Александр III. Истоки русскости

«Нам не дано предугадать…»

Задумчиво мудрая Тютчевская фраза о неведомости отзвука сегодняшних свершений во днях будущих, должно быть, обладает вечной истинностью. И в наши дни, обращаясь к далёкому былому, порой неожиданно встречаешь его живой отзвук совсем рядом, уже в твоё собственное время и в твоём родном крае. Никем не предугаданный, но несомненный!

…Выше мы уже говорили, что руководитель мышкинского просветительского кружка Федор Константинович Опочинин – это спутник детских лет Александра III и близкий друг и соратник его современника историка Семевского. Нам доводилось рассказывать о том, что в доме Семеновских Фёдор Константинович свёл близкое знакомство и установил тесное сотрудничество со многими достойными людьми того времени (в том числе со знаменитым художником-археологом Федором Григорьевичем Солнцевым). Очаг творческого исследовательского общения, создавшийся у Семеновских, породил немало содержательных и интересных дел. Одним из них стало совместное издание Ф. К. Опочинина и журнала «Русская старина» сборников писем местных русских людей. А другим благим начинанием явилась кампания по сбору средств на обновление надгробного памятника князю Артемию Волынскому.

Русские читатели, интересующиеся историей Отечества, помнят, что Артемий Волынский – это один из «птенцов гнезда Петрова», сподвижник великого императора, а впоследствии кабинет-министр императрицы Анны I.

Князь Артемий трагически закончил свою жизнь. Погубленный интригами временщика Бирона, он мученически погиб вместе со своими друзьями и единомышленниками. И их могилы в Петербурге у Самсониевской церкви вскоре были почти забыты, а надгробие горестно постарело и изветшало. Вот круг друзей Семеновского и стал хлопотать о возобновлении надгробного памятника несчастным сторонникам национальных начал в русской государственной жизни. Ими была объявлена подписка, и начался по всей России сбор средств.

Самый крупный единовременный взнос (тысяча рублей) поступил из мышкинской усадьбы Артемьева, принадлежащей древнему роду дворян Селифонтовых. И это не было случайностью. Ведь в нашем уезде издавна были владения князей Волынских, и последний представитель мужской линии этого рода являлся мышкинским помещиком и жил в мышкинской усадьбе. А его дочка вышла замуж за героя наполеоновских войн генерала М. П. Селифонтова! Так что в их лице породнились два славных рода, и потом не раз высказывалось желание объединить и фамилии, чтобы сохранить живую память об угасших князьях Волынских.

Селифонтовы – род с глубокой историей, идущей от виднейших новгородских бояр, вожаков республиканской самодостаточности «господина Великого Новгорода». Его прошлое сурово-трагично, но потомками сберегаемо и памятуемо. И Селифонтовы всегда считали себя относящимися к древнейшим и достаточно аристократичным русским фамилиям. И эта аристократичность с годами даже прибывала. Так, потомки последней Волынской династии соединили судьбу своих детей с рядом известных семей. Так Наталья Сергеевна Селифонтова стала женой князя Арчила Чавчавадзе, который и был затем хозяином Артемьева.

Род князей Чавчавадзе не нуждается в пространных «рекомендациях», он чрезвычайно древен и насчитывает немало знаменитостей.

Большинство их значительную часть своей жизни провели в российской Грузии, а вот князю Арчилу случилось пожить в нашем Артемьеве. Здесь он завёл конский завод и занимался разведением породистых лошадей.

Дальнейшие события жизни как всей России, так и усадьбы Артемьево были нерадостны – Первая мировая война, революция, коллективизация… Их волны смели и смыли, казалось бы, всякую память об имперских временах. Но «нам не дано предугадать…» Воистину не дано, и вот совсем неожиданно Артемьево по приглашению его новых ярославских хозяев посетил ни кто иной, как князь Зураб Чавчавадзе! Родственник князя Арчила, он с большим вниманием вникал в историю усадьбы и в беседах наших уважительно связывал её с историей всего нашего Отечества.

