Попаданец. Цусима: Спасти эскадру Рожественского
- -
- 100%
- +
— Слушаюсь.
Воронцов повернулся, чтобы уйти. Уже взявшись за медную ручку двери, он услышал:
— Постойте.
Он замер.
Адмирал стоял к нему спиной, но голос изменился — в нем появилась странная, незнакомая нотка. Усталость? Отчаяние?
— Вы, поручик, давно на флоте?
— Пять лет, ваше высокопревосходительство.
— И как? — Рожественский медленно повернулся. — Нравится?
Вопрос был странным. Неуставным. Воронцов не знал, что на него отвечать. Пять лет службы у поручика Воронцова — оригинального — были фикцией. Но он не мог сказать правду.
— Служу, — ответил он нейтрально.
— Служите, — Рожественский повторил слово, будто пробуя его на вкус. — Все служат. Мне во Владивосток нужно прийти. С эскадрой. — Он помолчал, потом добавил тихо, почти про себя: — Хотя бы с частью.
Воронцов понял вдруг, что видит перед собой не «бешеного адмирала» из учебников. Перед ним стоял человек, который уже проиграл. Который знал, что ведет тысячи людей на смерть, но не мог отказаться. Потому что отказаться — значило предать присягу. Предать царя. Предать флот.
А флот для Рожественского был не работой. Он был жизнью.
— Придем, ваше высокопревосходительство, — сказал Воронцов, и в голосе его прозвучало то, чего он не планировал: уверенность.
Рожественский поднял бровь.
— Откуда такая уверенность, поручик? Вы что, Бога за бороду держите?
— Нет, — Воронцов сделал шаг обратно в каюту. Сердце колотилось где-то в горле, но он уже не мог остановиться. — Я держу карту. Ваше высокопревосходительство, разрешите доложить соображения по маршруту?
— Докладывайте.
— Мы идем Цусимским проливом. Прямо. В лоб. — Воронцов подошел к карте и ткнул пальцем в точку между Ики и Цусимой. — Японцы ждут нас именно здесь. Того уже вышел из Мозампо. Он будет маневрировать, пытаясь навязать бой на параллельных курсах. Если мы продолжим идти тем же порядком — он нас перестреляет, как уток. Потому что у него дальномеры лучше, снаряды лучше, подготовка лучше.
Рожественский слушал, не перебивая. Лицо его оставалось непроницаемым.
— Вы, поручик, — произнес он наконец, — кажется, забываетесь. Штурманам не положено рассуждать о тактике.
— Я не рассуждаю, ваше высокопревосходительство. Я предупреждаю.
Тишина повисла тяжелая, как свинцовый лист. Вестовые за дверью замерли. Сам воздух в каюте, казалось, перестал двигаться.
Потом Рожественский медленно, очень медленно, подошел к Воронцову вплотную. От него пахло лекарствами — валерианой, камфорой — и старым табаком.
— Я много чего слышал, поручик, — сказал он негромко. — И про то, что мы не готовы. И про то, что Того гений. И про то, что эскадру надо отозвать. Я слышал это от адмиралов с большими звездами на погонах. А теперь слышу от поручика, который не сдал вчерашнее счисление.
Он развернулся и резко шагнул к столу.
— Идите работайте. И больше не морочьте мне голову паникерами. У меня эскадра — вся паникерами больна. Ясно?
— Ясно, — выдохнул Воронцов.
Он вышел в коридор и прислонился к переборке. Ноги дрожали. Ладони вспотели. Разговор занял меньше пяти минут, но выжал его как лимон.
— Идиот, — прошептал он себе. — Идиот, кретин, самоубийца. Ну кто так делает? Ты должен был войти в доверие, а не лезть с правдой-маткой в первые пять минут!
Но где-то глубоко внутри затаилась крохотная надежда.
