Мерцание зеркал старинных. Подчинившись воле провидения
- -
- 100%
- +
– Анюта, а что, разве такое возможно, чтобы живого человека истязали, унижали, уничтожали, дабы он стал более чистым? Разве Бог, видя это, возрадуется? Объясни мне, может, я чего не понимаю. И скажи еще, с чего они взяли, что я приближенная царицы и живу во дворце. Что они, тебя спрашивали? Что ты им сказала?
– Они предложили мне присоединиться, стать одной из них, покинуть вас. Они мне долго толковали, чем такие барышни вредны. Они, дескать, юношей развращают непотребными какими-то отбросами… много чего болтали, посулами заманивали, все по-разному. А Тимофей…
Когда она вспомнила про Тимофея, я начала улыбаться, думая, что она сейчас скажет, как хозяйский сын защищал меня. Мне показалось, что я ему понравилась, и я думала, что в этой враждебной деревне у нас есть как минимум один союзник. Но Аня, будто уловив мои мысли, сказала:
– Зря вы, барышня, размечталися, что Тимофей воспылал к вам великой любовью. Ошибаетесь. Тимоха, наоборот, мне всяческие знаки оказывал. Да ежели хотите знать, он мечтает удержать меня здесь. Он с матерью секретничал, так Вера сказывала, что он никогда не видывал таких красивых девушек, как я, такого роста высоченного…
Я ее перебила:
– Ага, и с лапищами как у медведя, и с голосом таким, что стекла в домах трескаются, и коса у тебя как пенька корабельная, и вид ты имеешь, прости Господи, особенно с дороги, ну прямо обворожительный! Так что не обольщайся! Они тебе этого Тимоху подсунуть пытаются, только чтобы меня еще больше оскорбить.
Анна вдруг вспыхнула и гневно отрезала:
– Уж не знаю, понравится вам, барышня, али нет, а я так отвечу. Это почему ж вы думаете, что вы одна такая распрекрасная и тока вас одну любить-то можно?! Тока вас все и желают! Ошибаетесь, я вам так скажу, очень обидны мне слова ваши. – Анюта гордо вскинула голову, так что коса отлетела за спину. – Мы с вами уже много вместе прошли, пуще того, грех на нас страшный на обеих – кровавый. И всё это было сделано по вашей дурости, потому что меня вы слушать никогда не желаете. Я вот как возьму щас да соглашусь, и пусть они вытворяют с вами что хотят, хоть тут удерживают, хоть по кускам в столицу посылают. Так вам всем и надобно, боярам да дворянам, все беды у простого народа, и правда, от вас. Буду думать, какое решение принимать!
Аня тяжело засопела, а потом добавила:
– Может, и примкну к ним, и всю свою семью потом сюда перевезу, чтобы на природе жить, старыми правилами, которые мне, скажу как на исповеди, по сердцу. Близки мне их думы! Всё, что сказывают, тоже близко. И что войну они ведут за свою веру да за свое право на светлую жизнь – близко!
– О-о-о-о! Слов-то каких крамольных набралась, – усмехнулась я, но Аня, словно не слыша меня, продолжала:
– И не хочу я более говорить с вами, барышня. Вы всё собой похваляетесь, красотой своей упиваетесь. Будто нету краше да лучше вас никого на всём белом свете! Поглядим ишшо, кто из нас в конце на коне останется и кто прав будет. Узнаем, кому повезло более, кто из нас двоих счастлив будет. Я обычная деревенская девка, простой жизнью живу, обычными чувствами. Или вы – со сложностями своими, и… и-и-тикетами, кривляньями да танцеваньями. Хорошего и светлого-то в вас что? Кто из нас будет в выигрыше – еще поглядим!
На этих словах она улеглась, отвернулась к стене и проговорила, словно не мне, а стенке:
– Вот, извольте, кушайте на здоровье. Там хлеб и картошка, курятина горячая, молоко ваше треклятое – пейте, ешьте, если вам кусок в горло полезет после нашего разговора… после обиды, которую вы мне нанесли.
