Астронавты. Отвергнутые космосом
- -
- 100%
- +
На «Голландце» она, как техперсонал, отвечала за все электрооборудование. Привычным движением Бой-Баба вскрыла щиток и нащупала в темноте ряд выключателей. Все стояли в положении «выкл». Электричество в модуле было вырублено, только и всего.
Ребром ладони она перевела тумблеры вверх, в рабочее положение, и лицо ей озарили замигавшие огонечки. Из дома донеслись бодрые голоса телеведущих, мужской и женский, когда-то давно включенные на полную мощность.
Когда она вернулась к двери, Дядя Фима с Живых уже вошли в модуль. За ними, оглядываясь по сторонам, как кошка, осторожно ступала Тадефи, прижимая к груди чемоданчик с аптечкой.
Внутри царил хаос. Постели не заправлены, сопревшие одеяла валяются в куче на полу, сбившиеся простыни – в дырах и пятнах. Столики жилых отсеков оказались завалены грязными одноразовыми тарелками, нестираным тряпьем и мусором, чашками с давно присохшим ко дну кофе…
Бой-Баба молча осматривала комнату. Состояние поселенцев на дальних базах обсуждали уже тысячу раз. Что ни говори, а база очень похожа на тюрьму: и спишь чуть ли не друг на друге, и все время одни и те же разговоры, одни и те же рожи и голоса. Тяжкий труд, вечная ночь, и жар, и мороз, и все прелести искусственного жизнеобеспечения.
Астронавтам было легче, потому что астронавт всегда куда-то летит, у него есть цель. У поселенцев не было цели – по крайней мере, так считало большинство из них, заставляя себя забыть все, что оставили на Земле, до заветного момента: выхода на пенсию. Даже эметтерами поселенцы пользовались в основном для того, чтобы проверить, не съела ли инфляция их пенсионные накопления. Да и общаться с ними в сети мало кто хотел: с землянами им было не о чем разговаривать, а контакты между базами часто перерастали в неразрешимые споры: инспекции получали жалобы, разгребали возникшие из ничего финансовые тяжбы и без продыха копались в их грязном белье.
Немногие хорошие команды жили сплоченно именно потому, что общались в основном между собой. Делили все тяготы: себе ношу побольше, другу поменьше. Здешняя когда-то была одной из таких команд. Была…
Дядя Фима раскрыл стенной шкаф и начал осторожно перекладывать вещи на полках. Вот он выгреб с верхней какой-то мусор, внимательно рассмотрел его на ладони. Понюхал. Задумался. Огляделся вокруг, подобрал с пола грязную бумажную салфетку, завернул мусор и аккуратно уложил в карман.
Тадефи замерла и напряженно наблюдала за охранником, вглядываясь в его находку. Тот перехватил ее взгляд и нахмурился.
– Что там такое? – не удержалась Бой-Баба.
Дядя Фима уклончиво покачал головой:
– Надо будет у Рашида в лаборатории проверить. Но если это то, что я думаю, то неудивительно, что тут такой бардак. Я удивлюсь, если поселенцы вообще соображали, где находятся.
– Наркотики, что ль, какие? – ввязался Живых.
Охранник повернул к нему голову:
– А ты не смейся. От здешней жизни не то что наркотики – крысиный яд ложками жрать начнешь.
Они проверили еще несколько жилых модулей, но все были закрыты и обесточены. С тем и вернулись к транспортеру.
– Давайте еще медблок проверим, – Живых оглянулся на приземистый бетонный бокс возле въездной парковки. В его герметически задраенных иллюминаторах поблескивала тьма. – Может, там больные есть. Смотреть, так уж все.
– Да, давайте посмотрим, – подала голос Тадефи. Она жалась к транспортеру, испуганно оглядываясь по сторонам. Бой-Баба нагнулась и заглянула в стекло шлема девушки. На нее посмотрели огромные испуганные глаза.
Дядя Фима обернулся, раздумывая. Прищурился, разглядывая в свете прожекторов строение медблока, и медленно покачал головой.
– Уверен, что они все по зимнему времени перебрались внутрь Троянца, – сказал он наконец. – Там тепло, свет, воздух, посуду мыть не надо… Чего им торчать в этих консервных банках?
– Это не по инструкции, – Живых поморщился, повернул голову несколько раз туда-сюда на оплетенной проводами могучей шее. – Троянцев запрещено использовать для постоянного проживания. Они недостаточно изучены.
