не желали пересекать океан: одни боялись потерять касту, других отпугивали дополнительные траты, неудобства и опасность. Вот почему в бенгальской армии заморские экспедиции собирали в основном из добровольцев – в прошлом принудительное формирование отрядов вызывало недовольства, и теперь живую силу для зарубежных походов поставляла, главным образом, мадрасская армия.

– Йех джати-пати ки бат саб баквас хаелба, все эти разговоры о потере касты – чушь собачья, – проскрипел Пагла-баба. – Стоит посулить походное довольствие, и уроженцы Бихара опрометью бегут записываться. Та же история, когда речь о наградных. Не страшно, что они пересекут Черную воду, – потом оплатят короткий обряд очищения, и все дела. Всякий сипай, учуяв золотишко, откликнется на призыв в добровольцы. Но вот если ты запишешься даром, англичане наверняка тебя приметят.

Кесри стал бы волонтером тотчас, однако возможность представилась далеко не сразу. Но вот однажды командир части объявил о наборе добровольцев для усиления английского гарнизона на границе с Бирмой. Гарнизон располагался на острове Шапури в устье реки Наф, отделявшей бенгальские владения Ост-Индской компании от бирманской провинции Аракан. До острова в сотнях миль от Калькутты предстояло добираться морем, но поскольку гарнизонная служба считалась обычным караулом, походное довольствие, наградные и прочие выплаты не предусматривались.

Не мешкая, Кесри внес свое имя в лист добровольцев, полагая, что в отсутствие финансовых стимулов он один из всего батальона пожелал отправиться в командировку. Но вот наконец вывесили окончательный список, и оказалось, что Хукам Сингх, польстившись на обещание очередного чина найка, тоже записался волонтером; мало того, они с Кесри попали в один взвод.

Когда прибыли на остров, добровольцы, все до единого, пожалели о своем решении. Застава притулилась на песчаном пятачке, со всех сторон окруженном джунглями, топями и водой, а на другом берегу реки Наф уже собиралось бирманское войско с явно недружественными намерениями.

Кесри не пришлось долго ждать, чтоб отведать вкус первого боя. Его рота была в патруле, когда из засады ее атаковал отряд бирманских лазутчиков. Сипаи успели дать всего один залп, а потом уже в рукопашной скрестили свои штыки с пиками и тесаками бирманцев.

На Кесри мчался боец с устрашающе истатуированным лицом и огромной сверкающей саблей. Отработанным движением Кесри припал на колено и отвел ружье назад, изготовившись к выпаду. Удар его вышел на загляденье. Противник, явно не ожидавший атаки на таком расстоянии, был застигнут врасплох – штык, прошедший меж ребер, угодил ему точно в сердце.

Кесри впервые убил человека. Истатуированное лицо было так близко, что он видел, как меркнет свет в глазах убитого. Через миг глаза его остекленели, а он все валился вперед, на Кесри, который рванул ружье, пытаясь высвободить штык, застрявший меж ребер мертвеца. Труп дернулся, кровавая слюна, сочившаяся из мертвого рта, попала на лицо Кесри, и он запаниковал, поняв, что штык засел накрепко.

Боковым зрением Кесри заметил приближавшегося к нему другого бойца со вскинутым тесаком и вновь безуспешно рванул ружье. Проткнутый мертвец, чьи глаза невидяще смотрели на Кесри, не желал расстаться с орудием своего убийства.

Времени на новую попытку высвободить штык уже не было, оставалось только использовать труп как щит. Борцовским приемом Кесри вздернул мертвеца на ноги и прикрылся им от летящего вниз тесака.

Приняв на себя рубящий удар, покойник его ослабил, но отразил не полностью. Кесри опрокинулся навзничь и, увидев кровь, забрызгавшую лицо мертвеца, понял, что и сам ранен.

Бирманец вновь атаковал придавленного трупом врага, и Кесри, приподняв насаженного на штык мертвеца, опять закрылся им от разящего удара.