Особое внимание в разговорах наших с ним и его спутником князем Голицыным уделялось веку Александра III.

Наши гости отзывались о нём как о лучшем времени русского имперского XIX века, и как об упущенном историческом шансе без великих потрясений создать могущественное национальное государство. Они оба отмечали, что Царь-Миротворец обладал большой способностью «мягкой силы», включавшей личный пример, силу духа и разума и большую человеческую обаятельность.

Наши собеседники полагали, что Александру III в очень высокой степени было присуще чувство России, чувство родины, а его патриотизм был не казенно словесным, а трудолюбивым. Помнится, князь Голицын с тактичной аккуратностью (дабы не обидеть не слишком знакомых собеседников) оттенял в своих высказываниях мысль, что для этого императора, кажется, главным была даже не его собственная семья, которую он очень любил… И тем более не царская фамилия. А главным для него, должно быть, являлось всё русское общество, а особенно его национально мыслящая часть.

Князь Зураб был прямей в своих высказываниях. Он твердо подчеркивал, что, по его мнению Александр III относился к личностям, отличавшимся очень высокой энергетикой созидания. То есть этот правитель – один из тех редких людей, которые видят и понимают окружающий мир не только прекрасным, но и как бы нетерпеливо ждущим их активных забот!

…Вот такой была та богатая на размышления встреча. И постепенно и она тихо отошла в прошлое. Но вдруг, словно отклик на её главную тему, в центральной газете «Культура» целой страницей вышел материал Андрея Самохина, его интервью с Еленой Чавчавадзе.

Заслуженный деятель искусств России, создательница кинофильмов о больших событиях русской истории, Елена Чавчавадзе хорошо известна русскому обществу. В 2017 году на первом канале российского телевидения проходил её документальный фильм «Революция. Западня для России», рассказывавший о событиях 1905 года. А в дни своего интервью с «Культурой» Елена Чавчавадзе уже завершила фильм, посвящённый Александру III. Поэтому и всё общение с сотрудниками уважаемой газеты главным образом посвящалось личности и трудам этого императора.

Если говорить кратко, стараясь не повторять дословно все основные моменты собеседования, то Елена Чавчавадзе говорила об Александре III как о «мощной государственной фигуре, отодвинувшей на четверть века российскую смуту». Она спокойно размышляла о том, что Царь-Славянофил «не свернул, а развил, скорректировал реформы своего отца». А рассуждая об Александре III как о человеке, она с симпатией отмечает, что «он действительно был огромный, как былинный богатырь, с окладистой бородой вопреки тогдашней моде высшего света. Он воплощал, казалось бы, сам наш национальный дух…»

Автор серии исторических кинофильмов о предреволюционной и революционной России не избегает острых моментов советских исторических повествований об Александре III и решительно отметает их явную тенденциозность и откровенную лживость.

Она развенчивает мифы об антисемитизме императора, его малой культурности и столь же малой образованности и всю иную откровенно намеренную дезинформацию, которой революционеры подвергали его образ при жизни и после смерти. «Смешно говорить подобное о человеке, чьим любимым писателем был Ф. М. Достоевский, и кто одним из первых прочитал и внимательно изучил фундаментальный труд Н. Данилевского “Россия и Европа”».

Чавчавадзе не скрывает, что решающим поводом к созданию кинофильма о Царе-Славянофиле стало открытие в Ялте памятника Александру III, знаменующее определенный поворот не только в восприятии образа этого правителя, а и поворот от угодливого следования интересам Запада к самостоятельному суверенному пути России.

«…Нам не дано предугадать…» Но нам, краеведам, желающим ясней разглядеть наше русское прошлое, дано посильно проследить пунктирно слабую, но подлинную ниточку исторических перекликов, идущих от царского детства, от Фёдора Константиновича Опочинина, Михаила Семевского, князей Волынских, дворян Селифонтовых, князей Чавчавадзе в сегодняшний день, в котором образ Александра III, подлинно русского императора, воскрес в своей исторической подлинности. Он вновь привлекает и ободряет русских людей и в их числе и жителей самой срединной России, чьи предки имели счастье видеть этого могучего россиянина в своих родных местах.

