Мертвее мертвого

Раздались тяжелые шаги. Сбоку остановился железный человек. Винни безропотно ждал, когда его вытащат из одеяльного кокона. Да и как бы он смог воспротивиться.

– Хватит, – приказал Адрусим, когда осталось лишь откинуть край одеяла.

Чапа замер. Мастер техно-магических наук смерил взглядом мертвяка, будто бы до последнего колебался, затем решительно взялся за край одеяла и отдернул в сторону.

– Посмотри на себя!

Винни послушно опустил взгляд и впервые после того, как восстановилось зрение, увидел собственное тело. Вернее то, что от него осталось. Плоть его местами истлела, часть склевали птицы. Сквозь гниль кое-где просвечивались кости.

Зрелище было ужасающим. Если бы ему могло стать дурно, непременно стало бы. Винни закрыл глаза.

– Ты не можешь двигаться, потому что твое тело больше непослушно тебе и никогда уже не будет послушно. Плоть истлела, позвоночник перебит, шея сломана, так что ты даже голову толком держать не сможешь. Все, что ты теперь можешь, это лежать и гнить. Я же предлагаю тебе новую жизнь.

– Я не хочу, – тихо повторил Винни.

– Хорошо, я тебя услышал, – тяжело вздохнул Адрусим. – Мы все устали. Вернемся к этому разговору завтра. Утро мудрее вечера. Надо поспать.

– Мне не нужно спать.

– Но мне-то нужно. Спокойной ночи, уважаемый Винни Лупо.

Васкал потушил свет и пошел к лестнице. Поднялись по ступеням и затихли где-то наверху его шаги. В лаборатории стало темно и тихо. Винни лежал не шевелясь, не открывая глаз, потому как смотреть на собственные истерзанные останки было горько и тошно. Почему он до сих пор не умер?

– Чапа, – позвал он в темноту.

Где-то рядом послышался тихий лязг, будто пошевелились доспехи.

– Убей меня, – попросил Винни. – Размозжи мне голову, ты же можешь.

На этот раз ответом была лишь тишина.

– Не можешь, – тихо проговорил Винни. – Только приказы хозяина своего выполнять и умеешь, болван железный. А раньше, небось, тоже был человеком.

В темноте снова лязгнуло. Тихо и печально. Винни поймал себя вдруг на мысли, что теперь, наверное, снова не знает, что же такое – быть человеком.

За стеной раздался грохот, какой бывает, когда над самой головой небо рассекает молния, а потом послышался плотный дробный перестук капель. Наконец полил дождь.

– Это здесь, госпожа.

Ионея откинула капюшон и посмотрела на замызганную дверь. Дом, к которому ее сопроводила личная охрана, не выглядел местом, где может жить скандально известный журналист. Он скорее напоминал дешевую ночлежку: обшарпанный, с потрескавшимися стенами, давно требующими ремонта, с окнами, грязными настолько, что последний раз их мыли, должно быть, сразу после постройки.

– Подождите меня.

– Вы уверены, что хотите пойти туда одна, госпожа? – осторожно спросил начальник охраны. – Это может быть небезопасно.

– Я уверена, капитан, – отрезала Ионея. – Если возникнет необходимость, я позову вас. И поставьте людей покрепче под его окнами. Господин О’Гира быстро бегает.

Начальник охраны сделал едва уловимое движение, и двое парней молча удалились за угол под окна журналиста. Ионея взялась за ручку, потянула на себя. Дверь поддалась с неприятным скрипом.

– По лестнице и направо, – догнал ее голос капитана.

Дверь в апартаменты журналиста оказалась незаперта. Ионея постучала, отдавая дань вежливости, и, не дожидаясь ответа, вошла внутрь. Здесь было сильно чище и богаче, чем на лестнице. Мебель стояла дорогая, ткань, что пошла на занавески, тоже выглядела не дешевой, при этом в комнатах царил бардак.

Хозяин обнаружился в спальне. Он лежал на большой, покрытой шелковым покрывалом, кровати, в обнимку с подушкой, и похрапывал. Рядом с кроватью стояла пара пустых бутылок. Еще одна, почти допитая возвышалась на откинутой столешнице секретера. Рядом с секретером валялся стул, на столешнице лежала бумага, исписанная не сильно трезвым человеком.