Дядя Фима усмехнулся:
– На базах народ быстро забывает про инструкции. Тут только внутренняя дисциплина. Если ее нет – все, погибла планета. Вот так-то, братцы…
Он кинул внимательный взгляд на медблок, пожал плечами и с силой пихнул в сторону дверцу транспортера.
– Не понимаю я, – сказал Живых, залезая в транспортер. – Если им тут так плохо, почему они не вернутся? Зачем себя мучить?
Охранник пожал плечами и поерзал, устраиваясь поудобней в водительском кресле.
– Гарантированные выплаты, уверенность в завтрашнем дне. Пенсия, страховка. А ты будущего никогда не боялся? Когда жрать нечего и больной зуб вырвать не на что?
– Я их сам себе рву, – Живых на заднем сиденье раскрыл металлические клешни-руки. – А если серьезно, то о завтрашнем дне беспокоиться – в космос не летать. – Он оглядел унылые серые вагончики за проволочными заборами. Покачал головой.
– Теперь поняла, – сказала охраннику Бой-Баба, забираясь внутрь вслед за Тадефи. – Вот почему наши голландцы на корабле все свободное время в брехаловке сидят, пенсии свои с карандашиком высчитывают.
Дядя Фима кивнул:
– Это их последний полет, красивая. Они же все ветераны, с Майером вместе начинали. Боятся прогневить страховую, налоговую, пенсионный фонд… перед самым выходом в отставку потерять все – страшно.
Транспортер проехал еще с пару сотен метров по разбитой морозами бетонке, мимо мертвых модулей с поблескивающими черным иллюминаторами, и встал. Дальше дороги не было – начинались биопосадки. Пластиковое покрытие парников запотело изнутри. Дядя Фима выскочил с водительской стороны, перебежал дорогу к первому ряду посадок, нагнулся и прижался носом к пластику, вглядываясь. Не отрываясь, поманил остальных.
Одним прыжком Живых рядом с ним. Присвистнул.
– Что там, что там? – Бой-Баба соскочила вниз, подбежала к товарищу и всмотрелась в пластик через его плечо. Там тускло, вполнакала, горели лампы. Конденсация струйками стекала по внутренней поверхности парника, открывая аккуратные ряды покрытых зеленым пластиком грядок с прорезями на равном расстоянии, из которых торчали сухие веточки и почерневшие листья. Между грядками стояли на рельсах огородные машинки. Не булькала в гидропонике вода. И странный звук, тихий и надрывный, доносился от работавших всухую помп.
Дядя Фима выпрямился, качая головой. Повернулся к остальным.
– Ну что, айда к Троянцу?
Сердце Бой-Бабы забилось: скорее, скорее туда. Она никогда ни о чем не мечтала – такой уж характер – и после суда запретила себе даже надеяться, что когда-нибудь вновь войдет в коралловую пасть Троянца.
А вот и она, в десятке шагов, и Тадефи машет им с Живых рукой, чтоб поторапливались.
Дядя Фима разглядывал зеркально-черную поверхность гигантского изогнутого диска с просвечивающими изнутри узорами, похожими на письмена. Повернул к ним голову, и глаза его светились радостью и страхом.
– Вы не представляете, братцы… я до этой самой минуты в них до конца не верил… Все думал – сказки журналистов, газетные утки. Но оно… они… ведь это – оно? – он протянул руку и остановил ее в сантиметре от поверхности, вблизи напоминавшей огромную перепонку, как на крыле у летучей мыши. – Их можно трогать? Оно не рассердится?
Бой-Баба кивнула и сама осторожно протянула оплетенную проводами руку к поверхности диска.
– Их можно гладить. Они это любят. Любят, когда с ними разговаривают. – Она коснулась стальными, членистыми пальцами диска, и по поверхности пробежала волна. Но спустя мгновение диск потемнел, спрятав письмена. Разводы были нездорового кислотно-зеленого цвета.
– Странно, – проговорила астронавтка. Поманила остальных и приблизилась к зеркальной стене.
Та, против ожидания, не расползлась от ее мысленного приказа, как пленка на глазах проснувшейся кошки. Вместо этого маслянистые перепонки чуть приоткрылись и замерли, открыв в середине узкий – едва руку просунешь – проход. Живых что-то пробормотал. Дядя Фима подошел поближе и заглянул внутрь.