«Царь-батюшка»

В душе русского человека – неосознанная тяга к патронимичной власти, мечта видеть главу государства не равным себе, но «отцом», «хозяином»

…Конечно, время всесильно. Конечно, в его власти туманом прошедших лет закрывать даже самые яркие былые события. И, конечно, его ветер уносит из людской памяти живую яркость даже и того, что безмерно волновало и восхищало наших предков Новые свершения, новые события, новые беды и радости – всё это встаёт неодолимой завесой между прошлым и нынешним. И всё же… И всё же…

И всё же людям новых времён бывает безмерно жаль прежних незапечатленных событий, подробные сведения о коих в своё время никто не догадался хорошо и полно положить на бумагу. Вот так и нам сегодня жаль, что касания жизни Царя-Миротворца судеб нашего края в своё время запечатлены были столь отрывочно и слабо, столь пунктирно и недостаточно. И чувство это, должно быть, свойственно не только нам. Краткий александровский век, предпринявший могучую попытку повернуть характер жизни гигантской империи на национальный путь, издавна привлекал многих и волновал их души сожалением о невозвратности таких земных деяний и желанием раздвигать завесы времени и обретать посильную различимость картин былого.

Вот, например, в рабочем кабинете замечательного национального писателя России Владимира Солоухина главную стену украшал большой портрет Александра III. Этого советского писателя (монархиста!) весьма интересовало именно александровское время, и он желал ясней разглядеть его.

Вот и нас в русском прошлом особенно интересует именно оно. И мы сожалеем, что наши предшественники, мышкинские просвещённые люди, текстуально не запечатлели всего, что знали и помнили о касательствах судьбы царя – всероссийского Хозяина – к жизни нашего края. Но… Но, может быть, мы не совсем правы?

Может быть, такие материалы ими были созданы и имелись даже в немалом числе? Во всяком случае, поводов для этого было немало, мышкинцы ведь не только принимали Александра Александровича в своём уезде, а многие из них присутствовали на различных событиях, связанных с его участием, проходивших в иных местах. Наши старые краеведы полагали, например, что А. А. Тютчев был в числе людей, неоднократно видевших высокого гостя, П. Н. Скрыпицын встречал его при въезде в нашу губернию и сопровождал до своей усадьбы, до города Мышкина и в пределах всей губернии. Они оба были высокопросвещёнными людьми и едва ли могли не коснуться тех замечательных событий в своей переписке с друзьями и близкими и в иных материалах. Мы уж не говорим о Фёдоре Константиновиче Опочинине, который непременно должен был отозваться на эти события.

К таким же материалам мог обратиться и ещё один мышкинец, весьма достойный внимания потомков. Это Алексей Ильич Пятунин. Именно он стал после Фёдора Константиновича предводителем уездного дворянства и пребывал в этой должности до 1884 года.

Что это за человек? Чин у него был скромный, всего лишь коллежский регистратор. Но его жизненный путь отчасти схож с опочининским. Пятунин не заинтересовался продвижением по чиновной лестнице, а обратился к учёбе в Лазаревском институте восточных языков. (Такой выбор высшего образования сам по себе уже интересен.) А что было далее?

А далее этот тридцатилетний дворянин возвращается в Мышкинский уезд, где у него имелось триста десятин земли, и значится мышкинским помещиком. Очевидно, он обладал неплохими хозяйскими наклонностями, потому что приобретает 682 десятины земли в Вологодской губернии и часть акций угличской фабрики Варгуниных. В тридцать четыре года он всё ещё холост, и 9 сентября 1881 года его избирают предводителем уездного дворянства. Конечно, он был и здешним почётным мировым судьей. Жил он в своей усадьбе Ростовцево Муравьёвской волости (недалеко от тютчевской усадьбы Знаменское).

