Самые интересные истории 19 века

Ясновидение

(Еще тысяча испытаний терпения и настойчивости наконец принесли фокуснику Парижский театр и благодарную публику. Но он никогда не переставал трудиться и улучшать качество своих чудесных фокусов)

Однако фокус, которому я был обязан своей славой, был вдохновлен тем фантастическим богом, которому Паскаль приписывает все открытия этого подлунного мира: именно случай привел меня прямо к изобретению ясновидения.

Однажды мои дети играли в гостиной в игру, которую придумали для собственного развлечения. Младший забинтовал старшему брату глаза и заставил его угадывать предметы, к которым он прикасался, а когда тот угадывал правильно, они менялись местами. Эта простая игра подсказала мне самую сложную идею, которая когда-либо приходила мне в голову.

Преследуемый этой мыслью, я убежал и заперся в своей мастерской, и, к счастью, был в том счастливом состоянии, когда ум легко следует за комбинациями, начертанными воображением. Я положил руку на руку и в волнении изложил первые принципы ясновидения.

Мои читатели помнят эксперимент, предложенный мне прежде ловкостью пианиста, и странную способность, которую мне удалось приобрести: я мог читать, жонглируя четырьмя шарами. Серьезно размышляя об этом, я полагал, что это "восприятие через оценку" могло бы быть воспринято равным образом, если бы я применил его принципы к памяти и уму.

Поэтому я решил провести несколько опытов с моим сыном Эмилем и, чтобы мой молодой помощник понял суть упражнения, которому мы должны были научиться, взял домино, например пять-четыре, и положил его перед ним. Вместо того чтобы позволить ему пересчитать баллы двух чисел, я попросил мальчика сразу же назвать мне общее число.

– Девять, – сказал он.

Затем я добавил еще домино.

– Получается шестнадцать, – сказал он без колебаний

Первый урок я на этом закончил; на следующий день нам удалось с первого взгляда сосчитать четыре костяшки домино, через день – шесть, и таким образом мы, наконец, получили возможность мгновенно получить результат из дюжины костяшек домино.

Получив этот результат, мы занялись гораздо более сложной задачей, на которую потратили целый месяц. Мы с сыном быстро проходили мимо магазина игрушек или любого другого магазина, где были выставлены разнообразные товары, и внимательно смотрели на него. Пройдя еще несколько шагов, мы доставали из карманов бумагу и карандаш и пробовали назвать как можно больше из предметов, увиденных мимоходом. Я должен признать, что мой сын достиг совершенства гораздо большего, чем я, потому что он часто мог записать сорок предметов, в то время как я едва мог дойти до тридцати. Часто чувствуя досаду от этого поражения, я возвращался в магазин и проверял его список, но он редко ошибался.

Мои читатели-мужчины, конечно, поймут возможности этого, но они поймут и трудности. Что же касается моих читательниц, то я заранее уверен, что они не будут того же мнения, ибо ежедневно совершают гораздо более поразительные подвиги. Так, например, я могу с уверенностью утверждать, что дама, видя, как другой человек проезжает на полной скорости в карете, успеет проанализировать свой туалет от шляпки до туфель и сможет описать не только стиль одежды пассажира и качество тканей, но и сказать, настоящие ли кружева или только машинные. Я знаю, что дамы так поступают.

Эта естественная, или приобретенная, способность у дам, которую мы с сыном приобретали только благодаря постоянной практике, была очень полезна в моих выступлениях, так как, исполняя свои трюки, я мог видеть все, что происходило вокруг меня, и таким образом готовился противостоять любым трудностям, которые мне представлялись. Это упражнение дало мне, так сказать, способность следовать двум идеям одновременно, и нет ничего более благоприятного в колдовстве, чем способность думать одновременно и о том, что вы говорите, и о том, что вы делаете. В конце концов, я приобрел такую сноровку в этом, что часто изобретал новые трюки, проходя через свои выступления. Однажды я даже заключил пари, что решу какую-нибудь механическую задачу, участвуя в разговоре. Мы говорили об удовольствиях деревенской жизни, и я подсчитал за это время количество колес и шестерен, а также необходимые шестеренки, чтобы произвести некоторые необходимые работы, ни разу не ошибившись в своем ответе.