Рожественский не выгнал его. Не отдал приказ арестовать. Не повысил голос. Слушал. Пусть с презрением, пусть с раздражением — но слушал.
А значит, зерно упало в почву.
Осталось сделать так, чтобы оно проросло за двенадцать дней.
Вернувшись в свою каюту, Воронцов сел к столу, развернул штурманский журнал и начал писать расчеты. Пальцы привычно выводили цифры, координаты, углы.
Он писал одно, а думал о другом.
О том, что рассказать правду нельзя — сочтут сумасшедшим или шпионом. Что нужно действовать маленькими шагами: тактические советы под видом озарений, тренировки под видом инициативы, реформы под видом незначительных изменений.
И что самое главное — ему нужны союзники. На «Суворове», на других кораблях, в штабе. Люди, которые поверят. Или хотя бы выслушают.
Он поднял глаза на портрет молодой женщины — той, с фотографии. Наташа.
— Потерпи, Наташа, — сказал он ей. — Я постараюсь. И не только для тебя.
За бортом шумело море.
Эскадра шла на восток.
А где-то за горизонтом, в штабе японского объединенного флота, адмирал Того Хэйхатиро раскладывал на столе русские карты и ставил флажки на точки будущих попаданий.
— Вы еще не знаете, старик, — прошептал Воронцов. — Вы еще не знаете, что ваш план только что немного усложнился.
Он перевернул страницу журнала и продолжил писать.
Впереди были долгие двенадцать дней.
Глава 3. Цена пророчества
Штурманские расчеты Воронцов сдал в одиннадцать утра. Флаг-капитан, полковник Клавер по корпусу — сухой, педантичный немец с бакенбардами — бегло просмотрел бумаги, хмыкнул и вымолвил лишь одно слово:
— Приемлемо.
Для Клавера это был высший комплимент. Но Воронцова сейчас волновали не похвалы.
Он стоял у правого борта, глядя на серую воду и пытаясь унять внутреннюю дрожь. После разговора с Рожественским он чувствовал себя так, будто добровольно сунул голову в пасть льву. Лев его не съел. Но мог.
— Не тем путем идешь, Воронцов, — пробормотал он себе под нос. — Не тем. Адмирала лобовой атакой не возьмешь. Нужно через командира.
Командир «Князя Суворова» капитан 1-го ранга Василий Васильевич Игнациус занимал каюту на палубу выше. Человек сорока пяти лет, крепкий, с проседью в аккуратно подстриженной бородке, он считался одним из лучших офицеров эскадры. В свое время плавал на «Петропавловске» вместе с адмиралом Макаровым, имел орден Святого Владимира за храбрость, пользовался уважением команды.
Но Воронцов знал об Игнациусе нечто, чего не знал больше никто на корабле.
По архивным документам, капитан «Суворова» в Цусимском сражении проявил чудеса героизма. Когда броненосец потерял управление, Игнациус остался на мостике и руководил тушением пожаров, пока осколок не разорвал ему живот. Он умер на руках матросов через два часа после того, как «Суворов» превратился в пылающий остов.
Умный, смелый, верный долгу.
И совершенно не готовый слушать поручика, который будет учить его воевать.
— А, Воронцов! — Игнациус встретил его в дверях каюты. — Флаг-капитан сказал, вы расчеты сдали. Хорошо. Проходите.
Каюта командира была обставлена добротнее адмиральской. Дорогая мебель, ковер на полу, медные бра на стенах. Пахло кожей и дорогим табаком.
— Садитесь, поручик. — Игнациус указал на стул, сам расположился напротив, положив руки на стол. — Зачем пришли?
Воронцов сел. Язык прилип к небу. Он готовил эту речь несколько часов, но сейчас, глядя в спокойные, чуть насмешливые глаза командира, все аргументы казались детским лепетом.
— Ваше высокоблагородие, — начал он, — у меня есть… соображения. По поводу предстоящего боя.