Похоже, что свою судьбу он решил навсегда связать с нашим краем, потому что есть упоминания о его дальнейшем участии в здешней земской работе. В частности, в 1906 году он – гласный уездного земства. Но мы хотели сказать о другом. А, именно, о его личном участии в одном из важнейших событий александровской эпохи: Алексей Ильич Пятунин как предводитель мышкинского уездного дворянства присутствовал на коронации Александра III, и это присутствие не было эпизодическим. Алексей Ильич находился при всех коронационных торжествах с 15 по 23 мая 1883 года.

Вот такой свидетель и участник величайшего события тех дней едва ли мог не отозваться на всё виденное и знаемое в своих письмах и воспоминаниях. (Но где теперь, да и целы ли вообще, тогдашние дворянские усадебные архивы?! Жестоко не повезло даже тем из них, которые сперва и оказались, было, в государственных хранилищах. Мы упоминали о полном исчезновении из рыбинского архива большого фонда К. Ф. Опочинина и его родственников.)

Упоминали мы и о случайном спасении лишь жалких остатков Знаменского архива Тютчевых. Случалось нам рассказывать и о бесследно исчезнувших богатых библиотеках и архивах мышкинских дворянских усадеб. А потому стоит ли дивиться едва не полному отсутствию письменных сведений о встречах царственных особ? И всё же… И всё же…

И всё же, хоть удивления может и не быть, а глубокое сожаление остаётся. Как остаётся и желание что-то всё-таки разглядеть в сумерках былого. Желание безнадёжное?

А не скажите! Приезды Александра Александровича Романова на ярославскую землю могли отразиться (и отразились!) отнюдь не только в мышкинских записях. Например, его приезды в Рыбинск и Ярославль имеют несколько большее число письменных свидетельств. И для нас особенно интересны публикации, связанные с путешествием императора Александра III в Ярославль в первый год своего царствования. Они помогают представить не только ход событий, а саму атмосферу этих встреч. Разумеется, они как по своей официальной торжественности, так и по народной сердечности не слишком отличались от мышкинских.

А атмосфера большого события уже сама по себе драгоценна для историков. Как драгоценны и малые, казалось бы, второстепенные детали. И это хорошо понимали и наши далёкие предшественники. Послушаем, что об этом говорил А. Шевелёв, одним из первых начавший собирать сведения о царствовании Александра III. Свой труд он скромно назвал «Некоторые материалы к истории жизни и царствования Великого Государя Царя-Миротворца Александра III Александровича» (М., 1897).

И в этой своей работе он с глубоким уважением размышляет об избранной теме: «В настоящее время рано ещё, конечно, думать о написании полной и беспристрастной истории прошлого царствования, но с другой стороны, чувство восторженного благоговения к памяти Царя-Праведника, которое ныне владеет сердцами всех русских людей и разделяется всем просвещённым миром, побуждает нас интересоваться всеми подробностями, так или иначе относящимися к событиям царствования Государя Александра Александровича».

И автор разумно продолжает: «…множество таких мелких, на первый взгляд, но для русского человека весьма любопытных подробностей рассеяно по всем нашим журналам и газетам, где им грозит опасность не только ускользнуть от пытливого взгляда исследователя, но и погибнуть совсем, так как многие из таких изданий, в особенности газеты, сделались редкостью, а в скором времени могут сделаться и совершенно ненаходимыми».

Мы, право же, не напрасно привели такую обширную выдержку из размышлений (опасений…) Шевелёва. Она была довольно основательной уже и для своего времени, а сейчас эти опасения и совершенно справедливы. Волны времени, и ураганы российских социальных катаклизмов смели и сокрушили не только детали былой русской имперской жизни, а и саму грандиозную империю. Где уж тут было уцелеть таким малостям, как личные воспоминания или газетные упоминания…

И всё же… И всё же… Водовороты времени иногда (словно после гибели большого корабля) выносят на поверхность жизни какие-то обломки сообщений о прошлых российских веках. Такое случилось и с остатками сведений о царских посещениях ярославского края. Они касаются Ярославля и Рыбинска и в своём рассказе об александровском веке мы, наверное, не сможем ими пренебречь по двум существенным причинам. Первая такова, что в этих встречах принимали участие и мышкинцы (об этом упоминается). А вторая заключается в том, что сама народная атмосфера таких встреч была во многом вполне родственна, что в Угличе, что в Мышкине, что в Рыбинске или Ярославле. Потому нам и кажется важным обратиться к таким упоминаниям.