Ионея прошла к секретеру, подняла стул и села. Взяла последнюю недописанную страницу, пробежалась глазами по тексту:

«Знаете, каково это возненавидеть свою работу? Конечно, не знаете. Откуда вам это знать, вы-то свою никогда и не любили…

…вы ходите на ненавистную службу. Приходите туда утром уставшими, думаете не о работе, а о перерыве. В понедельник вы приходите с мыслью о выходных, выйдя из отпуска, начинаете считать дни до следующего…

… Я пишу всю эту ерундень, чтобы не разучиться складывать буквы в слова и слова в предложения. Чтобы раздразнить вас, идиотов, или хотя бы для того, чтобы раззадорить самого себя. Я пишу это, потому что по сравнению с сегодняшней правдой все остальные темы скучны и никчемны. Но долбаную правду, которую знаю я, вам, дебилам, не расскажешь…»

Ионея усмехнулась и отложила листок. Санчес всхрапнул и перевернулся на другой бок.

– Доброе утро, господин О’Гира, – поздоровалась правительница настолько громко, что могла бы разбудить и мертвого, если бы журналист вдруг по какой-то причине умер. Впрочем, для преждевременной кончины, судя по сивушному запаху и пустым бутылкам, причина могла быть только одна.

Санчес зашевелился, приоткрыл глаза, увидел нежданную гостью и даже проснулся, приподнялся на локте, но тут же повалился навзничь и со стоном схватился за голову.

– Просыпайтесь, господин журналист, – без толики жалости потребовала Ионея.

– Как вы здесь оказались? – пробормотал Санчес. – Что вам нужно? Оставьте меня. Я болен.

– Болезнь ваша мне известна, – кивнула на бутылку Ионея. – Поднимайтесь, или я приглашу охрану, и вам помогут.

Упоминание охраны сработало. Второй раз просить Санчеса не пришлось, он хоть и с трудом сел на кровати и обвел мутными глазами комнату. Взгляд О’Гиры остановился на недопитой бутылке и даже, кажется, немного просветлел от такого зрелища. Журналист, кряхтя, поднялся на ноги, пошатываясь и придерживаясь за мебель и стены, добрался до стола и сгреб бутылку. Откупорил и безо всякого стеснения припал к горлышку. Ионея с легким налетом брезгливости смотрела, как дергается кадык журналиста. Санчес сделал несколько глотков и вернулся с бутылкой на кровать. Впрочем, ложиться не стал – сел, икнул и поглядел на правительницу:

– И какого духа вам здесь надо?

– Не увидела вашей заметки в «Огнях Вероллы» и решила справиться о вашем здоровье, – поддержала ернический тон Ионея.

– Спасибо. Здоровье паршивое, – журналист поболтал остатками, что плескались в бутылке, – но сейчас допью лекарство и поотпустит. Тогда, наверное, сяду за работу, – он улыбнулся нарочито противно, – чтоб моей госпоже было чем развлечь себя под завтрак.

– Я уже развлеклась. – Ионея взяла со стола заметку, накорябанную нетрезвой рукой, процитировала: – «Завтра будет болеть голова. И на первой полосе будет уныло, потому что там не будет меня. Идите к духам, развлекайте себя сами. Ваш Санчес в депрессии, скучные вы уроды!» Думаете, это опубликуют?

О’Гира поглядел на нее недобро, одним глотком влил в себя все, что оставалось в бутылке и, снова подойдя к секретеру, бесцеремонно выхватил из рук правительницы страничку с текстом.

– Я был не в настроении. Вы разрушили мой хрупкий внутренний мир. Раньше все казалось простым и понятным, я знал, с кем и за что бьюсь. А теперь я даже рот открыть не могу, потому что той правдой, которую вы на меня вывалили, можно не просто сделать хуже, а вообще весь мир разметать до основания. Теперь я пью. Но вам этого мало, вы пришли меня добить? Чего вам понадобилось?

– Меня предали, – просто сказала Ионея.

– Не удивлен. – Санчес полазал по ящикам секретера, выудил из одного из них бутылку.

– Меня предали все.

– А вы чего хотели? – Бутылка оказалась пуста, и журналист с сожалением бросил ее обратно в ящик. – Вы предали их ожидания. Они предали вас.

– А вы?

– Что я? Чтобы вас предать, мне сперва нужно стать вашим человеком. А я сам по себе. – О’Гира пристально поглядел на правительницу. – Или вы явились, чтобы убедить меня в обратном?

Ионея говорила с ним больше часа и была предельно откровенной. С этим человеком не стоит играть, если хочешь добиться от него чего-то, его надо заинтересовывать – это правительница поняла уже давно. А он ей теперь нужен был как воздух. В любом качестве.