Этого небольшого объяснения будет достаточно, чтобы показать, что является существенной основой ясновидения, и я добавлю, что между моим сыном и мной существовала тайная и незаметная переписка, посредством которой я мог сообщить ему имя, природу и объем предметов, врученных мне зрителями.

Телепатия

Поскольку никто из зрителей не понимал моего образа действий, они были склонны верить во что-то необыкновенное, и действительно, мой сын Эмиль, которому тогда было двенадцать лет, обладал всеми необходимыми качествами, чтобы составить такое мнение, ибо его бледное, умное и всегда задумчивое лицо представляло тип мальчика, одаренного какой-то сверхъестественной силой.

Два месяца мы непрестанно трудились над возведением строительных лесов для наших фокусов, и когда мы были вполне уверены, что сможем справиться с трудностями такого предприятия, мы объявили о первом представлении ясновидения. 12 февраля 1846 года я напечатал в центре своей афиши следующее необычное объявление:

"В этом спектакле сын господина Робера-Гудена, одаренный чудесным даром ясновидения, после того как его глаза будут закрыты толстой повязкой, будет называть всякий предмет, представленный ему зрителями".

Я не могу сказать, привлекло ли это сообщение кого-нибудь из зрителей, так как моя гримерка была постоянно переполнена, и все же я могу утверждать, что эксперимент с ясновидением, ставший впоследствии столь модным, не произвел никакого эффекта во время первого представления. Я склонен думать, что зрители вообразили себя обманутыми сообщниками, но меня очень раздражал результат, так как я рассчитывал на неожиданность, которую должен был произвести; и все же, не имея никаких оснований сомневаться в его окончательном успехе, я испытал искушение провести второе представление, которое оказалось удачным.

Следующим вечером я заметил в своей гримерке нескольких человек, которые присутствовали здесь накануне вечером, и мне показалось, что они пришли во второй раз, чтобы убедиться в реальности эксперимента. Похоже, они были убеждены, ибо мой успех был полным и вполне компенсировал мое прежнее разочарование.

Особенно мне запомнился знак исключительного одобрения, высказанный мне одним из моих зрителей. Мой сын назвал пришедшему несколько предметов, которые он предлагал последовательно; но, не чувствуя удовлетворения, мой недоверчивый друг, вставая, как бы для того, чтобы придать большее значение предстоящему затруднению, вручил мне инструмент, характерный для торговцев сукном, и занялся подсчетом количества нитей. Уступив его желанию, я сказал своему мальчику, – что я держу в руке?

– Это приспособление для проверки качества ткани, и называется “счетчик нитей”.

– Бог мой! – эмоционально воскликнул мой зритель, – это великолепно. Если бы я заплатил десять франков, чтобы такое увидеть, я бы не потребовал их обратно.

С этого момента моя гримерка стала слишком тесной, и каждый вечер в ней было полно народу.

Тем не менее, успех не является полностью в розовом цвете, и я мог бы легко рассказать много неприятных сцен, вызванных моей репутацией колдуна; но я упомяну только одну, которая составляет резюме всего, что я пропускаю:

Однажды меня посетила молодая дама с изящными манерами, и хотя ее лицо было скрыто густой вуалью, мои опытные глаза прекрасно различали ее черты. Она была очень хорошенькая.

Моя инкогнита не соглашалась сесть, пока не убедилась, что мы одни и что я -настоящий Робер-Гуден. Я тоже сел и, приняв позу человека, готового слушать, слегка наклонился к своей гостье, словно ожидая, что она изволит объяснить мне цель своего таинственного визита. К моему великому удивлению, молодая леди, чье поведение выдавало крайнее волнение, хранила глубочайшее молчание, и я начал находить этот визит очень странным и уже готов был на всякий случай потребовать объяснений, когда прекрасная незнакомка робко отважилась произнести эти слова:

– Боже Мой! сэр, я не знаю, как вы истолкуете мой визит.

Здесь она остановилась и с очень смущенным видом опустила глаза; затем, сделав над собой сильное усилие, продолжила:

–То, о чем я прошу вас, сэр, очень трудно объяснить.