– Темно, – сообщил он, не поворачиваясь.
– Такое ощущение, что он… нездоров, – сказала Бой-Баба.
– А они вообще болеют? – Живых осторожно коснулся пальцем края перепонки, и та отпрянула, подтянувшись выше, как рожок улитки.
– Не знаю, – сказала Бой-Баба. – Наш-то всегда был в полном порядке. – Она подошла вплотную к отверстию и вгляделась, но дядя Фима был прав – внутри стоял мрак.
– Я слышал, – проговорил охранник, – что они подпитываются энергией экипажа. А здесь он стоит на приколе… необитаемый… может быть, это…
– Ох, не лезь, – сказал Живых, повернувшись к Бой-Бабе.
Та не ответила. Когда-то она хорошо умела чувствовать состояние своего Троянца (из уважения к странно-живой природе этих неведомых созданий кораблями их никто не называл, а называли «носителями»), и сейчас ею вдруг овладел неосознанный страх, передавшийся от этой громадины. Бой-Баба вновь приложила ладонь к покрытой слизью поверхности.
Троянец боялся.
– Успокойся, мой хороший, мой маленький, – зашептала она кораблю, как поджавшему хвост щенку, а мозг уже посылал волевой импульс, приказ командира: впустить нас внутрь.
Перепонки затрепетали и распахнулись, как лепестки диафрагмы. За ними показался тоннель, освещенный слабым багровым свечением.
Дядя Фима радостно оглянулся:
– Ну что, братцы, пошли? – И, шагнув на неверную, податливую поверхность, первым полез внутрь.
Минуло уже почти тридцать лет с того дня, когда робот-исследователь обнаружил в затененной глубине лунного кратера первого Троянца. Подобный с виду морской раковине диск с добрый километр в поперечнике отзывался на любой мысленный приказ. Собственно, так люди и узнали, что роботы тоже наделены зачаточной способностью к мышлению.
Поначалу никто не доверял инопланетному кораблю. Кто знает, с какой целью его оставили? С легкой руки журналистов создание прозвали Троянским Конем и использовать не спешили. Но слишком велико было искушение, и еще совсем тогда молодого капитана Тео Майера пересадили на первого Троянского Коня, переименованного для краткости в Троянца.
С тех пор на астероидах и дальних планетах Солнечной Системы обнаружили еще с десяток дисков. И мир изменился. Открыв Троянцев, человечество смогло наконец выйти в дальний Космос. Диски обладали свойством выбирать наикратчайший путь к точке, заданной мысленным приказом, и устремлялись к ней путем, известным только их давно сгинувшим создателям. За три десятилетия люди освоили несколько десятков планет в ближайших системах. Диски послушно доставляли на Землю руду и минералы, без которых земное производство давно уже встало бы.
Повинуясь робкой просьбе первых исследователей, Троянцы выдали на-гора множество удивительных и часто бесполезных вещей, но лучшим их творением стал аппарат дальней связи. Как сами Кони преодолевали десятки световых лет одним скачком, так и связь между ними не зависела от расстояний. Было только одно «но»: Троянцев было мало, срок их жизни был неизвестен, поэтому использовали их только в крупных межзвездных экспедициях. На коротких рейсах земные аналоговые корабли вроде древнего «Голландца» все еще служили: медленно, но верно. В полете проходили месяцы и годы, платили плохо, кормили и того хуже, но космос есть космос. Один раз там побывав, астронавт никогда больше не мог прижиться на Земле.
Обнаружение Троянцев также решило проблему «голландской болезни». Миллиарды прозябавших на мизерном пособии безработных во всем мире обрадовались – или сделали вид, что обрадовались – созданию баз на новооткрытых планетах. Ведь им предложили ни много ни мало стать поселенцами и свалить на халяву в космос. Все издержки взяло на себя Общество Социального Развития, которое и финансировало содержание баз. А просидевшие всю жизнь на социалке приняли их помощь как нечто, полагающееся им по праву.
Но годы бесполезности меняют человека. Мало кто из бывших безработных сумел привыкнуть к новой жизни в лагерях поселенцев, где нужно было отвечать за свои слова и действия, вставать и ложиться по звонку, работать двенадцать часов в сутки просто для того, чтобы не сойти с ума от потерянности. Голландская болезнь – потеря интереса к жизни и атрофия инициативы у безработных-долгосрочников – настигала землян, куда бы они ни сбежали из Солнечной Системы.
