Высота Стекла
- -
- 100%
- +
Его начавшее искриться и трещать тело медленно превращалось в суп из темной энергии, смешанной с сукровицей мутноватого сока Оранжа. Физический Дом на ножках был вынужден покинуть свое привычное обиталище, приняв в себя громоздкую сущность Яна Крейцера. Пространственный покров Дианы и Мисты С улетучился в три счета, когда мужчина, уже находясь в забытьи, взглянул на них. Перекошенные, подверженные неуемному кручению лица растворились в так и не прозвучавшем крике.
Розовое облако тела Яна с чудовищной скоростью воспарило в области доселе невиданные, негаданные. В туманной сфере близ белоснежной звезды явилась кроткая Мерцелла, которая со всей возможной нежностью в душе приветствовала своего родного отца. Он хотел было направиться к ней, но ток заклинания был неумолим и понес его безбрежное облако дальше, топя все воспринимаемое в нечетком вращении космических масс.
«Мне бы стать однажды бабочкой с желтыми крылами, я бы рассекал просторы цветочных лугов, лакомясь славным нектаром. Никакого Оранжа и Высоты Стекла, никакой четверки и безумных всадников. Я бы отыскал Мерцеллу, пускай под другим именем и наружностью, я бы наблюдал как она нежится в сочной траве своего космического расцвета. Испытать родительские чувства хоть раз в жизни – стать навсегда прикованным к звездному небосводу. Вот и сейчас меня несет не знамо куда. Вышине лучше знать, ибо она незримыми нитями соединена с общечеловеческим подсознанием, который вмещает в себя весь свет и всю тьму».
Им всем лучше знать, это так. В океанах, под сознанием, вызываются к шевелению самые ясные из очей древней и молодой созидательной знати. Губит породу не внезапная случка с нечистокровным телом и грязненькой душонкой, губит промедление, понятно каким образом втиснувшееся в человеческое бытие, заполонив собой ясное небо красоты, и изгнав давно позабытое чувство счастья.
На руках Яна Крейцера много крови, в миру он был добивателем при деревянной шкатулке, которую выносили на площадки перед домами провинившихся, чтобы музыкальными струнами умерщвлять неразумных «детей».
Если кто-то однажды обнаружит такую шкатулку у себя на крыльце, то пускай просто внемлет голосу успокоения, сядет в мягкое кресло и закроет глаза, ведь избежать подобной расправы невозможно. Музыка разъединит животворные структуры, превратив их в вязкую кашу, а после, выплюнет переваренные остатки в безвременные туманы небытия. А если музыкальная волна пришлась не в состоянии смыть провинившихся, то именно здесь и находит свое «занятие» Крейцер.
«Теперь это все кажется неправдой, неважностью, глупой отсрочкой перед концом времен. Жизнь наматывает наши тела как вилка наматывает расплавленный сыр со спагетти. И когда моток становится жирным и сочным, то кладет его себе в рот и с удовольствием съедает. Но теперь я свободен от всей этой ненужности. Мое облако никогда не найдет материального пристанища. Наверняка, вскоре я забуду себя и все исчезнет. И хочу этого и одновременно с тем страшусь. Да прибудет со мной Космос», – пространные думы навещали расщепленного, пока тот плыл в пучины неизвестности.
Ян забывался на какое-то время, проваливаясь в сон без сновидений и находил свое розовое облако, когда просыпался от внезапных космических налетов ветра, но потом снова проваливался в густое ничего, теряя остатки всяческой ориентации. Пространство не щадило никого, кому волей случая удавалось в него попасть. «Космос похож на дыру или на ощущение всасывающего вакуума, которое появляется в те редкие моменты, когда ты червем замираешь у кромки урагана своей собственной души».
Крейцера все более относило в области «не впечатления», за которыми находилась только смертоносная синева. Он уже не думал «подвергнется ли он ее уничтожающим течениям или в силу своей рассредоточенности спасется», он просто отдался на волю случая.
Зыбкая почва в Оранжских землях не идет ни в какое сравнение с этими непомерными пустотами и той глубокой чернотой, окружавшей все. Они кажутся недвижимыми странниками, заснувшими монстрами невыразимого ужаса. Это темнота смотрит внутрь каждого, когда сознание пытается разогнуть свое сердце после очередного удара извне. Душа рядится в одежды из красного и белого потока, призывно виляя разросшимися морщинами, в чьих секретных трещинах виднеются слабые проблески чего-то деятельно-мирного. Это мудрость, объедки былой активности, густо заросшей пылью.
