Добровольческая армия в «Ледяном» походе

С учетом понесенных потерь на начало 1917 года под ружьем находилось 9,45 млн человек, в том числе в действующей армии 6,9 млн[35]. Следует сказать, что осуществление контроля над армией так и осталось для Временного правительства задачей в полной мере не разрешенной.

Кризис, охвативший армию с началом революции, имел глубокие объективные предпосылки, вызванные логикой общественно-политического развития страны в предшествующие десятилетия. Первая мировая война застала Россию на сложном и противоречивом этапе, когда процессы модернизации, запущенные Великими реформами второй половины XIX века, продолжались, но были еще далеки от завершения. Свойственные российскому обществу начала XX века сословное деление и социальное неравенство своеобразно отражались на жизни и взаимоотношениях внутри такого особого социального организма, каким являлись вооруженные силы империи. Преимущественно крестьянское население страны обусловило преобладание крестьян либо связанных с ними групп среди рядового состава армии и флота, который более чем на 90 % комплектовался за счет крестьян (до 60 %), рабочих и ремесленников (более 30 %). Офицерский корпус всегда включал не менее 50 % представителей привилегированных сословий[36]. Столь разительные различия, естественно, разобщали офицерский корпус с солдатской массой, противопоставляя их в плане психологическом, культурном, ценностном.

Февральская революция послужила тем рубежом, за которым распад российской армии принял необратимый характер. В разгар революционных событий вооруженные силы оказались непосредственно вовлечены в бурные социально-политические процессы. Собственно успех февральско-мартовского переворота оказался возможен благодаря активной роли важнейших военных институтов (Ставка Верховного главнокомандующего) и крупных воинских контингентов (гарнизона Петрограда). Развернувшееся вслед за этим в России в самых острых и непримиримых формах противоборство политических сил, среди центральных вопросов которого стоял вопрос продолжения войны, уже не могло обойти стороной армию.

В период с марта по октябрь 1917 года именно армия стала ареной жестоких, нередко кровавых столкновений. Известие об отречении Николая II и последовавшее за ним обнародование Приказа № 1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов как на фронте, так и в тылу вызвало самую бурную реакцию со стороны солдатской массы, выразившуюся в первую очередь в многочисленных фактах насилия над офицерами. Сводки сведений о настроении в действующей армии, составлявшиеся в Особом делопроизводстве Управления генерал-квартирмейстера штаба Верховного главнокомандующего, пестрят сообщениями о подобных эксцессах. В телеграмме главнокомандующего войсками Северного фронта начальнику штаба Верховного главнокомандующего от 6 марта говорится: «Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии, нередко Георгиевских кавалеров, в без-выходное положение. Аресты эти произведены в Пскове, Двинске и других городах. Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоружение офицеров, в т. ч. едущих на фронт»[37].

Было бы неверным преувеличивать роль и влияние радикальных политических партий на солдат, особенно в первые месяцы революции. Для малограмотной (по существу неграмотной) солдатской массы фронта и тыла офицер стал «приверженцем старого режима» (то есть контрреволюционером), основным заинтересованным в продолжении войны лицом. В свете этой нехитрой логики, господствовавшей в солдатской стихии, неподчинение командирам и нарушение воинской дисциплины становилось проявлением революционной доблести.

В течение всей весны и лета продолжались самочинные расправы над командным составом, причем их жертвой мог стать как командир части, так и любой случайно попавший под руку офицер. В действующей армии и в запасных частях подобные факты исчислялись сотнями.

За развалом дисциплины не могло не последовать катастрофического падения боеспособности частей и соединений. Фронтовые донесения рисуют нам крайне неприглядную картину. «Дивизии 11-й и частью 7-й армии бежали под давлением в 5 раз слабейшего противника, отказываясь прикрывать свою артиллерию, сдаваясь в плен ротами и полками, оказывая полное неповиновение офицерам. Зарегистрированы случаи самосудов над офицерами и самоубийств офицеров, дошедших до полного отчаяния. Немногие пехотные и все кавалерийские части самоотверженно пытались спасти положение, не ожидая никакой помощи от обезумевших бегущих полков. Сообщены возмутительные факты, когда дивизия отступала перед двумя ротами, когда несколько шрапнелей заставляли полк очищать боевой участок. Были случаи, когда горсть оставшихся верными долгу защищала позицию, в то время как в ближайших резервных частях шли беспрерывные митинги, решая вопрос о поддержке, а затем эти части уходили в тыл»[38]. Безусловно, что разложение коснулось различных частей далеко не в одинаковой мере. Считалось, что войска Северного и Западного фронтов, находившихся ближе к столице и промышленным центрам страны, подверглись разложению гораздо сильнее, нежели войска Юго-Западного и Румынского фронтов; пехотные части на фронте и запасные в тылу были куда менее благополучны в сравнении с фронтовыми кавалерийскими и артиллерийскими частями. Но даже в конце 1917 года на фронте еще оставались боеспособные части, причиной чему могли быть офицеры, пользующиеся подлинным солдатским уважением, либо комитеты, которые при поддержке наиболее здоровой части солдат сумели сохранить в своих частях относительный порядок.