– Говорите, сударыня, прошу вас, – вежливо сказал я, – и я постараюсь угадать то, что вы не можете мне объяснить.

И я начал спрашивать себя, что означает эта сдержанность.

– Во-первых, – тихо сказала молодая леди, оглядываясь вокруг, – я должна сказать вам по секрету, что я любила, моя любовь вернулась, и я … я предана.

При последнем слове дама подняла голову, преодолела охватившую ее робость и сказала твердым и уверенным голосом:

–Да, сэр, да, меня предали, и именно поэтому я пришла к вам.

– В самом деле, мадам, – сказал я, очень удивленный этим странным признанием.

–Не вижу, чем я могу вам помочь в таком деле.

– О, сэр, умоляю вас, – сказала моя прекрасная гостья, сложив руки на груди, – умоляю вас, не бросайте меня!

Мне было очень трудно сохранять невозмутимое выражение лица, и все же я испытывал крайнее любопытство узнать историю, скрытую за этой тайной.

– Успокойтесь, сударыня, – сказал я тоном нежного сочувствия, – скажите мне, что вы хотите от меня, и если это будет в моей власти.

– Если это будет в вашей власти!– нет ничего проще, сэр, – быстро сказала молодая леди.

– Объяснитесь, мадам.

–Ну что ж, сэр, я хочу, мщения.

–В каком смысле?

– Как же, вы знаете лучше меня, сударь, неужели я должна вас учить? У вас есть в вашей власти средства для этого.

– У меня, мадам?

–Да, сэр, у вас! ибо вы колдун, и не можете отрицать этого.

При этом слове "колдун" я чуть было не рассмеялся, но меня удержало явное волнение инкогниты. И все же, желая положить конец сцене, которая становилась все более нелепой, я сказал вежливо-ироническим тоном:

– К сожалению, мадам, вы даете мне титул, которого у меня никогда не было.

– Как же так, сэр!– воскликнула молодая женщина быстро, – вы не….

– Колдун, мадам? О, нет, это не я.

– Так вы не возьметесь?

– Нет, тысячу раз нет, мадам.

При этих словах моя гостья поспешно встала, пробормотала несколько бессвязных слов, казалось, страдая от страшного волнения, а затем, приблизившись ко мне с горящими глазами и страстными жестами, повторила:

–Ах, ты не сделаешь этого! Очень хорошо, теперь я знаю, что мне нужно делать.

Ошеломленный такой вспышкой, я пристально посмотрел на нее и начал подозревать причину ее необычного поведения.

–Есть два способа действия,– сказала она с ужасающей многословностью, – по отношению к людям, посвятившим себя магическим искусствам, – мольба и угроза. Вы не поддадитесь первому из этих средств, поэтому я должна прибегнуть ко второму. Останьтесь, – добавила она, – может быть, это заставит вас заговорить.

И, приподняв плащ, она положила руку на рукоять кинжала, висевшего у нее за поясом. В то же самое время она вдруг откинула вуаль, и на ее лице проступили все признаки гнева и безумия. Уже не сомневаясь в том, с кем мне придется иметь дело, я первым делом встал и стал настороже; но это первое чувство было преодолено, и я раскаялся в мысли о борьбе с несчастной женщиной и решил прибегнуть к методу, почти всегда успешному для тех, кто лишен рассудка. Я сделал вид, что соглашаюсь с ее желаниями.

–Если это так, мадам, я уступаю вашей просьбе. Скажите мне, что вам нужно.

–Я уже говорила вам, сэр, что хочу отомстить, и есть только один способ это сделать.

Тут снова наступил перерыв, и молодая леди, успокоенная моей явной покорностью, а также смущенная просьбой, с которой она должна была ко мне обратиться, снова стала робкой и смущенной.

– Ну что, мадам?

–Ну, сэр, я не знаю, как вам сказать … как объяснить … но мне кажется, что существуют определенные средства … определенные заклинания … которые делают невозможным … невозможным для человека быть неверным.

–Теперь я понимаю, чего вы хотите, мадам. Это определенная магическая практика, применявшаяся в Средние века. Нет ничего проще, и я удовлетворю ваше желание.