Санчес слушал. Сперва мрачно из-за того, что терзался похмельем, затем еще более мрачно от того, что услышал. Хотя известие о бегстве лорда Бруно его отчего-то развеселило и тут уж правительнице пришлось сдерживаться, потому как ее это дезертирство доводило до белого каления с той самой поры, как ей о нем доложили. И уж смешного в этом она точно ничего не видела.

– Я испытываю недостаток в верных людях, – подвела итог своей долгой речи магесса.

– Да полно, – отмахнулся О’Гира. – Вот только там под окнами и у входа наверняка сейчас дежурит с десяток мордоворотов, готовых ради вас на все.

– Я испытываю недостаток в умных, деятельных людях, которые не переметнулись бы при первой возможности, – поправилась Ионея. – Поэтому пришла к вам.

– Зря, – ухмыльнулся журналист. За время беседы его поотпустило, из взгляда ушла алкогольная муть, в глазах появилась живость, а кроме того, вернулась язвительность. – Из меня выйдет паршивая собака, я не умею служить. И вообще, с какой стати мне вам служить?

– Давайте определимся в главном: я не прошу вас о службе, не покупаю и не обманываю. Я говорю с вами искренне и надеюсь на сотрудничество.

– Хотите сотрудничества? Пошлите одного из своих балбесов за бутылкой бурбона. Они знают, где и какой марки я покупаю. Они же за мной следили? Или там под окном другие?

– За вами следили для вашей же безопасности, – не стала спорить Ионея.

– Ладно хоть не отрицаете, – ухмыльнулся О’Гира. – Так как насчет бутылочки?

– Никак, вы нужны мне трезвым. Мне нужен совет, возможно помощь. Мне нужен ваш сторонний взгляд на ситуацию. Мне нужен ваш острый ум.

– Даже если этот ум с вами не согласен?

– Мне не нужно, чтобы со мной соглашались, а потом сбегали. Спорьте ради духов. Мне нужна сторонняя точка зрения. Но не от толпы на улице и не от смотрящих в рот идиотов, а от человека мыслящего.

Санчес посмотрел на нее внимательно, кажется, журналиста удалось зацепить за живое. Он прошелся по комнате, заложив руки за спину, встал у окна и принялся раскачиваться с пятки на мысок.

– Итак, резюмирую. Долгие годы мы существовали как буферная зона между магами и конструкторами, которые о чем-то там между собой договорились. Они не совались в наши дела, пока держался баланс. Наши власти, даже если что-то об этом и знали, держали нас в неведении, и мы прекрасно существовали в таком состоянии, покуда вы со своими приспешниками не решили затеять свою лазурную революцию, за что вам отдельная благодарность.

Журналист красноречиво посмотрел на нее и гаденько ухмыльнулся. Ионея пропустила издевку мимо ушей.

– Хорошо. Едем дальше. Вашими стараниями баланс нарушился в сторону первомагов, и те оживились, решив, что настало их время. С другой стороны закономерно напряглись конструкторы и решили взять реванш. В связи с этим ОТК уже теряет территории, чего не случалось много веков. Очень хорошо.

– Не стоит обвинять меня во всех смертных грехах, господин журналист, – не сдержалась правительница.

Санчес снова ухмыльнулся, будто только и ждал ответа на подначку. Ионея стиснула зубы. Не будь он ей нужен, он бы сейчас не улыбался. Стоит только позвать сюда начальника охраны и из великолепного Санчеса О’Гиры сделают великолепную отбивную, даже крякнуть не успеет. Она глубоко вдохнула и выдохнула.

– Помимо баланса магии и технологии на территориях буферной зоны паритет между первомагами и конструкторами держался еще на магических книгах, разделенных на две части. Всего книг было семь, но одна очень удачно потерялась, так что шесть прекрасно поделилось пополам. И когда вы своей ревучей и кипучей энергией развалили хрупкое равновесие на территориях ОТК, нашлась седьмая книга, обладание которой сделает одну из сторон конфликта безусловно сильнее, а другую безусловно сговорчивее, если, конечно, кто-то захочет договариваться. При этом книга обнаружилась потому, что какой-то мальчишка-недоучка провел по ней небольшой обряд, имевший нехилые последствия, так что можно себе представить, какой катаклизм нас ждет в случае, если солидный маг выберет из книги обряд посерьезнее. Но все эти последствия мало беспокоят конструкторов и первомагов, их волнует только сохранение баланса.

– Нет, – покачала головой Ионея. – Их волнует возможность перетянуть на себя одеяло, тем более что нарушенный баланс и появление седьмой книги этому весьма способствуют.