Но и теперь клинок рассек ему руку, скользнув по амулету, подаренному Паглой-баба. Однако после удара штык вдруг выскочил из западни. Лежа под мертвецом, Кесри изготовился к атаке. Дождавшись, когда боец приблизится вплотную, он ткнул штыком, пропущенным между рукой и боком трупа. Удар, направленный в живот, достиг цели – второй мертвец рухнул на первого, вышибив дух из своего убийцы, который, уже теряя сознание, услышал крик Хукам Сингха: “Вставай, чего разлегся!”

Раненого Кесри срочно эвакуировали в Индию. В госпитале он дал себе слово: когда сам станет обучать рекрутов штыковому бою, велит им всегда целить в мягкий живот противника, чтоб клинок, не дай бог, не застрял меж ребер.

Он еще залечивал раны, когда из дома пришло письмо, братом Бхимом продиктованное писцу.

Все это время Кесри регулярно посылал домой деньги, пользуясь оказией в лице сипаев-отпускников и через них же получая вести от родных. Он знал, что после его бегства брат остался в семье и начал землепашествовать.

Пора бы тебе наведаться в родные края, писал Бхим, отец тебя простил и очень хочет повидаться, чему есть целый ряд причин. Во-первых, родитель затеял тяжбу из-за земельного надела, и английский судья скорее решит дело в его пользу, увидев Кесри в форме сипая Ост-Индской компании. Во-вторых, для него, Кесри, получено превосходное брачное предложение от семейства богатых помещиков-тхакуров[39]. Братья невесты тоже служат в армии компании, так что это по всем статьям хорошая партия.

В заключение Бхим писал, что и ему не терпится увидеть старшего брата связанным узами брака, дабы открылась возможность задуматься о собственном супружестве.

Кесри отнюдь не спешил с женитьбой и хотел, по примеру многих сипаев, отложить это дело до окончания службы. Однако он горячо желал наладить отношения с родителями, а потому взял четырехмесячный отпуск и поехал домой.

Кесри был удивлен ажиотажем, вызванным его приездом на родину. Оказалось, в Наянпуре он стал довольно заметной фигурой. Деньги, что он присылал, обеспечили его родных достатком и позволили им совершать пуджи в местных храмах. На заказанный его семьей обряд прайашчитта по снятию скверны от заморских путешествий собралась вся деревня. А когда он появился в суде, английский служитель Фемиды, окинув сипая внимательным взглядом, и впрямь решил дело в пользу его отца.

Что касаемо женитьбы, родные быстро отмели все имевшиеся сомнения. За невестой давали такое богатое приданое, что об отказе не могло быть речи при всем желании, которое, впрочем, и не возникло, поскольку суженая была пухленькая, светлоликая и очень милая, да к тому же прекрасно ладила с матерью и сестрами жениха, особенно с Дити, души в ней не чаявшей. Кесри тотчас понял, что с выбором семья не промахнулась, и приготовился на совесть исполнять все супружеские обязанности. Свадьба стала грандиозным торжеством с сотнями гостей. Новые родичи обладали большими связями, и потому на бракосочетание прибыли заминдары со всей округи и мукхии, старосты окрестных деревень.

Все складывалось так хорошо, что Кесри даже задумался, а не оставить ли ему службу и осесть дома. Но пара месяцев в роли главы новоиспеченной семьи развеяли его сомнения. Он вдруг понял, что скучает по упорядоченности военной жизни с ее четкими установлениями, когда есть, спать и мыться, по веселому братству сипаев и своей квартирке, где всё под рукой и на своем месте, по чисто выметенным ровным дорожкам военного городка, после которых улочки родной деревни казались кривыми и грязными.

Через месяц-другой семейной жизни даже угнетающая воинская иерархия выглядела сносной. По крайней мере, там знаешь точно, кто чего стоит, а противостоять маленьким тиранам в виде найков и хавильдаров не сложнее, чем пререкаться с отцом. И потом, удовольствие от постельных утех с Гулаби несравнимо выше того, каким одаривало супружеское ложе.

Но даже если б Кесри надумал остаться, ему бы вряд ли удалось исполнить свое желание. Домашние уже привыкли к его деньгам, и каждый из них по-своему наслаждался близким родством с человеком, который носит военную форму власти, внушавшей все больший страх и уважение. Мало того, к концу отпуска Кесри заметил, что все родичи, кроме Дити, подустали от его гостевания. Оказалось, что после его бегства из дома жизнь семьи вовсе не остановилась, но вошла в новое русло, и теперешний визит блудного сына, поначалу желанный, постепенно превратился в порог, мешавший плавному течению вод.

