Боярин из трущоб. Меня хотели сломать

В комнате присутствовал и третий – мастер Севастьян, его каменное лицо было еще мрачнее обычного.

– Дисциплинарный устав не нарушен, Глеб. Всё было чисто. Более чем чисто. Он использовал правила против нас. Это умно. И опасно.

– Опасно? – перебил Горчаков. – Это катастрофа! Он публично доказал, что устав работает и для него. Он вырвал у нас монополию на правосудие. Теперь любой парий, любая щель, которую мы пинали, может подумать: «А почему бы и нет?». Он дал им пример. Идею. Это хуже любой грубой силы.

Горчаков начал медленно похаживать. Его мысли, тяжелые и ядовитые, обретали форму.

– Раньше он был просто позорным клеймом, живым напоминанием о прошлой ошибке. Его ненавидели по инерции. Теперь… теперь он стал символом. Символом сопротивления. И символы нужно либо уничтожать, либо присваивать. Я предпочитаю первое.

Он остановился, глядя на Севастьяна.

– Прямое физическое устранение сейчас невозможно. Слишком много глаз. К тому же, – его губы искривились в подобие улыбки, – после этого спектакля с «честью» он стал интересен и другим. Я чую, как ветер дует. Некоторые могут увидеть в нем.… инструмент.

Севастьян хмуро кивнул:

– Демидова наблюдала. С галереи. В одиночестве. И не просто наблюдала – анализировала.

– Кассия? – Горчаков замер. Это известие было хуже десятка Лукиных поражений. Холодный, блестящий ум Демидовой был грознее любой грубой силы. – Тогда времени у нас еще меньше. Нужно действовать тоньше. Яд интриг, а не сталь клинка.

Он подошел к столу, взял лист пергамента.

– Наши ошибки, Севастьян, были в недооценке. Мы видели в нем цель, а не игрока. Теперь он игрок. Со своими правилами. Значит, нужно сломать не его тело. Нужно сломать репутацию, которую он только что начал создавать. Окружить его невидимой стеной, которая будет давить сильнее любых побоев.