Решив разыграть этот фарс до конца, я взял самую большую книгу, какую только смог найти в своей библиотеке, перелистал ее, остановился на странице, которую делал вид, что внимательно изучаю, и затем обратился к даме, которая с тревогой следила за всеми моими движениями,

– Мадам, – сказал я доверительно, – заклинание, которое я собираюсь произнести, требует, чтобы я знал имя этого человека, будьте так добры, скажите мне его.

– Джулиан!– сказала она слабым голосом.

Со всей серьезностью настоящего колдуна я торжественно воткнул булавку в зажженную свечу и произнес несколько каббалистических слов. После чего, задув свечу и повернувшись к бедняжке, я сказал:

– Сударыня, дело сделано, ваше желание исполнено.

–О, благодарю вас, сэр, – ответила она с выражением глубочайшей благодарности и в ту же минуту, положив на стол кошелек, бросилась прочь. Я приказал своему слуге последовать за ней в ее дом и собрать о ней все сведения, какие только можно, и узнал, что она недавно стала вдовой и что потеря обожаемого мужа расстроила ее рассудок. На следующий день я навестил ее родственников и, вернув им кошелек, рассказал им о той сцене, подробности которой читатель только что прочел.

Эта сцена, а также некоторые другие, предшествовавшие ей и последовавшие за ней, заставили меня принять меры, чтобы уберечься от скуки любого рода. Я не мог мечтать, как прежде, о том, чтобы уехать в деревню, но я использовал такой же способ: заперся в своей мастерской и организовал вокруг себя систему защиты от тех, кого я в своем дурном расположении духа называл ворами времени.

Я ежедневно получал визиты от совершенно незнакомых мне людей; некоторые из них были достойны того, чтобы их знать, но большинство, прорвавшись под самыми тщетными предлогами, приходили только для того, чтобы убить со мной часть своего свободного времени. Нужно было отличать плевелы от пшеницы, и вот что я изобрел:

Когда один из этих джентльменов звонил в мою дверь, в моей мастерской звонил электрический звонок; таким образом я был предупрежден и был на стороже. Мой слуга отворял дверь и, как обычно, спрашивал имя посетителя, а я, со своей стороны, прикладывал ухо к трубке, сделанной специально для этой цели, которая передавала мне каждое слово. Если, судя по ответу, я думал, что лучше не принимать такого человека, то я нажимал кнопку, и белая метка, появлявшаяся в определенной части зала, сообщала слуге, что я не дома. Затем мой слуга говорил, что меня нет дома, и просил посетителя обратиться к управляющему.

Иногда случалось, что я ошибался в своих суждениях и сожалел, что удостоил аудиенции, но у меня был другой способ сократить визит зануды. Я поставил позади дивана, на котором сидел, электрическую пружину, сообщающуюся с колокольчиком, который мог слышать мой слуга. В случае надобности и во время разговора я небрежно перекидывал руку через спинку дивана, касался пружины, и раздавался звонок. Тогда мой слуга, разыграв небольшой фарс, открывал входную дверь, звонил в колокольчик, который был слышен из комнаты, где я сидел, и приходил сказать мне, что М. И. (имя, придуманное специально для этого случая) пожелал поговорить со мной. Я приказывал проводить господина X. в соседнюю комнату, и очень редко мой зануда не начинал возмущаться. Никто не может себе представить, сколько времени я выиграл благодаря этому счастливому стечению обстоятельств и сколько раз благословлял свое воображение и прославленного ученого, которому принадлежит открытие гальванизма!

Это чувство легко объяснимо, ибо мое время имело неоценимую ценность. Я бережно хранил его, как сокровище, и никогда не приносил в жертву, если только эта жертва не могла помочь мне открыть новые тайны, предназначенные для возбуждения общественного любопытства.

Чтобы поддержать мою решимость в проведении моих исследований, я всегда имел перед собой эту максиму:

ГОРАЗДО ТРУДНЕЕ ПОДДЕРЖИВАТЬ ВОСХИЩЕНИЕ, ЧЕМ ВОЗБУЖДАТЬ ЕГО.