Любопытно, что все это придало горестной остроты прощанию: казалось, родные оплакивают не только разлуку с Кесри, но и свою готовность принять ее как неизбежность.

Чуть позже семья сообщила Кесри, что его жена ждет ребенка, а через положенный срок прибыло и письмо с известием о рождении мальчика, которого нарекли Шанкаром Сингхом.

В то время полк стоял в городе Ранчи. Кесри истратил недельное жалованье на сласти, которыми угостил всех сослуживцев.

В четверг утром, точно в означенное время, Захарий вышагивал по лужайке Бернэмов: в одной руке ящик с инструментами, в другой аккуратно обернутые бумагой книги.

Занавешенная накидкой служанка в сари встретила его у парадных дверей, а затем лабиринтом лестниц и коридоров подвела к залитой солнцем комнате для рукоделия.

Миссис Бернэм, одетая в строгое платье белого ситца, небрежно спросила, не поднимая головы от вышиванья:

– Что, пришел молотчик? Пусть войдет.

Захарий перешагнул порог, и лишь тогда она взглянула на служанку, застывшую в дверях, и махнула рукой:

– Ступай себе.

Женщина вышла, миссис Бернэм закрыла дверь на щеколду.

– Проходите, мистер Рейд. Времени мало, надо провести его с максимальной пользой.

В центре комнаты возле изящного столика китайской работы (замысловатый золотой узор на черном лаковом фоне) были приготовлены два стула, на столешнице лежала тонкая брошюра.

Миссис Бернэм уселась, жестом предложив Захарию занять место напротив.

– Надеюсь, вы захватили свои инструменты, мистер Рейд?

– Да. – Захарий поставил ящик на стол.

– Я думаю, время от времени вам надо постукивать молотком. Так мы создадим впечатление работы и отведем подозрения тех, кто подслушивает под дверью. Эти туземки, знаете ли, любопытны как макаки. Предосторожность никогда не помешает.

– Конечно, мэм. – Захарий достал молоток и стал легонько постукивать по крышке ящика.

– Я полагаю, вы прочли и усвоили историю о злосчастном пастухе, изложенную доктором Ришераном?

– Да, мэм. – Захарий сосредоточился на ящике, радуясь предлогу не поднимать глаз.

– Позвольте узнать, каково ваше впечатление?

Захарий сглотнул.

– Чрезвычайно огорчительное, мэм.

Миссис Бернэм мгновенно ухватилась за его слова:

– Ага! Не потому ли, что вы почуяли опасность разделить судьбу того бедолаги?

– Нет, мэм, – тотчас сказал Захарий. – Уверяю вас, мое состояние не столь серьезно.

– Вот как? – В голосе мадам послышалось легкое разочарование. – А что до “Наставления”? Вы прочли внимательно?

– Да, мэм.

Миссис Бернэм открыла ридикюль, достала носовой платок и промокнула лицо. Захарий невольно вскинул голову, но, наткнувшись взглядом на шею мадам, тотчас опустил глаза к ящику и продолжил постукивать молотком по крышке.

– Что ж, мистер Рейд, не будете ли вы так любезны перечислить возможные проявления вашего недуга? Я надеюсь, вы заучили их наизусть?

– Да, мэм. Насколько я помню, в перечень входят головные боли, меланхолия, ипохондрия, приступы истерии, общая слабость, нарушение зрения, слепота, эмфизема легких, нервический кашель, туберкулез, эпилепсия, потеря памяти, умопомешательство, инсульт, нарушение работы печени и почек…

Миссис Бернэм перебила его огорченным возгласом:

– Постойте! Вы забыли неполадки с кишечником!

– Вовсе нет, мэм. Просто не хотел быть… бестактным.

Мадам рассмеялась, и Захарий, подняв взгляд, не мог не заметить алые пятна на ее щеках.