Глава 3
Как только транспортер со спасателями покинул док, пассажир – черноволосый инспектор по имени Электрий – вернулся в свой отсек и запер за собой дверь. Для связи с дирекцией он не пользовался эметтером: слишком рискованно, всегда кто-то может встрять в разговор… или подслушать. Перед полетом Электрий настоял на том, чтобы ему разрешили использовать старый корабельный передатчик. Штурман Йос покорячился, но согласился.
Это уменьшало риск: подслушать разговоры Электрия мог только кто-нибудь из команды. Впрочем, он и без того никогда не говорил вслух ничего такого, в чем пришлось бы позже раскаиваться. Привычка эта уже не раз выручала его в щекотливых ситуациях.
Электрий вызвал центральный офис Общества Социального Развития и долго говорил с ним, кивая в ответ на указания директора.
Закончив разговор, инспектор так же долго сидел молча, постукивая пальцами по поверхности стола. Наконец он вздохнул, резко встал и вышел в коридор.
Он надеялся застать капитана одного.
Электрий был в космосе в первый и, бог даст, последний раз. Команду он не понимал. Кем же нужно быть, чтобы провести всю жизнь в консервной банке! Впрочем, кто-то должен осваивать космос. И потом, у этих людей просто не было выбора. Их скромное происхождение и отсутствие средств на приличное образование не давало им возможности добиться в жизни большего.
Инспектор усмехнулся. Вот он всего в жизни достиг сам. Ему есть чем гордиться.
С детства Электрий догадывался, что где-то на свете есть другая жизнь и другие люди. Они не считают последние копейки, согнувшись над счетом в баре. Им вызывают визажистов в офис за счет компании улыбчивые секретарши. Старшие менеджеры приглашают их на партию в бридж, где на сороковом бессонном часу игры решаются все вопросы о повышении по карьерной лестнице.
Электрий стыдился родителей, недолюбливал одноклассников – о чем ему с ними, в конце концов, говорить? – и они платили ему той же монетой. Но у старшеклассника Электрия Суточкина уже тогда созрел план. Он – лучше поздно, чем никогда – засел за английский. Попытки найти работу в российском филиале одной из престижных космических программ не увенчались успехом: там первым делом требовали диплом, резюме, опыт работы. Пришлось переменить тактику.
Проболтавшись год с небольшим в барах дорогих отелей, Электрий Суточкин наконец женился – на Саскии, немолодой стриженой туристке из Голландии. Это – правда, не сразу, а через пять лет брака с регулярными полицейскими проверками и переводом всех средств Саскии на совместный банковский счет – давало ему право на паспорт гражданина Европы. Затем, оформляя этот паспорт в Гааге – городе будущего, столице небоскребов – он прошел мимо рвущегося с земли в небо здания Общества Социального Развития и понял наконец, где его место. Понял, что он готов на все, лишь бы расположиться по-свойски на одном из бело-золотых диванов приемной Общества.
Деньги на поддельный диплом он снял с бывшего счета Саскии: с паршивой овцы хоть шерсти клок. Наконец перед Электрием лежало то самое будущее, о котором он когда-то мечтал, развалясь на родительском диване в обшарпанной многоэтажке.
Он рано освоил правила продвижения по службе в Обществе Социального Развития: случайно попасться директору на глаза на поле для гольфа, сделать удачный и в меру двусмысленный комплимент своей пожилой начальнице, говорить на утренних летучках правду в глаза о недостатках своих более способных коллег… Зато к своим двадцати пяти годам Электрий занимал неплохую должность: не настолько крупную, чтобы от него потребовалось просиживать на работе вечерами, но достаточно высокооплачиваемую, чтобы не заботиться о взносах в пенсионный фонд.
Электрий подошел к трапу, ухватился белой рукой за поручень и полез наверх. Перед полетом директор дал ему понять, что это поручение может стать поворотным пунктом в его карьере.
На мостике стоял полумрак. Капитан Майер ссутулился над пультом управления. Остальные два кресла пустовали.
Инспектор откашлялся. Капитан повернулся. Смерил его взглядом.
– Транспортер еще не добрался до базы, инспектор. Я понимаю, что вам не терпится узнать о судьбе поселенцев, но нам всем придется подождать. – В голосе у Майера была ирония, которую инспектор предпочел не заметить, но сделал мысленную заметку для памяти.