«Мне бы стать однажды… подобием настоящего человека, я бы смазал с лица Времени его мерзкую ухмылку. Я бы рассказал трем недоразумениям, в чем состояла их ошибка». – Проснулся Ян после очередного падения в темноту. – «Вдохновение для светлых голов, для небесных созданий, способных к чистым основам незамутненной любви».
Облачное тело Крейцера преодолело «Непомнящий рубеж», находившийся между космосом и синью, и сознание мужчины отключилось. Тот перешел во владение синевы.
Бродить по свету, принимать внутрь настойку из оранжевых сполохов искусственной радости – наилучшая ипостась для досточтимых особ, для сваленной мимоходным грехом развлеченческой цивилизации. Лучшее средство от хандры – сальто через жесткие перила Высоты Стекла. Прыжок в темные недра Земли – это смелость, это олицетворение любви ко свободе.
«Понимаешь, Ян, твое сознание способно вытащить на свет целое Невозможное. Понимаешь всю прелесть своего положения, мрачная ты голова?» – мыслило нечто, остатком оседая на кружке с чаем.
Ширк-ширк, триумф-марафет, книги падают с четверичных полок.
Находясь в подобии забытья, Глорис смотрела на развернувшуюся перед ее взором светящуюся ленту, которая состояла из различных кадров. Двигалась только она, эта лента, а все остальное застыло на манер льдистой паузы.
«Фери уже давно должен был вернуться, а его все нет и нет», – проносилось в сознании девушки. – «Наверно, Время тому еще не пришло», – заключила она, глядя на кино перед собой. А кадры все двигались, показывая на чудное завывание некоего Нексуса.
Каждый кадр был подписан и потому как движение ленты было очень протяженным в пространстве, то не составляло труда читать эти надписи. «Как смешно изогнулся его рот в немом крике» – подметила Глорис, глядя на пришельца в объедках синей тоски. Девушка не замечала, как стала распадаться на тонкие нити какого-то шелкового недоразумения.
Весь трагизм состоял в том, что ее волей постепенно завладевал «чужак». Ее субличность прорастала на манер древка, все более оплетая корнями ее привычное житие-мысли и натуру. А на экране один за другим следовали страшные раскадровки некой туманной бани, которая с особой жестокостью применилась к некой тучной мафии. Показывалось мелочное помрачение Оранжа, который выступал в фильме толи в роли горького фрукта, толи в образе пожухлого цветка.
«Если бы я могла войти в эти бесконечные киноленты, то я бы спасла и тот мир и, возможно, этот», – думала девушка, перебирая блондинистыми локонами. Требовалось порядочное усилие, чтобы подвинуть свое, ставшее легчайшим ветерком, тело к светящейся в танце ленте. Субличность практически уже полностью завладела Глорис, и ее прошлая ипостась, выражавшаяся в эгоистических порывах желаний и безразличии, оказалась задвинутой на дальний план.
«Если друг-вокруг однажды смог такое провернуть и подобным образом создал нашу видимую вселенную, то и я смогу развернуться в черную дыру, чтобы все поглотить, а потом изрыгнуть переваренные соки прямо на ладони Всевышнему. Он бы точно подивился такой смелости. Его любимая дочь смогла переступить далеко за себя! Это вам не сигать с Высоты Стекла, хотя некоторым и кажется, что в сим действе заключена неимоверная священность, способная привести к глобальному преобразованию».
Глорис напитывалась новой для нее ролью, приобретая железную уверенность к будущим действам.
Через все тянулся танец музыкальной гармоники, посредством чьей формы и пришли лагуномолодцы, чтобы прибрать в обратный путь и Крейцера. И вот теперь они уносились в крученные перепети по направлению к обители Розовой Длани, но одни. Их ожидали лиловые поля цветов и аромат дивного леса. Секрет тамошней магии не в предметах, а в вере, с которой славный практик несет свое мироВарение дальше, озаряя тем самым восхитительный мир вокруг.
Глава пятая
Миста С и Диана материализовались близ оранжереи ни с чем. Не удалось схватить за розовый нос Яна же Крейцера!