— Ого, — Игнациус откинулся на спинку стула. — Соображения? Поручик Воронцов — тактик? Интересно. Излагайте.
— Я проанализировал действия японцев в прошлых сражениях. В Ялу, в Порт-Артуре. — Воронцов говорил быстро, боясь, что его перебьют. — У них четкая схема: сначала артиллерийская дуэль на дистанции 30-40 кабельтовых, потом сближение, потом массированная торпедная атака. Их главная сила — высокая скорострельность и фугасные снаряды. Они не пробивают броню, но вызывают пожары и разрушают надстройки.
Игнациус слушал с непроницаемым лицом. Потом медленно кивнул:
— Это известно любому офицеру, поручик. Что дальше?
— Дальше — мы идем на это. Прямо. Наша колонна подставит левый борт под продольный огонь. Японцы будут бить по нам, а мы сможем отвечать только носовыми башнями. Тактическое поражение заложено в самом построении.
— И что вы предлагаете? — В голосе Игнациуса появилось легкое раздражение.
— Поменять строй на подходе. Построить эскадру уступом, чтобы ввести японцев в заблуждение. Или разделить на две группы — «быструю» и «тихоходную». Или, если разрешите доложить адмиралу, идти ночью. Ночной прорыв уменьшит преимущество японцев в артиллерии.
Игнациус молчал несколько секунд. Потом встал, подошел к графину с водой, налил себе стакан, выпил. Медленно, демонстративно не торопясь.
— Воронцов, — сказал он, поставив стакан, — вы знаете, что за такие слова в военное время полагается?
— Трибунал, — выдохнул Алексей.
— Именно. — Капитан развернулся, и взгляд его стал жестким. — Вы, поручик, три недели назад сдали экзамен на чин. Вы служили на учебном судне, ни разу не были в бою. А теперь вы учите меня — кавалера пяти орденов, участника двух войн — как командовать броненосцем?
— Я не учу, ваше высокоблагородие, я предупреждаю. Эскадра не готова. Снаряды — их больше ста тысяч, и половина — с истекшим сроком. Дальномеры — их нет почти нигде. Комендоры стреляли всего два раза в море. Мы идем на бой, который проиграем. И у меня нет права молчать.
Игнациус приблизился. В нос ударил запах одеколона «Вербена» — капитан был франтоват даже в походе.
— У вас, поручик, есть право выполнять приказы. Запомните раз и навсегда: флот — не дворянское собрание. Мнения офицеров ниже командира корабля интересуют начальство только тогда, когда их спрашивают. Вас не спрашивали. — Он помолчал, потом добавил уже тише: — Я не знаю, кто напустил на вас эту панику. Может, курите что-то не то. Может, на гражданке начитались пораженческих газет. Но на моем корабле пораженческих настроений не будет. Ясно?
Воронцов молчал. Губы сжались в нитку.
— Не слышу! — рявкнул Игнациус.
— Ясно, ваше высокоблагородие.
— Вот и прекрасно. — Командир вернулся за стол и взял перо. — Идите. И больше не приходите ко мне с такой ерундой. В следующий раз я буду вынужден доложить адмиралу о вашей непригодности к штурманской должности. Берег, поручик, недалеко. Во Владивостоке спишем.
Воронцов встал. Поклонился. Вышел.
В коридоре он прислонился к переборке и закрыл глаза.
Грудь сдавило. Не от страха — от бессилия. От понимания, что слова здесь не работают. Абсолютно. Все, что он знает — о тактике Того, о слабых местах «Микасы», о том, как нужно ставить дымовые завесы и на каких дистанциях русские бронебойные снаряды все-таки пробивают японскую броню — всё это разбивается о каменную стену флотского чинопочитания.
Он поручик. Его слово ничего не стоит.
— Так, — прошептал он, заставляя себя успокоиться. — Так, Алексей Григорьевич. Истерику отставить. Если слова не работают, нужны дела.