Тут она окончательно замолчала и обиженно засопела, желая показать, что спит. Я слушала ее чуть ли не с открытым ртом: никогда до этого прислуга так со мной не говорила. Я понимала, что она унизила меня, но продолжала есть картошку. Почему-то не убавилось у меня аппетита, как-то лезла она мне в горло, и не давилась я ею даже. Откусив кусок мягкого хлеба и запив его молоком, я наконец-то насытилась.
– Посмотрим, посмотрим, и правда, интересно… Кто же всё-таки в выигрыше-то останется? – усмехнулась я зло. – Ишь, выискалась, учить она меня взялась. Да оставайся! Скатертью дорога! Хочешь смотреть?! Смотри, как твою барышню на куски раздирать будут и по частям в столицу отправлять – как ты там сказала… Значит, таково твое черное сердце, такова твоя маленькая низменная душонка. Не думала я, что ты такая, Анюта. Пальцем тебя поманили?! Беги, только не споткнись. Хочешь посмотреть, кто в выигрыше останется? Ну что ж, посмотрим.
Но она уже ничего не отвечала, а меня это всё больше злило. Я взяла картошину – да как запущу в нее. Анька только вздрогнула, но не повернулась, лишь, немного помолчав, соизволила пригрозить:
– Если вы еще в меня что-то кинете, я засуну вам это так глубоко, что вы никогда вытащить не сможете, так и будете с этим всю жизнь ходить.
Я почему-то не сомневалась, что она именно так и сделает, и не стала ее больше беспокоить. Сна не было ни в одном глазу, наоборот, после еды появилась энергия. Я всё размышляла над тем, что сказала Аня: «Как же мне отсюда выбраться и что теперь делать?» Я уже подумывала извиниться перед Анютой, ведь я даже не подозревала, что мои шутливые речи так обижают ее. Я всегда разговаривала так раньше, и почему-то ее это не задевало, но больно ранило именно сейчас. Засыпала я с уверенностью, что нужно эту ситуацию как-то выправлять.
Проснулась от того, что кто-то дышит рядом. Передо мной на корточках сидел Тимофей и пристально смотрел – не на меня, а на сладко спящую Анну. Кажется, он собирался потрогать ее. Я шикнула:
– Как ты смеешь к барышне приставать, пока она почивает?
Он глянул на меня пренебрежительно:
– К барышне?! Да я об барышню сроду руки марать не стану. Ишь ты, барышня выискалась. Тьфу на тебя! Свинушка.
И отвернулся от меня, продолжая смотреть на Аннушку и пытаясь погладить ее по руке. Но только он дотронулся до нее, она вздрогнула и тут же подскочила. Спросонья не поняла, кто тут, схватила первое, что попалось под руку, и огрела его крынкой из-под молока. Остатки вылились прямо ему на голову.
Я даже обрадовалась такому повороту событий: «Наверное, Анька подумала, что это я ее бужу да подлизываюсь. Так тебе и надо, прыщ поганый, обзываться вздумал. На куски меня резать собрался». Тимофей разразился бранью, но, видя перепуганное Анькино лицо, добавил уже спокойнее.
– Ай, дура, чего ты делаешь, я ж с добром к тебе пришел.
Анька перепугано захлопала глазами, и ее грубый голос вдруг стал настолько тоненьким, что я чуть не рассмеялась.
– Ой, Тимошенька, это ты… а я-то подумала, что это… это… – и на меня головой кивает. – Подумала, что это она опять меня изводит, чевой-то приказать хочет.
Он стряхнул с себя черепки и остатки молока и грозно проговорил:
– Что, Аннушка, она тебя изводила? Истязала? Может, думала, что она тута госпожа и ведет себя по бесовским законам? Так-то она пыталася с тобою обращаться? Дак я вмиг сие поправлю, токмо скажи.
Честное слово, мне было интересно наблюдать эту сцену: «Неужели Анька и вправду Иуда? Вот тут-то оно всё и прояснится», – с сожалением подумала я.