– Нас раздавят как помидор, просто возьмут за ножки, внесут в аппарат расщепления и – всё, прощай березовые рощи сладких грез! – Восклицала Диана, смотря на гладкие изгибы Розовой Длани. – Это все равно что насолить главному начальству в сверкающие чистотой глазные впадины. Мне кажется, что наша песенка стала трухлявой собакой.
Парень с зелеными волосами достал из пространства своей куртки дымную трубку и принялся смачно покуривать, выпуская на воздух радужный дымок. Он обратился к девушке:
– Твой невесомый фатум и рыжина на голове делает тебя похожей на карамельного тушканчика, которого хочется съесть. Так что не береди душу, красота!
– Не дождешься, джинсовый монстр, сперва нам нужно разобраться с Назидателями. – Сказала Девушка и нервно затрясла правой ногой, обутой в тонкую коричневую кожу ботинка. Слышался неровный такт, отбиваемый каблуком. Диана продолжила, – и если нас не подвергнут уничтожению, то можно будет подумать и о карамельном тушканчике, и о его последующем съедении.
Пара из Лагуны отправилась в Розовую Длань. Эта формация представляла собой огромное здание нежно лелеемой волны из полупрозрачного розоватого стекла. Интересным было то, что внутренний обиход совершенно не проглядывался, оставляя стороннего зрителя в неведении. Тело Розовой Длани мерно струилось на фоне лиловатых небес, поддернутых сиянием предзакатного солнца.
Если бы не вездесущее гудение механизмов и красный дым из металлических люков, ввернутых в серебристую землю, то можно было бы подумать, что это большой spa-салон для особо взыскательных клиентов, ибо настолько здание выглядело представительным. Волна призывно прижималась к цветным зрачкам гостей, а разносившийся всюду аромат клубничного мороженого и карамели возрождали к жизни далекие воспоминания молодости, которых, казалось, в этих видениях не было конца, края и еще какого-либо ограничения.
Туманный рай не был чем-то невозможным. Он в многомерных лицах своих раскачивал лодку инакой монеты, за которой следовало очередное ощущение, приносившее радость и вдохновение. Внутри оранжереи практически ежедневно проходили эксперименты в области структурной инженерии и квантовой физики, чью беспардонность так любила творческая натура Назидателей. Они же, в свою очередь, не шилом литы и не запахом серы овеяны, а неслись в те незапамятные времена, когда Солнце еще имело вид круглой звезды, а Земля походила на остров бесконечных возможностей.
– Вчера, по сводкам, было явление фиолетового плоского облака над горизонтом близ Башни, и это значит, что Главы вызывали внутреннюю сферу Наресина. – Сказала девушка, просматривая новостную ленту, вшитую в функционал наручных часов. – Не повезло же бедняге!
Пара уже выходила на ровно стриженный голубоватый газон, ведущий напрямую к входным дверям оранжереи, а Диана продолжала смотреть на экран и читать напарнику:
– А еще тут высвечено расписание микро-поездов, которые ведут мрачников на заклание в далекое мрево Аорты.
Миста С громко фыркнул, говоря, – им бы перерезать синие ветки, чтобы неповадно было трещать через тире. Мокрые слизняки, жаждущие далеких путешествий! Сколько уже материи извели… А по поводу Нексуса, то что поделать, сам наломал дров, теперь будет знать. Ленточный червь Глорис наверняка похрустела некоторыми его костьми.
Широкие двери Розовой Длани автоматически открылись, овевая гостей легким сладковатым ароматом. Все сверкало приглушенным пламенем научения. Клочки тучных гроз вращались на средних скоростях в прозрачных центрифугах, из которых исходили трубки, ведущие к холстам, а эти измазанные краской холсты проходили в свою очередь подробный обмер, производившийся полувидимыми работниками в голубоватых халатах. То был творческий цех по очистке Грозовых эманаций, которых сотнями килограммов свозили сюда из параллельного запределья для последующей выжимки, что напрямую пойдет для целей культуры и творческих художеств.