Он выпрямился, одернул китель и зашагал к трапу.
План — точнее, его жалкое подобие — начал вырисовываться в голове. Ему нельзя сейчас идти на конфликт. Нужно стать полезным. Нужным. Незаменимым. Тогда к его мнению начнут прислушиваться.
А пока — работать. Учить матросов. Исправлять то, что можно исправить без разрешения начальства. Создавать маленькие победы, которые в сумме дадут большой результат.
На баке он столкнулся с тремя матросами, чистившими медную арматуру.
— Ребята, — сказал он, не глядя на их удивленные лица. — Кто из вас умеет стрелять по чайкам из винтовки?
Матросы переглянулись. Тот, что помоложе, неуверенно поднял руку:
— Я, ваше благородие. В деревне из отцовской берданки бил.
— Отлично. — Воронцов достал из кармана блокнот и набросал схему. — Сейчас объясню вам кое-что про упреждение. Это вам пригодится. И не только при стрельбе по чайкам.
Он не мог изменить приказы адмирала. Но он мог сделать так, чтобы комендоры «Князя Суворова» перестали стрелять в белый свет как в копейку.
Это было мало.
Это было смехотворно мало.
Но это было хоть что-то.
Он начал чертить схему — простейшую, наглядную — объясняющую, как брать упреждение при стрельбе по движущейся цели. Матросы столпились вокруг, вначале недоверчивые, потом — заинтересованные.
Мимо проходил лейтенант — тот самый, из коридора. Остановился, посмотрел, покачал головой:
— Воронцов, вы бы штурманским делом занялись. А не черт знает чем.
— Занялся, — ответил Алексей, не поднимая головы. — Теперь вот матросов учу. Пригодится.
— Чему? Чайки здесь нелетные.
— Не чайки, — Воронцов поднял глаза. — Япошки. Они, знаете ли, быстрее чаек и гораздо злее.
Лейтенант хмыкнул и ушел. А матросы заулыбались — осторожно, краем губ. Кто-то из них — рыжий, конопатый, с огромными ладонями — тихо спросил:
— Ваше благородие, а вы в бога верите?
Вопрос был неожиданным. Воронцов на секунду задумался.
— Верю, — сказал он. — Потому что только чудо может нас спасти. А чудеса, братцы, иногда случаются.
— Случаются, — кивнул рыжий. — А вы, я гляжу, человек справный. Не то что иные…
— Иные, — перебил Воронцов, — это наши начальники. Об них — ни слова. Понял?
— Понял.
Но матросы переглянулись. Что-то в этом странном поручике было. Необычное. Взгляд — не как у других офицеров. И слова — не как у других.
Они еще не знали, что через двенадцать дней им предстоит смотреть смерти в лицо. А этот поручик, может быть — только может быть — знал.
И от этого знания у него дрожали руки.
Но дрожать было некогда.
Он снова склонился над чертежом.
— Итак, упреждение зависит от скорости цели. Вот формула. Запомните ее, как «Отче наш». Записывайте.
Вечерело.
Эскадра шла на восток, оставляя за кормой черный дымный след.
А Воронцов учил матросов воевать. Тайком. Потихоньку. Мелкими шажками.
Потому что другого способа изменить будущее у него не было.
Глава 4. Штабные крысы
Утро следующего дня Воронцов начал с обхода.
Он бродил по броненосцу, заглядывая в самые неожиданные места — не в кают-компанию и не на командный мостик, куда по уставу стремились молодые офицеры. Он спустился в трюмы. Полез в крюйт-камеры. Забрался в угольные ямы. Проторчал полчаса в машинном отделении, где ничего не понимал в поршнях и котлах, но внимательно слушал ворчание механиков.
К полудню у него в блокноте было исписано четырнадцать страниц.
Цифры, цифры, цифры. Они складывались в страшную картину.
Первое: уголь.