– Это они вам сказали?

– Это я вам говорю, – недовольно отмахнулась Ионея. – Я бы на месте каждого из них воспользовалась бы ситуацией.

– Спасибо за откровенность, – улыбнулся Санчес. – Вот сейчас я вам верю. А вы в сухом остатке растеряли всех сторонников, находитесь между молотом и наковальней, не видите выхода и пришли за советом к борзописцу-алкоголику. Вам не позавидуешь.

– Перестаньте ерничать, – поморщилась правительница. – Я пришла не для того, чтобы битый час слушать ваши издевки.

– Тогда нам стоит съездить в тюрьму.

– Куда? – растерялась от такого перехода Ионея.

Санчес улыбался, и правительница снова озлилась на себя за несдержанность.

– В тюрьму, где держат смертников и готовящихся к высылке, – упивался своим положением О’Гира.

– Может быть, объясните? – процедила магесса сердито.

– Охотно, – легко согласился журналист. – Если у вас нет сил для сопротивления, найдите способы для манипуляции. Вам нужно то, чем можно шантажировать противников. А чем можно их шантажировать?

– Хотите сказать, что мне нужно найти седьмую книгу? Думаете, ее не ищут? Я была знакома с мальчишкой, в руки которого она попала. Его сослали на острова, но книги у него не было. А его приятель, который мог перехватить книгу, пропал где-то на Диком Севере.

Санчес смотрел на нее умильно, как взрослый смотрит на ребенка, несущего милую чушь.

– Интересно, как вы взяли власть с таким наивным подходом к делу? – ядовито поинтересовался он. – Вы узко мыслите. Не надо гоняться за одной книгой, надо получить в свои руки три. Вы приверженка магии? Отлично, заберите те книги, что хранятся у конструкторов.

– Как?.. – оторопела правительница.

– То, что вам не принадлежит, можно отобрать у слабого или выкрасть у сильного. Духи всесильные! Такие хитросплетения я должен объяснять политику? Украдите.

Ионея смотрела на журналиста и думала, что приходить сюда и откровенничать с этим человеком было ошибкой, потому как борзописец явно не в себе.

– Вы с ума сошли? – спросила она. – Никто не знает толком, где искать этих конструкторов, где искать книги. Да даже если бы знали, кто решится на такое безумие.

– Где искать конструкторов, знают наши западные друзья. У них союз с конструкторами. Где находятся книги, знают конструкторы. А с тем, кто на это решится, еще проще. Это тот, кто устал сидеть взаперти. И я знаю такого человека. Так что, мы прогуляемся до тюрьмы? Или я пойду за бурбоном?

– А не далеко ли ты, дедуля, от Витано поселился? – поинтересовался Винсент и подмигнул спутникам.

– В самый раз, – отозвался старик. – Я в этом вечном городе всю жизнь прожил. Детей, внуков вырастил, старуху свою схоронил. И все среди домов этих, небо скребущих, за которыми солнца днем не видать. Так глаза б мои того Витано не видели. А здесь простор. Там ночью под ноги сплюнешь, кому-нибудь на ботинок попадешь, а здесь «ау!» кричать можно, не докричишься.

– Это ты потому через лес один идти побоялся? – снова поддел рыжий.

Старик приостановился, посмотрел на Винсента с прищуром.

– Что смотришь, дедуля? Нравлюсь?

– Говорливый больно, – покачал головой дед и пошел дальше.

Старика они повстречали на опушке леса. Дед сам навязался в попутчики, рассказав, что живет по ту сторону лесочка, домой возвращается с дальнего базара, а одному через лес идти боязно, так как люди и нелюди здесь всякие шляются. Старик шаркал небыстро и сильно их тормозил, с другой стороны, они не очень-то торопились, потому сговорились баш на баш. Они берут деда с собой, ведут его до дома через лесочек, а тот пускает их на постой на день-другой.

Старик был невысок, сухощав с проницательными глазками и клочковатой бородой. Звали его Рангай. Только вот «лесочек» в понимании Рангая оказался понятием весьма растяжимым, шли они уже несколько часов, а деревья не редели, только становились гуще.

«А вдруг как дед сам бандит, – невольно подумалось Пантору, – заведет в чащу, а там головотяпы. И хорошо еще если просто разуют до исподнего, а то ведь могут и по темени дать».

Пантор невольно поежился и украдкой свел пальцы, будто проверяя, не оставила ли его магическая сила. Кончики пальцев привычно закололо, словно на них зарождалась крохотная шаровая молния, и ученик мага поспешно убрал руку в карман.