Анька потупила взор и продолжала пищать:
– Нет, нет, Тимошенька, прошу, не надобно ничего делать. Хотя барышня у меня и вздорная, взбалмошная, и характер у нее прескверный… на этих словах Анька сделала паузу и посмотрела на меня долгим сердитым взглядом, – но ничего не могу поделать, Тимошенька, люблю я ее пуще сестры родной. У меня ж там далеко-о-о, дома, в родной избе, остался маленький братик. Она любит его очень, и Кузенька тем же ей отвечает. Очень уж он переживает за нее, страдалец. Строго-настрого наказывал за ей присматривать и всякие глупости не давать творить. Я и пообещала. На тот момент он до конца еще не выздоровел, болезный он у нас шибко. Так что ты прости, Тимошенька, не могу барышне своей плохого пожелать.
Тимофей встал, выпрямился и важно произнес:
– Ну, дурь-то эту я из тебя выбью! Замужем за мною будешь, так по-другому на нее смотреть станешь. А пока мы эту свинушку тута подержим. Сама за собой ухаживать и всё сама делать научится. А еще я попрошу – и из барышни станет она твоей горничной девкой и тебе служить будет! Опосля свадьбы одевать-раздевать тебя станет, послужит, как ты ей когда-то служила.
Я смотрела на всё это большими глазами и не понимала, как она может так говорить обо мне? Что же это такое? И как Анна может слушать подобные слова, даже не пытаясь вступиться?
А он еще добавил:
– Мать моя видящая, она всё знает. И про нее тоже знает. Ей бы не кобениться, а подобру с тобой остаться. Так она хотя бы жить будет, пусть и не такой распрекрасной жизнью, как сама себе напридумывала. Но хоть жизнь ее продолжаться будет. Ну да Бог с нею. Ей, свинушке, не велено вниз спускаться, если чего хочет – принесут. Умыться дадут и нужду справить. Я за сестрой пришел, ей есть пора, и за тобой, Аня: хочу, чтоб ты всё время рядом была.
Я от негодования фыркнула.
– Да как ты… – и не успела сказать «смеешь».
Анна посмотрела на меня так, что в ее взгляде я увидела всё: и прощение, и любовь ко мне, и недоверие этому Тимофею, и исходящую от него опасность. Я осеклась и решила не испытывать судьбу: нутром почувствовала, что, если я хоть что-то скажу, худо мне будет. Я молча закивала и осталась сидеть на тюфяке, подтянув под себя ноги. Вежливо и тихо попросила Аню принести мне попить и, может, корочку хлеба. Тимофей передразнил меня:
– Ой, корочку хлеба ей принесите, гляньте, какая бедняжечка, – и повернулся к Анне. – Анька, не смей ей верить, не смей! Змея она подколодная, змеища, – мать моя сроду не ошибалась!
Анна спокойно встала и, не сказав мне ни слова, пошла за этим поганцем Тимохой, прихватив с собой девочку.
Дверь закрылась, и я осталась в темноте. С ужасом понимая, что девочку-то он увел, а тетку оставил, я с испугом прислушалась. Было слышно, как она тихонечко повизгивает. Я сидела и боялась вздохнуть, чтобы не выдать свое присутствие. От страха не могла пошевелить ни ногой, ни рукой. Вдруг я услышала учащенное дыхание, оно приближалось, и я поняла, что женщина подходит ко мне. Сообразив, что сильнее бояться просто невозможно, я резко вскочила и пошла ей навстречу, громко спрашивая:
– Чего тебе от меня надобно? Чего ты хочешь? Чего тут дышишь?
В ответ она начала хохотать. Сначала это было похоже на вскрики дикой птицы, потом раздались грубые гортанные звуки, словно звериный рык. Если бы я могла видеть эту зловещую картину, то, наверное, умерла бы от страху, но темень стояла непроглядная. Я боялась наткнуться на сумасшедшую, попасть ей прямо в руки. Мне отчего-то казалось, что она показывает на меня пальцем. Обойдя ее, я подбежала к люку и начала стучать что было силы:
– Выпустите меня, я хочу в туалет, выпустите, вы обещали, что дадите мне справить нужду.