Вышедшая прогуляться, в сопровождении таких же почти бесплотных провожатых, тучка-клочок, завидев обоих из Лагуны, стала истошно верещать, вспучив объемные телеса, – «Шкатулка-Вдохновение, Шкатулка-Вдохновение!» Ее тут же присмирили песочным лакомством цвета закатного солнца. Эти клочки любили красоту и свой предыдущий дом: Павильон Мяса. Только лишь собравшись в огромную кручу они смогли бы преодолеть параллель и сойти с горизонта стадного скитальничества. Прекрасные творения плавным потоком выплескивались из-под грозового созидания.
Когда Диана и Миста С прошагивались вдоль колонны из центрифугируемых клочков, то рядом с каждым стояли большие и маленькие арт-работы, услаждая взор ветром творческих побед. Побед сердца над скупой логикой и Вдохновения над Роком.
Доля этих шедевров в нынешнем своем виде могла наполнить все галереи Черного Подреберья, который в юности одаривал весь мир чарующе прекрасными произведениями мысли. В определенном смысле каждая песчинка обладает сознательным током, связывающим все вещественное в одну громадную сеть невероятного масштаба. Вдохновение для того и существует, чтобы выхватывать сгущенный идейный поток и с чувством гармоничности, дарованной всем, отображать великолепие в различных созидательных практиках.
Парочка с цветными волосами была тут не впервые, но каждый раз, навещая эти помещения, они давались искреннему диву, как такие «махины», в своем виде, вообще пришли кому-то в голову. Выжимать Вдохновение, расщеплять энергетические матрицы, преобразовывать густую материю в тончайшую художественную и культурную ткань.
Всем заправляли розовые Назидатели и они находились на самой дальней оконечности Розовой Длани, потому как хотели, чтобы всяк желающий достигнуть их плотного вещества, неизменно проходил через длинные «коридоры» гудящих механизмов, напитываясь тем самым красочными картинами и образами. Этакое показательное представление или по-другому представительная практика. Космические грани сего сияют светом, озаряя заблудшие умы и души.
Диана, при приближении к Назидателям, принялась зачесывать струящиеся волосы в тугой пучок, а управившись, нахлобучила на свою рыжую голову колпачок из фатумовой материи. Удивленному напарнику, который шел рядом, она сказала:
– Не хочу, чтобы они видели мои волосы вживую, ибо вдруг захотят над ними произвести «определенные» опыты.
– Да брось, Ди, что им могут дать твои волосы, нервный почерк или, к примеру, пустынное поле с одними лишь колючками? – Сказал Миста и чуть слышно рассмеялся.
Девушка полушутливо двинула парня плечом, чтобы тот заткнулся. Большая зала с Назидателями была отделена от основного наполнения Длани тонкой прозрачной перегородкой, обладавшей одной интересной особенностью: каждый, кто бросал на нее взгляд, начинал видеть перед собой не гладкую поверхность, служившую прозаичным барьером, но выпукло-впуклые борозды переливчатого, маслянистого оттенка, томно отдававшегося неопределенным движением загадочной сласти в глубине тела. Это была довольно простая, даже классическая иллюзия, состоящая из вечно вращающихся частиц и зеркального мусса, а каков эффект!
Назидатели встретили пару с улыбками, но по выражению их физиономий было видно, что их крепкая розовая кожа еще совсем недавно гневливо бурлила. За тонкостенными трубами стола восседали пятеро в неизменно белых халатах. В антропоморфных руках каждого из них находилось по пятиконечной красной звезде, которые приветливо лоснились масляным блеском на холодном свету ламп.
– Наши дорогие дети вас заждались! – Промолвил один из Назидателей, размахивая зажатой в руке блестяшкой. – Эти звезды мы получили от меченных, осторожно срезав красное черчение с умерщвленных тел. Данные чувствительные конструкции ежечасно требуют небольшой порции Мяса, чтобы удовлетворить свои энергетические потребности.
– А еще им нужно внимание! – Другой Назидатель стал прохаживаться между трубчатых столов. – Блеск, который вы наблюдаете суть масло с картин тучных клоков. Мы счищаем красочный слой с некоторых наихудших, по нашему мнению, картин. Проводим перегонку получившейся массы до тех пор, пока цветная ипостась не разложится на магнетическую субстанцию и очищенное масло. Вот он то, сей славный елей, изливается в хрустальную склянку, названную в честь Высоты Стекла. – Мечтательно промолвил Назидатель и припечатал звезду вплотную к своей щеке, а потом отнял драгоценность и любовно поцеловал ее глянцевый блеск. Розовощекий продолжил:
– И данным чистейшим составом мы покрываем наши красные искорки!