– Тут разное бывает, – снова заговорил Рангай. – В деревнях-то какой-никакой порядок, а в лесу и разбой случается и вообще всякое. В прежние времена такого не было. Пока Витано сам по себе стоял, в нем порядок был. Спокой и безопасность.

– Так чего ж ты из Витано сбежал? – не приминул уличить Винсент. – Если там так хорошо было, там бы и сидел.

Старик снова скосил глаза на рыжего:

– Я бы и сидел, кабы там порядок был. А его ж теперь нигде нету. Смерти я не боюсь, мне один хрен помирать скоро. Так лучше я на просторе поживу, глаз широтой видов порадую, пока не помер. Э, да что я с тобой говорю. Это вот он меня понимает. – Старик кивнул на шагающего впереди Орландо. – А ты – балаболка пустая.

Пантор тихонько ухмыльнулся, глядя на то, как скривился рыжий приятель.

– Чего это ты взял, старая борода, что он тебя понимает?

– Он умнее выглядит, – поделился наблюдением Рангай. – Молчит. А ты трещишь без умолку, пустобрешина.

– Откуда тебе знать, – парировал Винсент, – он мертвяк, может, у него мозги скисли, вот он и молчит.

Орландо недобро скосился на рыжего, хмыкнул.

– Это у тебя мозги скисли, – приложил старик, – вот ты и мелешь невесть чего.

Он остановился, указал рукой куда-то в сторону.

– Вон тама, говорят, одного такого наказали. Тоже трындел много и не того, что надо. Так его поймали и повесили.

– Прям живого за шею? – усмехнулся Винсент страшной байке.

– Прямо мертвого за ноги. Глаза, говорят, завязали, рот заткнули.

– Зачем? – не понял внимательно слушавший историю Пантор.

– Как зачем? Чтоб висел, ничего не видя и ничего не чувствуя, и думал, что стоит про правителя говорить, а чего не стоит. И всяким прочим, которые мимо проезжают в назидание. Для ума. Умные не болтают, они рот открывают редко и по делу.

Последняя фраза была адресована персонально Винсенту, но тот уже оправился от сиюминутной растерянности и снова куражился в обычной своей манере.

– Что ж его никто не снимет?

– А кому надо связываться? Это ж вроде как наказание по закону.

– Нет такого закона, чтобы мертвяков вешать, – тихо обмолвился Орландо.

– Да теперь разве ж разберешь, какой закон есть, а какого нету? – горестно вздохнул Рангай.

– Ты сам-то его видел? – не унимался Винсент.

– Сам не видел, слышал только. Бывало, идешь через лес, а он, бедолага, стонет с подвыванием.

Винсент демонстративно прислушался. Лес шумел листвой, щебетали птицы, пищала мошкара, что-то жужжало и шебуршалось в траве, но никаких пугающих подвываний слышно не было.

– Бывало, выпьешь сверх меры, идешь, и тоже что-то завывает, – поведал он глубокомысленно. – Сейчас не так, сейчас только в животе урчит.

– Тьфу ты! Пустобрешина и есть, – с досады плюнул под ноги Рангай. – Не веришь, сходи да посмотри. Там он! Шагов сотни за две, а может за три. Так люди говорят. Человек из самого Витано приезжал, от правителя, чтоб его лично повесить. А может, и сам правитель.

Пантор посмотрел на старика. Слова Рангая насторожили. Лорд Мессер не мог кого-то повесить. И отдать такого приказа тоже не мог.

– Слыхал, Пантей, твой друг лорд еще и мертвяков развешивает, – подлил масла в огонь Винсент. – А ты говорил, что он человек добрый.

Пантор развернулся и зашагал, куда указал старик.

– Эй, ты куда? – окликнул рыжий.

Но ученик мага не отозвался.

– Вот дурной, – буркнул Винсент под нос и побежал за приятелем.

Спины обоих скрылись в гуще леса. О том, что минуту назад на лесной дороге было четверо, напоминали теперь лишь покачивающиеся ветви, да легкий треск сучьев под ногами приятелей.

– Скажи, Рангай, а что люди говорят, как звали того повешенного? – задумчиво глядя им вслед, спросил Орландо.

– Пантей! Куда ты ломишься?! Да погоди ж ты!