Глава 51. Вера
Крышка резко откинулась и с грохотом ударилась об пол. На лестнице стояла Вера со свечой. Увидев ужас на моем лице, она отшатнулась.
– Ты что, что такое увидела? В себя заглянуть умудрилась? Что тебя как испугало? Только ты сама себя напугать можешь, да твоя собственная участь может вызвать такие чувства… Так что же ты увидела?
– Здесь находится умалишенная, мне очень страшно быть с ней в одном помещении.
Она усмехнулась:
– Для кого умалишенная, а для кого ангелом поцелованная. У нее гораздо больше ума, простоты и святости, чем у тебя.
Вера прошла вглубь комнаты, осветила женщину, и я увидела, что она сидит на топчане Вериной дочки, свернувшись калачиком и изображая маленькую девочку, за которой ночью приглядывает. Там лежала кукла, женщина нянчила ее и что-то бормотала себе под нос, чем напугала меня еще больше. Вера подошла к ней, стала гладить по голове и все повторяла:
– Ну что, Марийка, как ты, Марийка?! Как ты с этой непотребной рядом спала? Не обижала она тебя? Марийка, моя маленькая, самая смышленая, самая красивая сестренка, как ты себя сегодня чувствуешь? Может, что-то поменялось и ты спустишься вниз и наконец-то соединишься с нами? Ведь мы по тебе скучаем и хотим быть с тобою вместе.
Та замотала головой, замычала что-то бессвязное и отвернулась. Накрывшись одеялом, начала громко сопеть, делая вид, что спит. Вера отошла от нее, и я поняла, что из ее глаз катятся горькие слёзы. Хозяйка повернулась ко мне и злобно сказала:
– Вот, посмотри, что твоя царица и ее режим сделали с моей сестрой. Они всё в ней разрушили, растоптали и погубили. Такие же как ты «важные птицы». Да где тебе понять простого человека, разве ж ты ведаешь горести и чаяния простого люда!
Боль, отчаяние, горе слышались в голосе Веры, и я поняла, что она очень сильно переживает за эту женщину, свою сестру. Видно, с ней приключилась беда, и это как-то связано с влиятельными персонами в столице. В том, что с ней произошло, был замешан либо двор, либо кто-то из высшего сословия.
– Вера, пожалуйста, дайте мне спуститься вниз по нужде. И где Анна? Я хочу говорить с ней.
Она усмехнулась.
– Ну, раз хочешь, иди. Коли не боишься честного народа, не боишься встретиться лицом к лицу с теми, кого всегда презирала и кого ровней не считала.
– Я никого не ставлю ниже себя, вы глубоко ошибаетесь, считая меня высокопоставленной особой. Я обычная девушка и не виновата, что родилась в богатой и уважаемой семье. Я выросла на дворе вместе с крестьянскими детьми и была этим очень довольна. Это самые счастливые воспоминания, которые я храню.
Но она словно не слышала и не верила мне.
– Ну как же, небось матушка-то твоя – разгульница, невенчанная женка безбородого нечестивца.
Я подошла к ней вплотную и тихо сказала:
– Не смейте так говорить о моей матери. Вы не знаете, кем она была, и никогда не узнаете. Вы не смеете ее оскорблять, я этого не потерплю. Пусть меня хоть на кусочки порежут, но если вы еще хоть раз позволите себе непочтительно высказаться о моей родительнице, вас постигнет самая страшная участь.
Я бросила это ей в лицо, и от неожиданности Вера оторопела. Она уже привыкла, что я испытываю перед ней страх и какое-то благоговение. Поднеся к моему лицу свечу, она начала внимательно всматриваться в него и вдруг тихо сказала:
– Прости, больше я твою матушку не трону, вижу в твоих глазах, что правду говоришь.