Все пятеро глав данной Розовой Длани были похожи один на другого и отличительными чертами выступали лишь зрачки глаз. Пять различных оттенков ученой власти поблескивали под бледным свечением ламп. Каждый из них крупно трепетал перед вырезанными звездами и каждый, с замахом на Высоту, желал восхитить свое звездное сердце соком художественного шедевра, который в скромных количествах производился с помощью изъятых с параллели клочков и их великолепного грозового фронта.
– А теперь перцуны недоделанные, мы возьмемся за вашу провинившуюся Длань! – Грозно проговорил Назидатель с янтарными глазами.
Он в два больших шага преодолел пространством между столами и стоявшей в лиловом уголке пары. Назидательная морда начала выплевывать слова прямо в побледневшие лица:
– Ян Крейцер, наша следующая большая звезда и черная дыра одновременно исчез со всех мыслимых радаров! Неужели было так трудно взять и связать титановыми нитями его тело, а после с огромной осторожностью привести его в Длань, в нашу обитель творческих прорывов?
В ушах Дианы зашипело плотоядной птицей, а в ушных раковинах Мисты С быстро разворачивалась довольно грубая остановка для целого полчища гремучих змей.
– Даже Наресин Нексус лучше вас справился, хотя того подвергли всеобщему осмеянию и откусили половину лица! – Красные глаза другого Назидателя стрельнули в цветочный горшок пурпурного окраса, пропалив его практически насквозь. Он указал на горшок, обращаясь к лагуномолодцам:
– То же будет и с вашими человеческими телами, если не разгадаете наш космический кроссворд.
Простреленный горшок как-то глухо треснул и исчез в неведомой пустоте.
Пару усадили за трубчатый стол и поставили перед ними нечто похожее на перистое облачко мягкого переливчатого цвета. Казалось, будто данное облачное очарование подсвечивали невидимые солнца, плавно менявшие его оттенки с бледно-розового и оранжевого до насыщенного пурпура и фиолета.
– Эта находка извлеклась из шкатулки большой Грозы, чья творческая сила и предприимчивость намного превосходила все известное доселе в квадрате Павильона Мяса. Нам только-только предстоит открыть это особое дарование сияющего мира. Мы стоим на пороге великого открытия! Ваша задача будет состоять в том, чтобы суметь разглядеть в данном облачке Премудрость, которую в свое время увидела большая Гроза. Если ваше предприятие будет успешно, мы спишем с вас пролет в деле Крейцера, и сами завершим его поимку, а если ваши тела не смогут ничего заметить-приметить-проискать, то – пиши-красуй.
– «Пиши-красуй», что это значит? – Спросил Миста С и скрутил из зеленого ирокеза спиральный кругляш.
– То значит полное физическое уничтожение и взятие в рабство ваших ментальных сфер, – ответил красноглазый Назидатель.
Вдруг комнату наполнил протяжный электронный вой. Из-под трубок столов развернулся розовый поток, который шествовал напрямую в ноздри Назидателей. Все вокруг пришло в состояние невесомости, мысленно маршируя в такт неслышимой деревянной мелодии. Все куда-то стало пропадать, перемещаясь с розовых полок трехмерного пространства во впукло-выпуклые капсулы радужного света. Недолго длилось это чудаческое помрачение, и уже через несколько минут все приняло обычный вид. Назидатель с желтыми глазами прокашлялся, вытер ноздри от розовой жидкости и принялся говорить размеренным голосом:
– Прошу прощения за эту заминку, время пришло в нестройное замешательство, по каким-то причинам пододвинув ближе наш общий прием пищи.
Было заметно, что розовая кожа существ налилась каким-то внутренним сиянием. Желтоглазый продолжил:
– А теперь, господа из Лагуны, вам стоит, пожалуй, приняться за разгадку небесного кроссворда!
Прозвучали жидкие аплодисменты, наполнив комнату серебристым дождем подобным конфетти.