Подобное положение на фронте и в армии в целом самым неблагоприятным образом влияло на настроения офицерского корпуса. Офицерство, которое на третьем году войны было совершенно неоднородно как в социальном, так и в политическом отношении, в основном приветствовало Февральскую революцию или же оставалось к ней нейтральным. Однако происходящие события могли лишь оттолкнуть большинство офицеров и привести в лагерь ее противников, чему немало способствовала противоречивая позиция, а скорее всего, отсутствие четкой позиции Временного правительства, которое, с одной стороны, стремилось использовать офицеров для агитации в пользу верности союзникам, а с другой – указывало на военные круги как главного виновника затягивания войны. Чувства фронтового офицерства наиболее точно отражает дневниковая запись подпоручика А.И. Лютера: «Сидишь, как пень, и думаешь о грубости и варварстве. Не будь его, ей-богу, я бы был большевиком… Будь все сделано по-людски, я бы отдал им землю и дворянство, и образование, и чины, и ордена… Так нет же: бей его, помещика, дворянина, бей интеллигента, буржуя, пей его последние соки. И конечно, я оскорблен, унижен, истерзан, измучен»[39]. К этому можно добавить, что подавляющее большинство офицеров в 1917 году не были «буржуями», не имели ни земли, ни дворянства, отчего, надо полагать, их растерянность и обида становились только больше.

В сложившейся ситуации наиболее энергичная часть генералитета, офицерства и военной общественности страны реагировала на происходящее в духе революционной обстановки, пробудившей активность самых различных социальных кругов. В короткий срок по всей стране возникает целый ряд общественных организаций, имевших целью поддержание в армии и обществе воинского духа и традиций: Военная лига, Военный союз «Личного примера», Союз георгиевских кавалеров, Союз увечных воинов, «Единение, честь родины и порядок», «Армия чести», «Союз воинского долга», «Добровольцы народной обороны» и многие другие.

В мае в Ставке был образован Главный комитет Всероссийского союза офицеров армии и флота, провозгласивший своей целью защиту профессиональных интересов офицерства. В уставе организации среди главных задач ее деятельности определялась борьба с пропагандой и противодействие выступлениям «отдельных лиц и групп, имеющих целью расстроить основу армии и флота»[40]. Союзу, председателем которого являлся столь авторитетный военный руководитель, как генерал от инфантерии М.В. Алексеев, удалось добиться преимущественного влияния в офицерской среде и военных учебных заведениях. Не ограничиваясь борьбой с большевистским влиянием в войсках, Союз офицеров предпринимал масштабные мероприятия по координации своей деятельности с другими военными организациями и армейским командованием. При этом Главный комитет Союза в своей работе использовал все возможности, которые открывало ему присутствие при Ставке, обращаясь при необходимости непосредственно к командующим соединениями и начальникам штабов.

Однако многие организации и кружки, возникавшие тогда в военной среде, носили конспиративный характер и создавались явно с целью их использования при установлении военной диктатуры. Одна из первых подобных организаций была основана на Юго-Западном фронте генералом А.М. Крымовым. Другой пример такой работы относится к весне 1917 года, когда в Петрограде генерал-майором бароном П.Н. Врангелем и графом А.П. Паленом была создана тайная военная организация со своим штабом, разведкой, хорошо поставленной связью, опиравшаяся на молодых офицеров армейских и гвардейских частей столичного гарнизона. Врангелю и Палену удалось распространить свое влияние на целый ряд воинских частей и военных училищ и организовать несколько офицерских дружин[41]. Наиболее интересным является то обстоятельство, что деятельность Врангеля по созданию организации приходится на апрель, когда такие перспективы, как быстрый рост влияния большевиков и захват ими политической инициативы, в том числе в борьбе за армию, еще далеко не определились. Врангель дает понять, что не собирался возглавлять организацию сам, а готовил ее для известного военного лидера (по всей вероятности, Л.Г. Корнилова, командовавшего в тот период войсками Петроградского военного округа). Создается также впечатление, что, уезжая в июне на фронт, Врангель не знает, кому передать организацию, во всяком случае более о ней он не упоминает.