Отодвинувшись в сторону, она пропустила меня вперед. Я спускалась по лестнице к ней лицом и повернулась, только преодолев последнюю ступеньку и оказавшись на полу. Тут я увидела огромного мужика с черными кудрявыми волосами и косматой бородой. Он буравил меня маленькими глазками. Потом за мною следом спустилась Вера, и он спросил:
– Эта что ли?
Она как-то неуверенно кивнула.
– Да, ты не лезь, я сама с ней разберусь, сама буду задуманное вершить.
Вера поспешила взять меня за руку, накинула на плечи пуховый платок и вывела из горницы. Показала, где можно справить нужду и умыться.
– Ты потом в дом сразу не ходи. На задворки зайдешь, там огород и маленькая сараюшка. Хочу с тобой с глазу на глаз поговорить, чтобы не слышал никто.
Я поспешно согласилась, сделав кроткое лицо и всем своим видом показывая спокойствие и покорность судьбе. Она подняла вверх палец, склонила голову набок и прищурилась:
– Не ври, слышишь, не ври мне, Наташка, не смей обманывать. Я всё-всё про тебя знаю. Только-только ненавидеть тебя перестала! Не порть обедню.
Вера развернулась и резко начала удаляться в сторону дома, откуда с крыльца выглядывал ее сын Тимофей. С ним стояла и Анна, испуганная, бледная, она как-то вся поникла и уже не казалась великаншей.
Пошли вторые сутки нашего здесь пребывания, пробил полдень. «Хорошо бы пробраться на конюшню, проверить, не сделали ли они чего худого с моими лошадьми», – подумала я, когда умывалась из ведра, которое стояло на краю колодца. Закончив свой нехитрый туалет, я двинулась туда, куда просила Вера.
Мне стало любопытно, что она хочет поведать или спросить. Почему-то было предчувствие, что это будет не пустой разговор. Я начала обходить дом, чтобы попасть в сарайчик, нашла огород, удивилась количеству земли, предназначенной для посадок. Оглядев ухоженные владения староверов, поймала себя на странной мысли: «Труд человеческий, если его вкладывать с хорошими побуждениями и мыслями, всегда приносит щедрые плоды». За огородом нашелся небольшой сарайчик, покосившийся домик из изъеденных лишайниками и плесенью досок. Он сильно отличался от добротных построек поселка. Мне было страшно и противно не то что заходить туда, а даже до двери дотрагиваться, такая она была ветхая и неказистая. Я так и не решилась войти, а осталась стоять рядом, ждала, когда же появится хозяйка.
Ее не было очень долго. Потом я увидела, что Вера приближается ко мне и жестом велит войти внутрь, чтобы меня никто не заметил. Я поискала платок, чтобы им взяться за грязную ручку, но не нашла и никак не могла преодолеть свою брезгливость. Наверное, это было написано на моем лице, потому что, подойдя, она произнесла с усмешкой:
– Что, Наташка, брезгуешь? Эт что! Тебе еще не такую грязь увидеть и пощупать придется.
И сама толкнула дверь да шутливо мне поклонилась, пропуская вперёд. Зашла следом. Я поняла, что в этом сарайчике хранят лопаты и прочую утварь для работы на огороде.
– Проходи дальше и сбрось с себя маску, которую надела. Ты можешь обмануть кого хочешь, только не меня. Я вижу тебя насквозь, какая ты есть, какой тебя матушка родила. Мне нравится то, что я вижу. Сначала я была ослеплена, гнев закрыл от меня твою истинную природу. Когда ты заговорила о матери, всё сразу прояснилось, словно ты была обмазана глиной, а потом она потрескалась и осыпалась с тебя. Я увидела девчонку, которая слишком горда, чтобы жить как все, слишком умна, чтобы принадлежать светскому обществу и вписываться в его узкие рамки. Для этого ты слишком свободна.
Она подошла ближе.
– Мне нравится, как ты мыслишь, я знаю и от кого ты рождена, и что тебя ждет.