Электрий кивнул и без спросу опустился в соседнее кресло.
– Я пришел к вам не как представитель Общества Соцразвития. Они загружены делами. Я пришел как человек, разделяющий ваше безусловное беспокойство о судьбе корабля и команды.
Майер еле заметно пожал плечами. Инспектор продолжал:
– Я только что беседовал с нашим руководством. Они очень обеспокоены сложившейся ситуацией. И той необходимостью принять тяжелое решение, которая легла на ваши плечи.
Капитан потряс головой.
– Любезно с их стороны. Но мое решение будет зависеть от того, что именно группа обнаружит на базе.
– Вы безусловно правы, – закивал Электрий. – Именно это и имел в виду директор. И еще он сказал…
Инспектор сделал многозначительную паузу. Майер поднял голову.
– Он сказал, что, какое бы решение ни принял капитан – то есть вы, – Общество примет его сторону. Каким бы неприятным и непопулярным оно ни было. Вы понимаете, – он выразительно посмотрел на капитана и произнес тише, – понимаете, в каком смысле следует понимать его слова?
Майер покачал головой:
– Мне некогда вникать в ваши корпоративные игры. – Он подошел к лежавшей на столе схеме местности и принялся делать пометки на территории базы. Электрий поднялся и встал у него за плечом.
– Вы служите уже не первый год, капитан… – сказал он вполголоса. – Директор поставил меня в известность, что вы намереваетесь уйти в отставку после этого полета…
Капитан продолжал заниматься своим делом. Растрепанные седые волосы нависали над его изрезанным морщинами лбом.
– Говорите прямо, – наконец процедил он, – что они прислали вас сказать?
Тонким пальцем Электрий коснулся схемы в месте расположения базы.
– Если информация группы подтвердит, что на базе присутствует эпидемия – что нам пока не известно, – то у нас безусловно нет никакой возможности спасти пострадавших. Сотрудники наших фармакологических лабораторий уже десять лет ведут активную работу, пытаясь оградить поселения от этой чумы космического века.
Он помедлил и длинным полированным ногтем перечеркнул изображение базы. Поднял глаза на капитана. Тот смотрел на него без выражения. Понимает, с облегчением подумал Электрий.
– Как совершенно справедливо заметил господин медик, – продолжил Электрий, – существует серьезная опасность занести инфекцию на Землю и другие обитаемые планеты. Этого, как сказал мне господин директор, безусловно следует избежать. Любой ценой.
Он сделал паузу, глядя в глаза капитана.
– Вы понимаете, что я имею в виду, господин Майер? Любой ценой.
Капитан посмотрел на него тяжелым взглядом.
– Там мои люди.
Электрий наклонил голову.
– Понимаю. Но, к сожалению, рекомендации директора распространяются на всех потенциальных носителей ин…
Он не докончил. Майер выпрямился во весь рост. Электрий задрал голову, чтобы лучше увидеть реакцию капитана, и счел за лучшее замолчать. Тео Майер уставил на него светлые глаза.
– Вон, – тихо произнес он и сделал шаг вперед. Электрий попятился. – Ступайте вон.
Инспектор скатился вниз по трапу. Обида жгла ему грудь.
А обиды Электрий помнил долго.
* * *Внутри Троянца было неладно. Переливчатые пленки на стенах коридора отсвечивали нездоровым зеленым. Пол не пружинил под ногами, подталкивая идущего вперед, а поддавался и густел, словно трясина. Оглядываясь, Бой-Баба видела расплывшиеся ямки следов там, где они только что прошли. Ямки медленно затягивались, оставляя радужные разводы на поверхности.
На датчиках состава окружающей атмосферы угрожающе мигали красные лампочки. Значит, система очистки не тянула. А раз так, в обратный путь на нем отправляться нельзя.
Бой-Баба и Живых переглянулись, но волновать остальных не стали. Да никто их и не спрашивал. Дядя Фима топал вперед, вздыхая и шепча что-то. Он то и дело задирал голову и блестящими от восторга глазами оглядывал внутренность носителя. Тадефи держалась поближе к нему, прижимая к груди чемоданчик и пробуя носком сапога пол перед тем, как наступить.
Говорили, что диски не похожи друг на друга. Но здесь было что-то большее. Бой-Баба помнила случай, когда их Троянец занедужил, затосковал в самый разгар полета. В тот раз также наблюдалась вялость диска в подчинении командам, нежелание идти на контакт. Техникам про случившийся сбой она ничего не сказала, чтоб ее не упекли на проверку психической адекватности. Но здесь было что-то похожее.