Кроме сведений чисто официальных, до нашего времени дошла и такая публикация как «Воспоминания очевидца о посещении Императором Александром Александровичем III г. Ярославля в 1881 году». Она интересна живостью и непосредственностью своего рассказа обо всём виденном и слышанном в тот день.

Автор сразу заявляет о своей сердечной растроганности и о сильном впечатлении от всего происходившего: «Живу шестой десяток на свете, не раз имел счастье быть очевидцем Высочайших посещений, но никогда не видал, да и не представлял себе ничего подобного этому посещению. Никогда не забуду этого глубоко затрагивавшего душу зрелища». И официальные материалы и упоминаемый нами очевидец внимательно прослеживают весь ход ярославского события, от самого его начала: «Наконец послышались издали и быстро разрослись раскаты несмолкающего “ура”. Точно искрой электрической дрогнуло всё существо ожидавших…»

Все письменные свидетельства об этом дне отмечают как общую радостную взволнованность встречающих, так и большую душевную простоту общения царской семьи и ярославцев. Простые и понятные слова говорил царь, просто и открыто общалась с людьми императрица, простые и душевные слова говорили встречавшие их люди.

Таким было даже и обращение к царственным гостям Владыки ярославского и Ростовского Ионафана. Никаких церковных славянизмов, никаких заумностей и книжных сравнений: «На долю жителей отдалённых от столицы городов редко может выпасть счастье лицезреть Тебя, Благочестивейший Государь и царственную семью Твою…», и Владыка завершил свое совсем недолгое и тёплое приветствие столь же краткими и простыми словами: «Твоё благоденствие составляет наше благоденствие и счастье».

В этой приветственной речи слова «Благочестивейший Государь…» не были данью официальному славословию. Александр III, в сравнении со своими предшественниками, действительно, был подлинно благочестив, и это восхищало иерархов Русской Православной Церкви. И слова приветствия Владыки Ионафана были сказаны от души, без глянца. Да и в целом среди русских людей, кроме разве что верхушки самой космополитичной аристократии, русский Царь оставался почти священным личностным воплощением Государства, озарённым Божиим благословением.

Это самое Государство ещё не было расшатано ни социальными беспорядками, ни революционной агитацией, ни интеллигентским нигилизмом. И ещё далеко было до страшного дня 9 января, когда правительством была расстреляна не столько рабочая демонстрация, сколько вера в царя – народного заступника.

Всё оставалось ещё в немалой мере спокойно и патриархально. И вера в царя-батюшку, и надежда на него, и восторг от встречи с ним ещё оставались в полной своей силе. Потому и общая взволнованность, и общая радость, и раскаты «ура» были искренними. (Кстати, это «ура» гремело везде, где видели царский пароход, а в Романо-Борисоглебске и под Ярославлем толпы народа с таким криком долго бежали за ним по берегу…)

Вспомним, как Александра Александровича встречали в Рыбинске, ещё в бытность его не императором, а только наследником. Позволим себе вновь обратиться к свидетельству «Писем о путешествии Государя Наследника…». Рассказывая о его ночлеге в Рыбинске, автор говорит о многочисленных пришельцах из ближних и дальних окрестностей этого города: «…многие из них провели ночь на улицах, ни одним криком, ни шумом не тревожа дорогого гостя, многие из них не имели, впрочем, и пристанища, потому что пришли из-за нескольких десятков верст. Здесь сошелся коренной Великороссиянин, собравший и скрепивший во едино нашу матушку Россию. Пришёл он из Мологи, из Мышкина, из Романова…»