Удивительно, но речь ее была в тот момент совершенно чистой, без всяких присказок и просторечий, словно говорила со мной не жительница деревни староверов, а образованная особа. Я уцепилась за слова Веры и спросила:
– Можете ли вы описать судьбу моей матери? Жива ли она, или ее давным-давно нет и я зря надеюсь когда-нибудь ее увидеть?
Она положила руку мне на лоб и закрыла глаза, несколько минут стояла так, потом отдернула руку и, слегка приобняв меня, промолвила:
– Мать твоя, к сожалению… твоему, не ее… находится в лучшем мире. Оставь попытки ее найти, нету ее, Наташа, здесь, среди нас. Постарайся пережить это и принять то, что она ушла. Для нее такой исход – благо. Это лучше, чем если бы она жила на этом свете – не жила бы, а мыкалась.
От ее слов у меня подкосились ноги. Я села на корточки, и мне было уже безразлично, грязно тут или чисто.
– Мамочка, мама… как же так… – сокрушаясь, звала я ее.
Вера присела вместе со мной, и мне почему-то захотелось прильнуть к ней. Я положила голову на сухонькое плечо и очень тихо, почти беззвучно, без криков и истерик заплакала. Мои плечи тихонько сотрясались, и только по этому можно было понять, что меня душит горе. Для меня было страшно точно узнать, что мамы больше нет. В глубине души я все-таки наделась, что когда-нибудь смогу ее увидеть. Но, видимо, этому уже не суждено сбыться. Я почему-то сразу поверила пророчице, чувствовала, что она говорит правду и не пытается меня обмануть. Вера тихонько гладила меня по волосам, давая вволю выплакаться.
– Уезжать тебе, девонька, надобно. Бросать всё, вещи, лошадей – и уезжать.
Ее слова привели меня в чувство. Я вскочила.
– Лошади, как же я могла забыть! Как мои лошади?
Она улыбнулась.
– Вот ты заполошная, Наташка! Как ты можешь лошадей с матерью ровнять?
– Уж если вы говорите, что для мамы это лучший исход – уйти, так и не увидев, как я выросла, – так, наверное, и надо. Я почему-то верю вам и буду просить Бога, чтобы он упокоил ее душу. Скажите, как она покинула этот мир: ушла сама, заболела, или ее кто-то лишил жизни? Если кто-то посмел силой отнять у нее жизнь, я найду его, обязательно найду и в отместку заберу его жизнь.
На что Вера улыбнулась и сказала:
– Горячность свою лучше оставь. Повторяю тебе: свою жизнь пытайся отследить, ведь она утекает капля за каплей, покидает твою душу, твое тело. Чем ближе ты к своим страстям, тем сильнее поток уходящей из тебя жизни.
– Расшифруйте, Вера, я не понимаю, ни одного слова не понимаю.
– Не стану, девонька, и ни о чем предупреждать тебя не буду: мне запрещено! Прошу лишь об одном: отвратись от страстей, уйми гордыню, спрячь непокорность и поворотись лицом к высшим силам, к высшему разуму. Тогда, возможно, линия твоей судьбы поменяется.
Если честно, я не придала значения словам хозяйки, не хотела верить ее пророчествам. Мне казалось, что она зачем-то пытается запугать меня. И тут я взглянула на Веру и увидела, что она смотрит на меня с сожалением. В ее глазах больше не было ненависти. Грустно улыбаясь, она покачала головой:
– Ну что же, Наташа, лети! Лети на свой свет, ежели он так манит тебя, маленькая яркая бабочка.
Я кивнула ей и улыбнулась в ответ. Мне казалось, что ее слова не предвещают ничего плохого и сказала она только хорошее: впереди жизнь, яркий свет, а я легкая и красивая бабочка.
– Вера, Вера, – я взяла ее за руку, – как нам поскорее уехать отсюда? Мне кажется, что ваш муж не так благосклонен ко мне, как вы.