И это другое, очевидное следствие предыдущего:

СЛАВА, КОТОРОЙ НАСЛАЖДАЕТСЯ ХУДОЖНИК, МОЖЕТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ ТОЛЬКО ПО МЕРЕ ТОГО, КАК ЕГО ТАЛАНТ С КАЖДЫМ ДНЕМ РАСТЕТ.

Ничто так не увеличивает заслуг профессионального человека, как обладание независимым состоянием; эта истина может быть грубой, но она несомненна. Я не только был убежден в этих принципах высокой экономии, но и знал, что человек должен стремиться извлечь выгоду из непостоянной благосклонности публики, которая одинаково нисходит на нет, если не увеличивается. Поэтому я старался изо всех сил поддерживать свою репутацию. Несмотря на мои многочисленные ангажементы, я находил средства давать спектакли во всех главных театрах, хотя часто возникали большие трудности, так как мое выступление не заканчивалось до половины одиннадцатого, а другие мои ангажементы я мог исполнить только после этого часа.

Обычно на одиннадцать часов были назначены мои появления на незнакомой сцене, и мои читатели могут судить о том, с какой скоростью я должен был отправиться в театр за столь короткое время и сделать все необходимые приготовления. Правда, эти мгновения были так же хорошо просчитаны, как и использованы, и едва мой занавес опускался, как я, бросившись к лестнице, оказывался перед своей аудиторией и прыгал в экипаж, который увозил меня на полной скорости.

Но эта усталость была ничто по сравнению с тем чувством, которое иногда вызывала ошибка во времени, которое должно было пройти между двумя моими выступлениями. Я помню, что однажды вечером, когда нужно было заканчивать выступления в водевиле, режиссер просчитался, сколько времени займет исполнение пьес, и оказался намного впереди. Он послал за мной экспресс, чтобы предупредить, что занавес опустился, и меня с нетерпением ждут. Могут ли мои читатели понять мое несчастье? Мои опыты, о которых я не мог умолчать, заняли бы еще четверть часа; но вместо того, чтобы предаваться бесполезным взаимным обвинениям, я смирился и продолжил свое представление, хотя и был жертвой ужасного беспокойства. Пока я говорил, мне казалось, что я слышу тот ритмичный крик публики, к которому была обращена знаменитая песня "Des lampions, des lampions". Таким образом, либо из-за озабоченности, либо из-за желания поскорее закончить свое выступление, я обнаружил, что выиграл пять минут из четверти часа. Конечно, это можно было бы назвать четвертью часа благодати.

Вскочить в карету и ехать в Place de la Bourse было делом одного мгновения, но с тех пор, как опустился занавес, прошло уже двадцать минут, а это было громадное время. Мы с моим сыном Эмилем быстро поднялись по актерской лестнице, но уже на первой ступеньке услышали крики, свист и топот нетерпеливых зрителей. Какая перспектива! Я знал, что часто, правильно или неправильно, публика обращается с артистом, неважно с кем, очень жестко, чтобы напомнить ему о пунктуальности. У этого государя всегда на устах звучат слова другого монарха: “я был вынужден ждать”. Однако мы поспешили подняться по ступенькам, ведущим на сцену.

Режиссер, который наблюдал за нами, услышав наши торопливые шаги, закричал с лестничной площадки:

–Это вы, господин Гуден?

–Да, сэр, да.

– Поднимите занавес!– крикнул тот же голос.

– Погоди, погоди, это же бесенокю…

Мое дыхание не позволяло мне закончить свое возражение, я упал на стул, не в силах пошевелиться.

–Ну же, господин Гуден, – сказал управляющий, – выходите на сцену, занавес поднят, а публика так нетерпелива.

Дверь в глубине сцены была открыта, но я не мог пройти через нее; усталость и волнение пригвоздили меня к месту. И все же мне пришла в голову мысль, которая спасла меня от народного гнева.

–Ступай на сцену, мой мальчик, – сказал я сыну, – и приготовь все необходимое для фокуса с ясновидением.

Публика была разочарована увидеть юношу, чье лицо вызывало сочувственный интерес, и мой сын, серьезно поклонившись публике, спокойно начал свои небольшие приготовления, то есть перенес пуфик на переднюю часть сцены и положил на соседний стол грифельную доску, немного мела, колоду карт и повязку..