– Ох, мистер Рейд! Будь я неженка, краснеющая при упоминании пирожков из печки, я бы вряд ли обременила себя поиском средства от вашего нездоровья! – Однако яркий румянец противоречил ее словам, и миссис Бернэм, будто желая отвлечься, схватила пяльцы и принялась за вышивание. Игла ее летала. – Прошу вас не щадить мой слух. Сестры-миссионерки, спасающие от греха язычников, и не такое слышат. Если при посещении какаториума у вас возникают сложности, не стесняйтесь в том признаться.

Захарий вновь уткнул взгляд в ящик.

– Нет, мэм, все благополучно.

– Да? – В тоне миссис Бернэм опять проскользнуло разочарование. Она снова медленно промокнула лицо и горло. Взгляд Захария съехал с ящика и застыл на груди мадам, вернуть его обратно удалось лишь огромным усилием воли.

Меж тем миссис Бернэм раскрыла брошюру и указала на абзац, отчеркнутый карандашом:

– Доктор Олгуд любезно ознакомил меня со своей недавней статьей о лечении умственных расстройств и помешательства, вызванных сим недугом. Соблаговолите прочесть вслух помеченный кусок.

Захарий набрал в грудь воздуху и приступил к чтению:

– “Натиск безумия, порожденного онанизмом, можно отсрочить путем своевременного лечения, а именно: пиявки к паху и заднему проходу, клизмы с весьма щадящим раствором карболовой кислоты. В отдельных случаях может потребоваться более интенсивное лечение, как то: пиявки непосредственно к мошонке и перинеуму, введение небольших доз хлористой ртути через катетер в уретру, прижигание сальных желез и мембранозной части мочевого канала, хирургическое вмешательство для удаления поддерживающей связки полового органа…”

Захария прервал вскрик. Миссис Бернэм уронила вышиванье, на кончике ее указательного пальца набухала капелька крови. Мадам сморщилась и спрятала пораненный палец в кулак другой руки.

– О господи, я, кажется, себя проткнула.

Захарий придвинулся чуть ближе, и взгляд его проследовал от уколотого пальца к густо покрасневшей шее миссис Бернэм, затем спустился на ее грудь, целомудренно прикрытую кружевной вставкой, но сейчас вздымавшуюся и опадавшую. Сквозь ажур вставки виднелась крохотная треугольная тень, как будто указующая путь в расселину, ставшую причиной недавнего позора на балу.

Миссис Бернэм удрученно оглядела палец и рассеянно пробормотала:

– Матушка всегда остерегала от того, что протыкает.

Темный треугольник выглядел так соблазнительно, что Захарий, не сводивший с него глаз, вдруг остро почувствовал необходимость притиснуться к столу вплотную. Мимолетное движение это не укрылось от миссис Бернэм. Глянув на пунцового гостя, который как-то странно напрягся и навалился на стол, она все поняла, и с губ ее сорвался придушенный возглас:

– Боже мой, невероятно! – Мадам вскочила на ноги и ошеломленно уставилась на сгоравшего со стыда визави. – Что, опять, мистер Рейд? Отвечайте же!

Захарий свесил голову, не в силах вымолвить ни слова.

Взгляд миссис Бернэм потеплел, став жалостливым, она сочувственно погладила гостя по плечу.

– Бедный вы несчастный! Наверное, и сами не понимаете всю серьезность вашего недуга. Но не отчаивайтесь, я вас не брошу. Мы не сдадимся, и, возможно, вы избежите уготованной вам судьбы.

Миссис Бернэм медленно прошла к двери, отодвинула щеколду и, обернувшись, сказала:

– Пойду обработаю свою дыр… свою ранку. А вы оставайтесь здесь, приходите в себя. Вскоре я пришлю вам новые пособия, вы их изучите, и тогда мы опять встретимся. Прошу вас, мистер Рейд, не покидать комнату до окончания припадка и обретения достойного вида.

В последующие дни Ширин всеми силами старалась изгнать из памяти встречу с Задигом. В целом она преуспела, но бывали минуты, когда слова “Но это правда, биби-джи… у Бахрама есть сын… спросите Вико…” застигали ее врасплох, всплывая в уме, точно пузыри со дна заиленного пруда.