– Ты права, девонька. Мы хотим оставить у себя Анюту: она очень понравилась моему сыну, поразила его своей статью, своей косой. Душа его тоже не совершенна, упивается он своим тщеславием… задумал, чтобы дети его были на Анечку похожи – такие же, как она, огромные богатыри. Хочет собрать армию да царицу прогнать взашей.
Я усмехнулась.
– Аньки уж точно не хватит, чтоб целую армию народить. Она, конечно, баба крепкая, здоровая, деревенская, но нету в ней той твердости, той стойкости, которую он себе выдумал.
Вера кивнула и заулыбалась.
– Анна очень хорошая девушка, она любит тебя и очень переживает, хотя старается этого не показывать. Глупая… защищая тебя, она пытается играть в наши игры, жить по нашим правилам. Но от меня-то ничего не скроешь, я вижу, что Тимофей ей не нравится, даже если и вспыхнули в ней поначалу чувства, так это больше из-за тебя, девонька. Хотела нос тебе утереть, место твое показать – обидела ты ее сильно. А Тимофей в ней все чувства убил своим безграничным тщеславием. Она, видать, поняла, что хочет он ее как корову использовать, которая что ни год здоровых и крепких бычков приносит. Вижу уже, что не хочет она с ним оставаться и тем более замуж за него идти. Очень переживает по этому поводу, хоть виду и не кажет. Уезжайте вы скорее, уезжайте… неизвестно, что еще в голову взбредет и мужу, и сыну. Они ведь могут народ собрать, распять тебя на кресте да понести в Петербург, а там уж бросят али сожгут возле любого богатого дома, который им дворцом покажется.
Я призадумалась, как нам убежать. Она усмехнулась.
– Не думай, об этом, милая, не думай. Я вам сегодня ночью сама помогу. Лошади твои в порядке, особенно бес вороной. Очень он скучает по тебе, хочет видеть свою хозяйку. Да и гнедой почти в порядке, ногу ему подлечили, я думаю, к ночи совсем заживет. Уезжайте на рассвете, до того как солнце встанет, пока все спать будут. Я сама помогу, запрягу коляску и всё подготовлю, выведу вас и выпущу.
Я кинулась ей в ноги, стала благодарить.
– Спасибо, Вера, что вы так помогаете нам, и за то, что сказали о матери. Мне это очень важно было.
– Не благодари меня, Наташа, не за что. Ох и жалко мне тебя, ох и жалко… Ну да всё в руках Божьих. Я тебя обратно наверх провожу.
– Вера, пожалуйста, не ведите меня наверх, лучше я здесь, в грязи останусь, чем туда… очень уж меня пугает та женщина.
Она усмехнулась.
– Да ты не бойся. Ее зовут Мария, она сестра моя младшая. В городе она проживала, в Петербурге. Снасильничали ее сынки высокородные. Она работала у одного важного и богатого господина, была главная горничная у его сестры. Чем-то она хозяйку рассердила… Может, беда пришла из-за жениха. Тот к ней свататься приходил, а увидев Марийку, к ней симпатию проявил. Та, ведьма, злость затаила и отдала ее на растерзание старшему брату да друзьям его гулящим. Они поздно ночью с машкерада возвращались, пьяные были, схватили Марийку за волосы да спустили по всем лестницам в подвал. Она кричала сильно, но никто даже не вышел. И там, в подвале, снасильничали ее, избили, волосы состригли, лучинами горящими кожу жгли. Всю ночь издевались и там помирать кинули. Несколько дней не приходили, думали, умрет, а Господь сжалился над ней и память забрал, чтоб не мучилась. Вспоминать не хотела, что с ней сотворили, вот и лишилась разума, как я вижу, добровольно. Душу ее они растерзали, а от земного бытия, от разума она сама отказалась. С Богом, с ним одним только и говорит. Единственная, кого она принимает, это дочка моя маленькая. Ухаживает за ней, спит у нее в ногах, чтобы не боялась. Они на каком-то своем языке общаются. Ты не бойся ее, Марийку, она ничего плохого тебе не сделает.