Идущий впереди всех дядя Фима осторожно провел рукой по слезящейся перепончатой, как шляпка гриба, поверхности тоннеля:
– Неладно здесь что-то. Если они действительно пошли сюда, то где их тогда искать? – Он повернулся к Живых и Бой-Бабе. – И что вообще тут такое? Как все устроено? Этот тоннель, куда он ведет? Есть какая-то схема помещений?
– Схем не бывает, – ответила Бой-Баба. – Тоннель всегда ведет туда, куда требуется.
Охранник прищурился:
– А если требуется невозможное? Например, если я захочу попасть в мою квартиру на Земле?
– Он создаст копию, – сказал Живых. – Извлечет из мозга информацию и создаст. Это якобы все, что он может – отвечать на подсказки мозга. Так принято считать.
Бой-Баба открыла рот возразить, но удержалась. Ну, нет разума у Троянцев, ей-то какое дело? И тут же ощутила, что подумала лишнее: багровое свечение потускнело, и впереди обозначился извив тоннеля.
– Погодите, – пробормотала она.
И услышала стон.
Стон, и неразборчивую речь, и шевеление многих тел. Сразу за поворотом обнаружилась дверь – точнее, не дверь, а такая же перепончатая перегородка, – и она расползлась, когда люди приблизились к ней. Не до конца разошлась, но пролезть можно.
В полутьме ощущались уходящие ввысь стрельчатые переборки. Между ними на полу сидели и лежали люди. Истощенные тела, полопавшаяся кожа, обсыпанная снежными кристаллами. Полураздетые мужчины и женщины с голыми торсами, в углу горой навалены гермокостюмы. Да, система очистки явно не справлялась.
В ближней ко входу группе в сознании был лишь один мужчина. Он поднял на астронавтов налитые кровью глаза. Растрескавшиеся губы страдальца обрамлял белый кристаллический налет. Живых ринулся вперед, на ходу доставая флягу с водой. Позади него остановилась Тадефи, пугливо оглядываясь по сторонам. Она открыла чемоданчик и принялась собирать аппарат первой помощи.
– Вы пришли… – шевельнул запекшимися губами человек. – Как хорошо… спасибо…
Астронавты огляделись. Поселенцы замотали раны чем смогли, но расходящиеся трещины на лицах и руках источали быстро застывавшую белесую слизь. В глубине зала тихими всхлипами заходился ребенок на коленях у замотанной в тряпки матери.
– Помогите… – пораженный мотал головой. Глаза его закатились.
Живых нацепил на изможденное запястье мужчины медицинский браслет, подсоединил к зонду. Присел на корточки, вглядываясь в лицо поселенца.
– Сколько вас?
Тот бессвязно забормотал. Бой-Баба пошла вперед, считая людей и выискивая среди них тех, кто оставался в сознании.
В глубине зала тени сгущались. В темноте что-то шевелилось. Бой-Баба включила фонарик и тут же отскочила, наступив на что-то мягкое.
Видимо, пораженные из последних сил стаскивали сюда умерших. Свет фонарика упал на беззубый оскал. Лишенная глаз и волос голова… Ноги и нижняя часть туловища мертвеца уходили глубоко в перепончатое покрытие стены. Перепонки шевелились, издавая чмокающий звук. На глазах Бой-Бабы тело дернулось и продвинулось еще на несколько сантиметров вглубь стены.
Да, система очистки не тянет, вновь подумала Бой-Баба. Троянец тоже не резиновый, столько трупов переработать…
Кто-то потянул ее за руку. Бой-Баба оглянулась. Позади нее, тяжело дыша, стоял дядя Фима. Он смотрел на потихоньку пожираемый труп, и глаза у него были круглее обычного.
– Тадефи с тобой? – торопливо спросил он. – Ты ее видела?
Бой-Баба помотала головой.
– Только что с нами была! – Дядя Фима беспомощно огляделся, пошел вдоль стены, перешагивая через тела и растерянно всматриваясь в почерневшие лица трупов.
– Ее здесь нет! – крикнул он Живых, подняв наконец голову, но мягкие оболочки далеких стен и высокого потолка поглотили звук. Со своих подстилок на полу на них оглядывались больные.