Перистое облачко самозабвенно переливалось теплыми оттенками той нежной романтики, которая в обычное время вводит сердечные мышцы в умиротворительное, медитативное плавание. Плавные токи разносились по крови, сердце делало семьдесят ударов в минуту, мирно возлеживая под тенью высокого дерева, которое своими могучими кронами пробивает небеса. Слишком красивую песню предстояло опробовать Диане и Мисте С. Данное чувственное вращение предельно размазало их эмоциональные структуры. Лагуномолодцам только и оставалось подчиниться этому чудесному сиянию.
В зале было большое окно, которое находилось справа от входа и слева от сидящей за трубчатым столом пары. Из проема виднелись нежные отсветы восходящего Солнца. Можно было бы спросить, – «неужели прошло столько времени? Когда мы заходили сюда, Высота занималась Закатом!» – но, как показывает практика, лучше просто наблюдать, довольствуясь проносящимися перед взором видами.
Удивительно, что в таких разных мирах Солнце остается чуть ли не единственным символом единства, которое не подвергается видимым изменения. Оно поет свою песнь, не думая ни о чем, любя всех сразу, без какой-либо оглядки на достоинства и недостатки.
«Как это прекрасно», – думал Назидатель с зелеными глазами, – «если этим молодцам хватит прыти, и они смогут разгадать облачное великолепие, то мы с другими Назидателями отправимся в наше, наверное, самое захватывающее путешествие в жизни!»
Диана украдкой подсматривала за розовыми главами и следуя за направлением взгляда одного из них, также принялась смотреть в окно. Теряя себя из виду, она любовалась открывавшейся картине. Плотная, темная стена из высоких деревьев была поддернута свечением зачинавшегося солнечного восхода. «В таких, казалось бы, простых вещах и скрыто чинное великолепие настоящего», – проносилось в голове у девушки. «Оно ежедневно смотрит на нас, пыхающих быстрым движением в стремительно бегущей реальности, которая вскоре уже приблизится к космической скорости.
Кто куда: кто за невидимым достославием спускается в мрачные недра игрушечных коловертей мегаполисов, а кто пересекает жаркий океан из пустынных барханов, по кусочкам растворяясь в прохладе собственных тел. Кто зачем тянет полуденный жребий на последующее отпевание собственных физических регалий. И многие из работяг-логистиков и мечтателей-тружеников понимают впоследствии, что оно, это стремительное движение вместе с блистающими плюшками – суть иллюзия, подобная сновидению. И после подобных дум, все становится еще более смешным».
Она посмотрела на Мисту С, тот, казалось, бездумно вращал белками глаз, посматривая то на облачко перед собой, то на свои руки, то на запястья Назидателей, которые были покрыты какой-то чешуйчатой корочкой. Тем временем перистое Вдохновение мерно покачивалось на прозрачной воздушной подушке, призывно завлекая погрузиться в свои цветастые материи. Ну чтож, ничего другого не оставалось и пара из Лагуны принялась внимательно следить за «кроссвордом».
Назидатели положили на столешницы листы с ручками и удалились в заднюю часть залы, из которой не доносилось ни единого звука. Не мешать созерцанию – главное условие для успешного завершения данного предприятия.
В облаке стали просматриваться призрачные, ровные квадраты для букв и прямоугольники для слов, но через мгновение все оно исчезло, оставляя за собой лишь тонкие структуры переливающегося облака.
Диане пришло в голову: «не думай, просто наблюдай и записывай». Ее ручка начертила первый значок. Видение перистого великолепия постепенно сменялось на предметно-образное выражение, возводя из нежной невесомости сего города разнокалиберные идеи и мысли. Картины эти были в равном соотношении перевернуты в направлении льющегося отовсюду мерного звука, напоминавшего то наилучшее, что сходило с небесных гладей за неимоверно долгое течение космических бдений.
Появились насыпи умиротворяющих кадров из детства и возможного будущего. Мелькали полупрозрачные люди и слова: все это абстрактно отображалось на плоских листках бумаги. Облачное очарование словно выступало проектором тонкого мира, который обычно лежал где-то между сном и первым земным вздохом. Квадраты с прямоугольниками иногда высвечивались ярким неоном, показывая отдельный строй буквенных сочетаний, куда стоит направить взгляд, но потом подсвеченные области внезапно исчезали. Каждый из Лагуны видел свою собственную канву, которая теперь мягкой поступью сходила с летящего Вдохновения.