И тогда она бросалась в работу – выхватывала у служанки тряпку и начинала протирать стоявшие на полках сувениры из Китая: кивающих болванчиков, расписные веера, шары из слоновой кости с затейливой резьбой и прочее. Обычно приступ активности заканчивался тем, что она замирала перед застекленным портретом Бахрама, и порой ей казалось, что в знакомых чертах проскальзывает нечто неуловимое глазом. Словно в облаке, в котором все, кроме тебя, различают какой-то образ.

Однако Ширин не видела резона копаться в прошлом. Что толку ворошить жизнь покойного? Всякое новое открытие навлечет еще большее бесчестье на нее и дочерей, и без того уже опозоренных.

А потом вдруг однажды утром слуга доложил, что пришел Вико и хочет с ней поговорить.

– Вико? – Сердце екнуло, Ширин присела на ближайший стул. – Что ему нужно?

– Откуда я знаю? – удивился слуга. – Разве он скажет?

– Да, конечно. Пусть войдет.

Ширин сделала глубокий вдох и, собравшись с силами, сумела встретить гостя радушной улыбкой.

– Кхем чхо, Вико, как поживаешь? – сказала она на гуджарати.

Как всегда, управляющий, смуглый здоровяк, был одет на европейский лад, его светло-бежевый костюм выглядел безукоризненно.

– Благодарю, как вы, биби-джи? – бодро ответил Вико, сверкая большими глазами навыкате.

Широкая улыбка его и учтивость несколько успокоили Ширин.

– Прошу садиться, – сказала она, указав на козетку.

Однако в обществе хозяйки управляющий всегда оставался на ногах, вот и сейчас он покачал головой:

– Нет-нет, биби-джи, я ненадолго, всего один вопрос.

– Слушаю.

– Я бы хотел устроить скромные поминки по вашему покойному мужу. Несмотря на все события, в Бомбее немало тех, кто желал бы почтить память сета.

– Вот как? – Взгляд Ширин метнулся на портрет мужа. – Где намечается поминальная трапеза?

– В моей родной деревне Васай. Я очень надеюсь на ваше участие, без вас все будет не так.

– И когда?

– На следующей неделе, биби-джи.

– Что за спешка?

– Понимаете, я хочу пригласить господина Карабедьяна, друга хозяина, а он скоро отбывает в Коломбо.

Ширин вздрогнула.

– Господин Карабедьян в числе гостей?

– Разумеется, биби-джи. – Вико недоуменно вскинул брови. – Он был лучшим другом сета.

Ширин отвернулась, подыскивая слова для отказа, и вдруг услыхала треск рвущейся материи. Опустив взгляд, она поняла, что безотчетно разодрала свободный край своего сари.

Вико, разумеется, это видел.

– Что случилось, биби-джи? Я вас чем-то огорчил?

Теперь, когда Ширин выдала свое смятение, не было смысла притворяться.

– Послушай, Вико… – Голос ее дрогнул. – Я должна кое о чем тебя спросить… – Глаза ее обратились к портрету на стене, и она чуть слышно прошептала: – Пусть небеса простят меня за то, что я скажу.

– Говорите, биби-джи.

– До меня дошли слухи… о моем муже…

– Какие? – В голосе и взгляде Вико возникла настороженность.

– Говорят, будто на стороне он прижил ребенка, сына. – Ширин пристально посмотрела на управляющего, который, уставившись в пол, мял в руках шляпу. – Но ведь это неправда?

– Конечно, биби-джи, – тотчас ответил Вико. – В том нет ни капли правды.

Говорил он твердо, однако в глаза не смотрел, словно что-то скрывая. Ширин поняла: если сейчас промешкать, истину не узнаешь никогда. Она отринула все сомнения.

– Скажи все как есть, Вико. Я должна знать.

Управляющий не отрывал взгляд от пола, и тогда Ширин встала и подошла к нему.

– Я знаю, ты человек верующий, добрый католик. Прошу тебя присягнуть на распятье, которое ты носишь. Поклянись на кресте, что у моего мужа нет незаконнорожденного сына.

Вико испустил глубокий вздох и попытался что-то сказать, рука его потянулась к висевшему на шее распятью, но потом безвольно упала.