В поисках способов оздоровления армии командование и сторонники дисциплины и порядка обратились к идее добровольческих формирований. В годы войны фронтовая действительность нередко диктовала необходимость создания различного рода «нестандартных» подразделений: охотничьих команд, партизанских отрядов и т. п. (интересно заметить, что известные белые военачальники Б.В. Анненков, В.М. Чернецов и А.Г. Шкуро приобрели известность как партизанские командиры еще на германском фронте). Поэтому характерной для весны – лета 1917 года мерой по поддержанию боеспособности войск на фронте стало возникновение особых частей смерти, ударных и штурмовых частей из добровольцев фронта и тыла.

В мае приказом командующего 8-й армией Юго-Западного фронта генерал-лейтенанта Л.Г. Корнилова капитану М.О. Неженцеву было разрешено сформировать 1-й ударный отряд штаба 8-й армии из добровольцев-фронтовиков – государственно и патриотически настроенных офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Так началась история одной из известнейших в дальнейшем частей белой Добровольческой армии. Отряд, переименованный вскоре в Корниловский ударный (с 1 августа Корниловский ударный полк трехбатальонного состава), показал себя одинаково стойкой и надежной воинской частью и в боях июньского наступления, и в акциях по «приведению в чувство» некоторых фронтовых частей. В результате августовского корниловского выступления полк оказался под угрозой расформирования. Командованию удалось сохранить его, включив в состав Чехословацкого корпуса и переименовав в Славянский ударный полк. К октябрю на всех фронтах было сформировано до 40 ударных батальонов из добровольцев-фронтовиков. Многие из них приняли участие в боях и могли считаться серьезной опорой командования. Однако своей основной функции – оздоровления армии личным примером – они так и не выполнили. Осенью неоднократно имели место случаи, когда командование использовало ударников для наведения порядка и в тыловых гарнизонах[42]. Результат можно считать закономерным: солдатская масса возненавидела их, примерно по тем же причинам, по которым ранее возненавидела казаков. Дело иногда доходило до кровавых эксцессов и столкновений[43]. С другой стороны, в период Октябрьского переворота ударники сами уже не отличались единством в желании защищать Временное правительство. Так, личный состав Дивизиона смерти Кавказской кавалерийской дивизии в подавляющем большинстве отказался выполнить приказ и выступить на подавление большевистского выступления в Минске. Впоследствии дивизион стал ареной бурных столкновений между сторонниками Совета и Комитета спасения революции[44].

Другой инициативой, возникшей опять же на Юго-Западном фронте в мае 1917 года, стал проект формирования ударных частей из добровольцев, навербованных в тылу, автором которого можно считать капитана М.А. Муравьева. 23 мая Верховный главнокомандующий А.А. Брусилов своим приказом утвердил «План формирования революционных батальонов из волонтеров тыла»[45] первоначально для Юго-Западного фронта. На состоявшемся 3 июня в Петрограде совместном заседании столичных организаций Военного союза «Личного примера», Союза георгиевских кавалеров и Совета Союза казачьих войск был образован Всероссийский центральный комитет по организации Добровольческой революционной армии (ВЦК ОДРА) под председательством капитана Муравьева[46]. 13 июня Верховный главнокомандующий утвердил новый «План формирования революционных батальонов из волонтеров тыла», который определял источники комплектования и порядок вербовки волонтеров, а также устанавливал структуру органов, ведающих формированием. Согласно «Плану…» предполагалось создание комитетов по формированию ударных революционных батальонов при штабах всех фронтов и армий. При Ставке утверждался Центральный исполнительный комитет по формированию революционных батальонов[47], который возглавил подполковник Генерального штаба В.К. Манакин. Однако функции двух центральных органов не были должным образом разграничены, и это не добавляло четкости в их взаимодействие.

Вербовка волонтеров проводилась из «революционной молодежи среди учащихся, рабочих, интеллигенции и вообще всех граждан России, необязанных военной службой или еще не призванных в ряды армии, возрастом не моложе 17 лет, за исключением лишенных прав по суду»[48], а также из запасных полков Петрограда, Москвы и прочих тыловых частей, из юнкеров военных училищ и школ прапорщиков. Офицерский состав пополнялся за счет добровольцев, находившихся в тылу и резерве.

Всего с июня по ноябрь велось формирование около 40 ударных революционных батальонов, на фронт же попали и реально участвовали в боях менее одной трети. Наиболее организованными показали себя отряды, сформированные из юнкеров. На Румынском фронте активно участвовала в боях, неся потери, ударная команда юнкеров Одесского военного училища и 1-й и 2-й Одесских школ прапорщиков[49]. В то же время командование, полагая эти части вполне надежными, применяло их и для выполнения заградительных функций. Так, юнкерский ударный батальон под командованием капитана К.С. Попова восстановил порядок на Проскуровском железнодорожном узле после немецкого прорыва под Тернополем, остановив бегущие войска на шоссе Гусятин – Проскуров[50].