Пантор пер через кусты, будто стая перепуганных кабанов. Внутри клокотало: сколько можно подозревать неведомо в чем лорда Мессера? Сговорились они все, что ли? И Орландо, и Винсент. А теперь еще этот старик. Ясно же, что маг не мог, не мог такого сделать, такого приказать. Не мог! И вместе с этой злостью где-то в глубине души шевелилось страшненькое предательское: «Или мог?» От этой мысли Пантор злился еще больше. На Орландо, на Винсента, на старика, на себя. И еще яростнее пер через кусты в направлении, какое указал Рангай.

– Да погоди ты! – нагнал и схватил за руку рыжий.

Пантор поглядел на приятеля.

– Куда тебя несет?

– Я хочу найти этого никем невидимого повешенного. И если он на самом деле существует, я отвяжу его и спрошу, кто и за что его повесил, чтобы раз и навсегда закончить этот разговор.

– А если старик прав и этого бедолагу повесили по приказу твоего лорда? – как-то очень искренне спросил рыжий. Настолько искренне, что злиться на него стало невозможно.

– Вы не знаете лорда Мессера, – тихо произнес Пантор.

– А ты его знаешь? – Рыжий смотрел без издевки и говорил непривычно мягко. – Со временем люди меняются, Пантор.

Едва ли не впервые правильно произнесенное имя резануло по ушам. Пантор не ответил, развернулся и снова зашагал сквозь кусты, но уже не так стремительно.

– Эй! Есть кто живой? Или неживой? Откликнитесь! Ау! – заорал ученик мага.

Он ходил и кричал. Звал еще и еще. Ответа не было.

Винсент смирился и лишь молча шел следом. Деревьев в лесу было много, повешенных ни одного. И не было слышно ни единого звука, какой могло бы издать разумное существо с заткнутым ртом, подвешенное за ноги.

Деревья расступились вдруг. Поляну заливал мягкий свет клонящегося к закату солнца. Посреди поляны возвышалось одинокое раскидистое дерево, трепетали красиво подсвеченные золотом солнца листья. Пантор почувствовал, что устал, выдохся. Он сел под деревом на траву и привалился спиной к крепкому массивному стволу. Винсент опустился на корточки рядом.

– На таком дереве вполне могли бы кого-то вздернуть, – прикинул он.

– Как видишь, на нем никто не висит. – Пантор устало закрыл глаза.

– Выходит, люди врут, – нарочито бодро сказал Винсент и добавил, обращаясь к вышедшему на поляну Рангаю: – Верно я говорю, старый ты сплетник?

К деревушке они вышли, когда совсем стемнело. Дом Рангая стоял на окраине. Крепкий, сложенный на века. К чему такой основательный дом был нужен ветхому старику, семья которого осталась в далеком Витано и переезжать оттуда не собиралась?

– Мой дом – моя крепость, – объяснил старик, словно прочитав мысли Пантора. – А то ведь тут всякие бродют.

– Некоторых даже за ноги подвешивают, – не удержался от подначки Винсент.

– Балаболка, – фыркнул старик и посмотрел на Пантора и Орландо. – Слушайте-ка, у себя смогу двоих поселить, больше места нет. Но там, через два дома Фрунька с сыном живет. Договорюсь, одного она приютит.

– А Фрунька это кто? – оживился Винсент.

– Вдова, – пожевал губу старик.

– Мертвая? – уточнил Винсент.

– Тьфу на тебя, пустобрех! – снова осерчал Рангай. – Живая, хвала духам. У нас в деревне мертвяков нет.

Старик осекся и поглядел на Орландо, словно извиняясь, но мертвяк сделал вид, что ничего не слышал.

– К живой вдове лучше поселить меня, – нарушил неловкое молчание Винсент.

Старик нахмурился:

– Смотри мне. Обидишь Фруньку, я тебе голову отверну. А он поможет, – кивнул Рангай на Орландо, вовремя сообразив, что угроза прозвучала не слишком пугающе.

– Спокойно, дедуля, еще ни одна вдова не оставалась после меня обиженной, – заверил рыжий.

Внутри дом Рангая соответствовал внешнему облику. Во всем здесь чувствовалась основательность и аккуратность. Старик оказался радушным хозяином, постелил свежую постель, накормил ужином и долго сокрушался о том, что ужин вышел скудным. Но, несмотря на гостеприимство и такую трогательную заботу, спал Пантор плохо. Ему не давала покоя история про повешенного. И хотя все это было лишь сплетней, никакого мертвяка, подвешенного за ноги, они не нашли, но неприятный осадок остался. Как сказал Винсент, растекаясь в своей вечной ухмылке: «Дыма без огня не бывает».