Эскадра брала в Цусимский пролив почти две с половиной тысячи тонн угля — на триста больше проектной нагрузки. Броненосцы сидели в воде так глубоко, что броневой пояс уходил под воду, оголяя небронированные борта. Японские фугасы, попадая в эту уязвимую зону, могли наделать страшных дел.
— Дополнительный уголь, — бормотал Воронцов, глядя в блокнот. — Это смерть. Но если его сбросить в море, мы не дойдем до Владивостока. Дилемма, мать ее…
Второе: комендоры.
Он специально пришел на учебную тревогу. Зрелище было удручающим.
Команды орудий — бравые, старательные мужики — заряжали и наводили пушки с отчаянной самоотдачей, но делали это медленно. Очень медленно. Четыре выстрела в минуту против восьмидесяти у японцев. И точность — убогая.
Он попросил разрешения у старшего артиллериста (который сначала посмотрел на него как на таракана) провести импровизированные соревнования между расчетами. Поставил на воду бочку, дал каждому расчету по три снаряда — учебных, конечно.
Результат: из девяти выстрелов в бочку попали… два.
— Первый раз в море стреляем, ваше благородие, — оправдывался рыжий матрос по фамилии Телегин, тот самый, с которым он говорил на баке. — В Балтике только учения на полигоне были. А тут волна. И дистанцию мы на глаз берем — дальномеров-то нету.
Воронцов стиснул зубы.
Дальномеры. Отдельная песня. На «Суворове» был один — системы Барра и Струда, английская, капризная. Пока ею научишься пользоваться, пока определишь дистанцию — японцы успеют три залпа дать.
— А что за снаряды у нас? — спросил он у артиллерийского офицера, лейтенанта Петрова-Соколовского, молодого, с усиками и вечно недовольным лицом.
— А вы не знаете? — Петров-Соколовский усмехнулся. — Бронебойные. Каморные. С дымным порохом.
— С дымным?
— Ну да. Бездымный только в патронах для винтовок. А для орудий — дымный. Эффект, сами знаете — после трех выстрелов ничего не видно, вся палуба в дыму.
Воронцов знал. Он об этом писал в диссертации. Японцы использовали бездымный порох «шимоза» — который, кстати, был еще и фугасным, давал массу осколков. Русские же снаряды после попадания часто не взрывались вообще — «чемоданы», презрительно называли их матросы.
— Слышал, — добавил Петров-Соколовский с кривой усмешкой, — что в Петербурге на складах есть и бронебойные с мелинитом. Но нам не дали. Побоялись, видите ли, что по дороге рванут.
Вот так: они шли в бой с тем, что дали. А дали им заведомо худшее.
Воронцов спустился в канцелярию — крошечную каморку рядом с кают-компанией. Там, склонившись над бумагами, сидел штабс-капитан по адмиралтейской части, Николай Павлович Щеглов — человек неопределенного возраста, с вечно испачканными чернилами пальцами и умными, грустными глазами.
Щеглов ведал бумажной стороной жизни эскадры: припасы, продовольствие, обмундирование, медикаменты. В иерархии флота его должность считалась тыловой, «крысиной», и настоящие боевые офицеры поглядывали на него свысока.
Но для Воронцова Щеглов был золотом.
— Николай Павлович, — Алексей присел на краешек стула. — Помогите мне. Нужно понять, что у нас есть на самом деле. Не по рапортам — по факту.
Щеглов поднял глаза. В них зажглось любопытство — осторожное, но неподдельное.
— А вам зачем, поручик? Вы, кажется, штурман.
— Штурман, — согласился Воронцов. — Но я хочу, чтобы мы все остались живы. А для этого нужно знать правду.
Щеглов помолчал. Потом медленно, словно решившись, развязал тесемки на папке, лежащей под столом.
— Вот, — сказал он, выкладывая несколько листов. — Секретные ведомости. Только никому ни слова. Я и так на себя грех беру.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.