В целом обстановка, царившая летом 1917 года на фронте и в тылу, не могла не наложить своего отпечатка на добровольческую кампанию, которая приобрела серьезные масштабы (к началу августа было навербовано около 40 тыс. волонтеров). Сама идея формирования добровольческих частей как опоры командования и образца для войск армии, как отрицания развала дисциплины и воинского порядка, дискредитировалась неразберихой и импровизацией в работе руководящих органов. Недостатки эти сказывались в первую очередь в отсутствии серьезного отбора добровольцев. В резолюции армейского комитета тыла Северного фронта от 23 июля 1917 года указывалось, что в ударные батальоны направлялись солдаты расформированных частей, дезертиры, солдаты маршевых рот и частей, предназначенных к отправке на позиции, а также подростки, бежавшие из дома[51]. Не оправдались и надежды на то, что волонтеры, будучи на фронте, сохранят политическую благонадежность. Например, в октябре 1-й батальон «Свобода, Равенство и Братство» Юго-Западного фронта имел в своем составе 42 большевика – одну из самых мощных ячеек РСДРП(б) в 6-м армейском корпусе[52].

Весьма бурную деятельность по созданию добровольческих формирований развивала такая общественная организация, как Военная лига. Благодаря тесным контактам с Главным комитетом Союза офицеров, ей удалось получить разрешение формировать свои отряды во фронтовой полосе. На заседании Главного совета лиги 29 июня было решено начать формирование на Северном фронте, как наиболее близком к столице. Тем же постановлением образовывался новый орган – Комитет по организации добровольческих рот, который возглавил член Совета капитан Л.Л. Малеванов и в который вошли представители от организаций «Единение, честь родины и порядок», «Армия чести», «Союз воинского долга», «Добровольцы народной обороны», «Организации кн. Мещерского» и ряда других. Добровольческие роты планировалось формировать и на Юго-Западном и Румынском фронтах, но уже в порядке второй очереди[53]. Нам не удалось обнаружить данных о добровольческих подразделениях, сформированных Лигой, однако существуют свидетельства о том, что некоторые части настойчиво просили присвоить им наименование ударных частей или «частей смерти», непосредственно обращаясь в Военную лигу[54].

Реализацией самостоятельного добровольческого про-екта занимался Союз георгиевских кавалеров. Суть его состояла в формировании войсковых соединений, напоминавших ударные батальоны, но с существенной особенностью – вступить в них могли только георгиевские кавалеры, имеющие любую георгиевскую награду. Первая Георгиевская часть возникла задолго до февральских событий. 8 июля 1916 года сформированный несколькими месяцами раньше батальон для охраны Ставки Верховного главнокомандующего был переименован в Георгиевский батальон для охраны Ставки. Отныне комплектование его должно было вестись за счет нижних чинов и офицеров – георгиевских кавалеров[55].

В июне 1917 года Союз георгиевских кавалеров приступил по собственной инициативе к формированию Георгиевских подразделений, образовав так называемые исполнительные комитеты в Анкермане, Гомеле, Екатеринославе, Костроме, Киеве, Петрограде, Николаеве, Симферополе, Ржеве, Рязани и других городах[56]. По некоторым данным, георгиевцы достаточно хорошо проявили себя в боях летом 1917 года, однако и здесь в полной мере проявились быстрое разложение солдат и политическая апатия основной массы офицеров.

К августу Союз решил расширить рамки формирования своих подразделений. В резолюции конференции делегатов отделов Союза от 1 августа 1917 года говорилось о необходимости «ходатайствовать о выделении Георгиевских кавалеров в отдельные команды в крупных центральных [городах] глубокого тыла и по мере надобности пополнять ими запасные бригады Георгиевских кавалеров в четырех военных округах, находящихся на театре военных действий»[57]. 12 августа Верховный главнокомандующий Л.Г. Корнилов подписал приказ № 800 о формировании четырех Георгиевских запасных полков в Пскове, Минске, Киеве и Одессе, то есть по одному на каждый фронт. Полки эти сводились в Георгиевскую запасную бригаду, командир которой непосредственно подчинялся Верховному главнокомандующему, и должны были использоваться только в самых крайних случаях. При вступлении в подобные части все георгиевские кавалеры были обязаны дать специальную подписку, обязуясь служить «не за страх, а за совесть», беспрекословно выполнять приказы начальников и, главное, «везде и всегда поддерживать Временное правительство впредь до установления Учредительным собранием нового образа правления»[58].

Планы создания Георгиевской бригады реализовать так и не удалось. В реальности существовал лишь 1-й полк в Киеве, формированием которого энергично занимался 29-летний георгиевский кавалер полковник И.К. Кириенко, однако до октября 1917 года оно так и не было завершено.

Примечания