Эта небольшая задержка позволила мне восстановить дыхание и успокоить нервы, и я, в свою очередь, двинулся вперед, пытаясь изобразить стереотипную улыбку, что мне явно не удалось, так как я был очень взволнован. Зрители сначала молчали, потом их лица постепенно разгладились, и вскоре после того, как они отважились на один или два хлопка, их увлекло, и наступила тишина. Однако я был хорошо вознагражден за это ужасное испытание, так как мое "ясновидение" никогда не достигало более блестящего триумфа.

Один случай очень оживил окончание моего выступления.

Один зритель, который, очевидно, пришел специально, чтобы смутить нас, тщетно пытался в течение нескольких минут сбить с толку ясновидение моего сына, когда, повернувшись ко мне, он сказал, делая заметное ударение на своих словах:

– Поскольку ваш сын-прорицатель, он, конечно, может угадать номер моего стула?

Назойливый зритель, несомненно, надеялся заставить нас признаться в нашем бессилии, потому что он закрыл свой номер, а так как соседние места были заняты, то очевидно, что номера было прочесть невозможно. Но я был настороже от всех неожиданностей, и мой ответ был готов. И все же, чтобы извлечь как можно больше пользы из сложившейся ситуации, я притворился, что отступаю.

–Вы знаете, сэр, – сказал я, притворяясь смущенным, – что мой сын не колдун и не прорицатель, он читает по моим глазам, и поэтому я назвал этот эксперимент Ясновидение. Поскольку я не вижу номера вашей кабинки, а места рядом с вами заняты, мой сын не может ничего вам сказать.

– Ах! Я был в этом уверен, – торжествующе сказал мой преследователь и повернулся к соседям, – я же говорил, что пригвозжу его.

– О, сэр! Не будьте слишком уверенны в своей победе, – сказал я в свою очередь насмешливым тоном. – Будьте осторожны, если вы слишком сильно заденете тщеславие моего сына, он может решить вашу проблему, хотя это и очень трудно.

–Я бросаю ему вызов, – сказал зритель, сильно откинувшись на спинку кресла, чтобы лучше скрыть номер. – Да, да, я бросаю ему вызов!

–Значит, вы считаете, что это очень трудно?

–Я скажу вам больше, это невозможно.

–Ну, тогда, сэр, это более веская причина для того, чтобы попытаться сделать это. Вы не рассердитесь, если мы, в свою очередь, одержим победу?– Добавил я с раздраженной улыбкой.

– Ну же, сэр, мы понимаем такие увертки. Повторяю, бросаю вызов вам обоим.

Публика находила в этом споре большое удовольствие и терпеливо ждала исхода.

– Эмиль, – сказал я сыну, – докажи этому джентльмену, что ничто не может ускользнуть от твоего ясновидения.

–Это номер шестьдесят девять, – немедленно ответил мальчик.

Шумные и сердечные аплодисменты раздавались со всех концов театра, к которым присоединился и наш противник, ибо, признав свое поражение, он воскликнул, хлопая в ладоши: "это поразительно, великолепно!"

Мне удалось узнать номер места следующим образом: я заранее знал, что во всех театрах, где места разделены по центру проходом, нечетные номера находятся справа, а четные – слева. Так как в водевиле каждый ряд состоял из десяти рядов, то из этого следовало, что справа несколько рядов должны были начинаться с одного, двадцати одного, сорока одного и так далее, увеличиваясь на двадцать каждый. Руководствуясь этим, я без труда обнаружил, что мой противник сидит в кресле шестьдесят девять, представляющем собой пятое место в четвертом ряду. Я затянул этот разговор с двойной целью – придать больше блеска своему эксперименту и выиграть время для дальнейших исследований. Таким образом, я применил свой процесс двух одновременных мыслей, о котором я уже упоминал.

Как я сейчас объясняю, я могу также рассказать моим читателям о некоторых искусствах, которые добавили материальный блеск ясновидению. Я уже говорил, что этот эксперимент был результатом материальной связи между мной и моим сыном, которую никто не мог обнаружить. Его комбинации давали нам возможность описать любой мыслимый предмет, но, хотя результат был великолепный, я видел, что вскоре столкнусь с неслыханными трудностями в его исполнении.